Технарь

Уинслоу... Я люблю это место. Люблю так же сильно, как люблю мигрень, зубную боль или ощущение мокрого носка в ботинке. Тьфу ты, кого я обманываю? Я ненавижу эту дыру каждой клеточкой своего «среднестатистического» тела.

Кто вообще в здравом уме может испытывать теплые чувства к этому архитектурному недоразумению? Дети — цветы жизни? Если это так, то местные оранжереи давно пора сжечь напалмом, потому что в Уинслоу выращивают исключительно ядовитый плющ и плотоядные лианы. Маленькие выродки, населяющие эти коридоры, с радостью оспорили бы любой гуманистический постулат, а потом доказали бы, насколько глубоко вы заблуждаетесь, попутно обчистив ваши карманы.

Хотя... Можно ли подростка с заточкой в рюкзаке считать ребенком? Ушлые психологи ведь не зря придумали все эти возрастные градации, верно? Пубертат, гормоны, становление личности... Чушь собачья.

С другой стороны, если эти самые «психологи» хотя бы отдаленно напоминают мисс Фостер, нашу школьную жрицу ментального здоровья, то я бы поставил под сомнение не только их терминологию, но и само существование науки. Мисс Фостер самой нужен мозгоправ. А еще, пожалуй, экзорцист и крепкий мужик, но кто в здравом уме польстится на такое сокровище? Тучная, визгливая женщина сорока пяти лет, чья голосовая тональность колеблется где-то между скрипом пенопласта по стеклу и ультразвуком, недоступным человеческому уху, но прекрасно разрушающим нервные клетки.

Единственное, что удерживает меня от того, чтобы не выть волком, проходя мимо её кабинета — это осознание факта, что я, слава богу, не ученик. Мне не нужно сидеть на её еженедельных семинарах по «ментальному благополучию» и рисовать свои страхи цветными карандашами. Впрочем, ученики тоже не то чтобы ломятся к ней в двери. Здесь предпочитают решать проблемы иначе: в туалетах, за школой или в темных переулках.

— Мистер Куинлан! — голос вырвал меня из размышлений.

Я обернулся. Алан Глэдли. Наш «добродушный толстяк», учитель обществознания и, пожалуй, единственный человек в этом здании, кто еще не утратил способность искренне улыбаться. Или он просто идиот. Или очень хорошо притворяется.

Он стоял в дверях моего кабинета, сияя, как начищенный цент, в своем знаменитом цветастом свитере. На фоне облупившейся серой краски, которой были выкрашены стены (цвет, вероятно, назывался «Депрессия в три слоя»), этот свитер выглядел вызывающе ярко. Но если присмотреться — а я присматривался, ведь наблюдение моя вторая натура, — можно было заметить катышки, растянутые манжеты и пятно, которое не отстиралось после третьей стирки. Старый, поношенный свитер на старом, поношенном человеке. Все в порядке. Ничего не выбивается из общей картины увядания. Гармония энтропии соблюдена.

— Мистер Глэдли, — я кивнул ему, старательно избегая прямого зрительного контакта. Мой взгляд скользнул куда-то в район его левого плеча. Я привычным жестом поправил очки, которые, кажется, жили своей жизнью и постоянно пытались сползти на кончик носа. — Чем обязан?

Уроки закончились десять минут назад. Тишина в школе была обманчивой, словно затишье перед бурей, но мне было плевать. Все, чего я хотел — это телепортироваться домой, заварить дешевый чай и погрузиться в третий том «Марианских Войн Глубин». Довольно занятное чтиво, кстати. Мрачная фантастика про подводные цивилизации, бестселлер эксклюзивно этого мира. В своем прошлом я такого не помню, а значит, это один из немногих плюсов моей здешней «командировки».

«Так, стоп. Хватит думать о прошлом мире», — одернул я себя. Эти мысли — путь в никуда. Сейчас есть только Глэдли и его ожидание ответа.

— Мы с коллегами решили сегодня вечером сходить в бар, «Ржавый Якорь», знаете такой? Пятница все же, конец рабочей недели, — Глэдли улыбнулся еще шире, если это вообще было возможно. — Не желаете присоединиться? Посидим, расслабимся, обсудим новые циркуляры из департамента...

Очередная попытка интегрировать меня в коллектив. Социализация. Тимбилдинг в аду.

Мысленно я покачал головой. Бар — это переменные. Это алкоголь. Это шум. Это много пьяных, эмоционально нестабильных людей. Пьяные люди развязывают языки, совершают глупости и привлекают внимание. А внимание — это то, чего я избегаю как чумы. Мне нужен контроль. Абсолютный, тотальный контроль над собой и окружением. Я не могу позволить себе расслабиться, не сейчас, когда часовой механизм уже тикает.

Осталось всего полтора месяца. Полтора чертовых месяца, и я, если все пойдет по плану, наконец-то свалю из этого проклятого города. Бар — это ненужный риск. Это проверка на прочность, которую я могу не пройти.

— Простите, мистер Глэдли, — я изобразил на лице максимально скорбное выражение, сопровождая его тяжелым, болезненным вздохом. — С удовольствием бы, но... Доктор был непреклонен. Моя печень, знаете ли. Алкоголь мне категорически противопоказан, даже в малых дозах. Вынужден отклонить ваше предложение.

Ложь сорвалась с языка легко и гладко. Я практиковал её перед зеркалом.

— Ох, какая жалость, — искренне расстроился «компанейский» учитель, и уголки его губ опустились. — Ничего, здоровье превыше всего, я все понимаю. Берегите себя. Тогда... до понедельника, коллега?

— До понедельника, — кивнул я, мысленно выдыхая.

Сборы были отработаны до автоматизма, как сборка автомата у солдата-срочника. Школьный журнал — в нижний ящик стола. Ключ в скважину, два поворота, проверка — дернул ящик. Заперто. Никаких улик, никаких записей, ничего личного. Осеннее пальто из шкафа — серое, неприметное, сливающееся с асфальтом. Потрепанный портфель из кожзама в руки.

Щелчок выключателя, и класс погрузился в сумрак. Я вышел в коридор и направился к выходу, стараясь не задевать плечами редких отставших учеников, которые смотрели на учителей как на мебель.

На улице меня встретил Броктон-Бей во всей своей красе. Пятница, 12 ноября. Самый мрачный, серый, унылый и просто дерьмовый город на планете Земля (версия Бет) оправдывал свое звание на все сто процентов. Холодный ветер с залива пробирал до костей, неся с собой запах соли, гнилых водорослей и промышленного выхлопа. Небо затянуло свинцовыми тучами, готовыми вот-вот разрыдаться очередным кислотным дождем.

Я бросил последний взгляд на трехэтажное кирпичное здание Уинслоу. Оно напоминало тюрьму, и по сути, ей и являлось. С той лишь разницей, что в тюрьме охранники имели хоть какие-то права.

«Скучать не буду», — пронеслось в голове. Я развернулся и зашагал прочь, глубже кутаясь в шарф.

Мой путь лежал на стык Доков и Даунтауна. Серая зона. Не самое дно, но и до поверхности далеко. Здесь было опасно, но дешево. Близость к территории АПП (Азиатских Плохих Парней) щекотала нервы, но пока Лунг и его шайка не устраивали полномасштабных войн, жить можно было. Относительно.

Моя «крепость» представляла собой крохотную студию на втором этаже дома, который следовало снести еще в прошлом веке. Картонные стены обеспечивали эффект полного присутствия: я знал расписание дефекации соседа слева и график семейных скандалов пары справа. Окна были заклеены скотчем крест-накрест — не дань моде, а суровая необходимость в городе, где стекла вылетают чаще, чем меняется погода.

Внутри — спартанский минимализм. Старый пузатый телевизор, показывающий новости с помехами, продавленный диван и несколько стопок книг. Часть из них давно прочитана, и по-хорошему их стоило бы вернуть в библиотеку, но мне было лень.

Я бросил портфель на пол и подошел к зеркалу в прихожей. Из мутного стекла на меня смотрел неказистый персонаж в неказистых декорациях.

Джеймс Куинлан. 29 лет. Учитель алгебры и геометрии старших классов в старшей школе Уинслоу.

Что я вижу? Мужчина среднего роста, щуплый, с намеком на сутулость — профессиональная деформация от вечного сидения над тетрадями. Дешевая рубашка, купленная на распродаже «три по цене одной», скучные черные брюки, которые вечно висят мешком на заднице. Темное, усталое лицо с залегающими тенями под глазами, свидетельствующими о хроническом недосыпе. Серые, мышиного цвета волосы, вечно засаленные из-за высокой влажности воздуха в этом чертовом городе-порту.

Человек-невидимка. Апатичный, забитый бюрократией учитель, который бубнит материал себе под нос, пишет формулы на доске и никогда не смотрит ученикам в глаза. Ученики считают меня слабаком, скучным «NPC», декорацией, которую можно игнорировать.

И это идеально. Это именно то, что должен видеть любой сторонний наблюдатель.

Потому что на самом деле... Я пиздец как боюсь. Я в ужасе. Я просыпаюсь в холодном поту каждую ночь, потому что я знаю. Я знаю, где я нахожусь и что это за мир.

Червь.

Подростковый супергеройский роман? Ха. Три раза «ха». Если кто-то назовет это «супергероикой», я плюну ему в лицо. Это хоррор. Это постапокалипсис в замедленной съемке. Это место, где слово «надежда» — ругательное. Мир, где жизнь рядового гражданского стоит меньше, чем пачка сигарет. Мир, где люди с суперсилами — кейпы — это не спасители в ярких трико, а ходячие бомбы с часовым механизмом из травм и психических расстройств. Герои, злодеи — неважно. Они мрут как мухи.

А еще здесь есть Вестники Апокалипсиса, к счастью всего три, а не четыре, к несчастью сути это особо не меняет. Губители. Монстры, способные утопить города и континенты.

И вишенка на торте: через два года этот мир будет уничтожен. Величайший Герой планеты, золотой человек по имени Сын, решит, что эксперимент окончен, и начнет стирать человечество с лица мультивселенной.

И вот в такое «чудесное» место попадаю я. Обычный работяга из другого мира. Без суперсил. Без «Системы Геймера». Без божественного покровителя. У меня нет ничего, кроме базового знания канона, который я читал когда-то в прошлой жизни, и тела местного нормиса, чье имя в книге упоминалось от силы полтора раза.

Я попал сюда в конце августа. Просто открыл глаза, и я уже Джеймс Куинлан. Прежде чем я успел осознать масштаб катастрофы и прокричаться в подушку, начался учебный год. Меня поставили перед фактом: либо ты идешь на работу и изображаешь учителя математики, либо подыхаешь от голода под мостом, потому что сбережений у настоящего Куинлана было кот наплакал.

У меня был выбор. Теоретически. Свалить. Бросить всё, сесть на автобус и уехать в какой-нибудь Канзас. Найти тихий городок, который уже посещали Губители или «Бойня 9», и затаиться там. Жить тихо, как мышь, и молиться, чтобы пронесло.

Но здесь вступает в силу он. Цугцванг.

Положение в шахматах, когда любой ход игрока ведет к ухудшению его позиции.

Куинлан — это не просто статист. Это канонический учитель Уинслоу. Тот самый, который работал в школе в тот период, когда главную героиню этой истории — Тейлор Эберт — планомерно травили, унижали и ломали. Я — часть системы, которая закрывала на это глаза. Часть безразличного механизма.

Тейлор Эберт. Тихая, нескладная девочка с кучерявыми волосами. В начале января, сразу после зимних каникул, она должна пережить «триггер». Пробуждение сил. Троица малолетних сук — Эмма Барнс, София Хесс и Мэдисон Клементс — запрут её в шкафчике, наполненном использованными прокладками, тампонами и насекомыми.

Это будет худший день в её жизни. День, который сломает её и создаст Роя — кейпа, способного управлять насекомыми. Того самого кейпа, который в конечном итоге (пусть и ценой своей человечности) найдет способ убить Сына и спасти остатки миров.

И вот я стою здесь, в своей убогой квартире, и понимаю: мне не сбежать.

Если я сбегу сейчас, я создам «Эффект Бабочки». На мое место придет кто-то другой. Вдруг это будет хороший педагог? Вдруг этот «заместитель» окажется сердобольным человеком с обостренным чувством справедливости? Вдруг он заметит, что происходит с Эберт? Добьется её перевода? Исключения троицы?

Тогда Шкафчика не будет. Тейлор не получит сил. Не будет Роя. Не будет Скиттера. Не будет Хепри. Сценарий полетит к чертям. И через два года Золотое Утро наступит, и никто не сможет остановить Сына. Мы все умрем. И я, который так отчаянно хочет жить, умру вместе со всеми.

Чтобы спасти мир, я должен быть мудаком. Я должен быть тем самым равнодушным, слепым учителем, который позволяет подросткам уничтожать друг друга. Я должен смотреть, как девочку доводят до триггера, и ничего не делать.

Я в прошлом мире умер от рака. Медленно, мучительно. Я знаю цену жизни. И в этом мире, судя по всему, я умру от нервного срыва или язвы желудка, вызванной чувством вины.

Я снял пальто и повесил его на вешалку. Ткань была влажной и тяжелой, как мои мысли.

— Кхаа... — выдохнул я в пустоту квартиры, чувствуя, как напряжение отпускает мышцы, уступая место привычной усталости. — Наконец-то отдохну.

До января оставалось полтора месяца. Полтора месяца до того, как я смогу уволиться «по состоянию здоровья» сразу после Инцидента, когда моя роль в этом спектакле будет сыграна. А пока... пока мне нужно продолжать быть серым и унылым статистом. Жизнь продолжается, даже если ты знаешь дату конца света.

Мысли, тяжелые и липкие, как нефть, не хотели выветриваться из головы. Боясь за свою ментальную стабильность — тот единственный ресурс, который еще держал меня на плаву, — я даже не стал переодеваться. Прямо в рабочей одежде, пахнущей школьным мелом и пылью, я рухнул на продавленный диван, схватил книгу и жадно впился глазами в строчки.

Чтение. Мой персональный морфий. Чуть ли не единственная роскошь, доступная мне в этом мире, где каждый шаг может стать последним.

Я не могу привлекать внимания. Это моя мантра. Я не могу у себя дома зайти в местный браузер и вбить в поиск «Триумвират», «Сын» или «Губители», потому что в этом мире существуют алгоритмы, отслеживающие подобные запросы быстрее, чем вы успеете моргнуть. Я не могу вести дневник, выписывая воспоминания о каноне, потому что любая бумажка — это улика. Из-за этого детали сюжета уже начали стираться, ускользать, как сон поутру, и это пугает меня до дрожи.

Я не могу гулять по набережной, не могу заводить знакомства в барах, не могу даже лишний раз улыбнуться кассирше в супермаркете. Любое действие — это вибрация в паутине. А где-то там, в недосягаемых высях, сидит Умник-предсказатель в строгом костюме и шляпе, для которой каждый мой шаг виден как на ладони. «Путь к Победе» не терпит аномалий.

К счастью, раз за эти два с половиной месяца ко мне в дверь не постучали люди с каменными лицами и пистолетами с глушителями, я всё делаю правильно. Я — статистическая погрешность. Пыль под ногами истории.

Мысли о том, что мое абсолютное бездействие тоже может что-то сломать, я старательно гнал прочь. Я оправдывался тем, что серый, безынициативный учитель математики в городе, кишащем нацистами, наркоторговцами и суперзлодеями живущими на помойке, — это последний человек, на которого обратит внимание Всевидящее Око.

Осталось всего полтора месяца... Январь. Шкафчик. Триггер. И свобода.

Свобода, в первую очередь, для моей совести. Как только Тейлор окажется в той зловонной ловушке, мои полномочия как попаданца-статиста будут исчерпаны. Я умою руки, как Понтий Пилат, и покину этот проклятый город первым же рейсом. Пусть эта банка с пауками пожирает сама себя. Главное — я своим преступным бездействием спасу миллиарды жизней.

Так, уткнувшись в книгу, краем глаза поглядывая в пузатый телевизор и питаясь разогретыми в микроволновке полуфабрикатами со вкусом картона, я провел очередные выходные. У меня нет хобби, потому что хобби — это страсть, а страсть ведет к непредсказуемым поступкам. Я не занимаюсь спортом, ограничиваясь базовой ЛФК, чтобы спина не отвалилась раньше времени — внезапно похорошевший учитель может вызвать вопросы. Я ни с кем не спорю, ни с кем не дружу. Я — функция.

Понедельник, 15 ноября.

Еще полтора месяца. Шесть недель. Сорок пять дней.

Успокаивая себя этой арифметикой выживания, я с явной неохотой брел в школу. Что такое пара месяцев нервного ничегонеделания в масштабах вечности? Мне всего двадцать девять. Впереди вся жизнь. Главное — дожить до Золотого Утра где-нибудь в тихой глубинке, пересидеть апокалипсис в подвале с консервами и выйти в новый мир.

— Мистер Куинлан, можно выйти?

Четвертый урок. Алгебра. И мой худший кошмар, класс... Тот самый, в котором сконцентрировалась вся токсичность Уинслоу.

Я поднял взгляд от учебника, который служил мне щитом от реальности.

— Конечно, София. Иди, — кивнул я, стараясь, чтобы голос звучал максимально безучастно.

София Хесс. Призрачный Сталкер. Сломанный психически подросток, считающий себя хищником в человеческом обличье.

Она встала, лениво потянувшись, и направилась к выходу. Я напрягся. Ее путь пролегал мимо парты Тейлор Эберт. Сейчас начнется. Сейчас эта малолетняя садистка «случайно» заденет учебники Тейлор, бросит ей жвачку в волосы или просто отвесит унизительный подзатыльник.

Я краем глаза наблюдал за сценой, ожидая привычного ритуала унижения. Тейлор втянула голову в плечи, спрятавшись под капюшоном, её тело напряглось в ожидании удара.
«Давай же, — мысленно подгонял я Хесс. — Сделай гадость. Будь собой. Я немного мудак, да, но это ради всеобщего блага. Это ради спасения человечества».

Но то, что произошло дальше, заставило меня замереть.

София Хесс, высокая, спортивная, уверенная в своей безнаказанности, просто... прошла мимо.

Ни толчка. Ни едкого комментария. Ни брошенного свысока взгляда. Для неё Тейлор Эберт в этот момент не существовала. Она была не жертвой, а пустым местом, мебелью, молекулой воздуха.

Дверь за Софией закрылась.

Что, черт возьми, происходит?

Это выбивается из нормы. Это ломает сценарий. Если травля прекратится или ослабнет, если давление на психику Тейлор снизится хоть на градус... Шкафчик может не сработать. Триггер не случится или случится не так. Аномалия. Бабочка только что взмахнула крыльями прямо перед моим носом.

Голова привычно отозвалась тупой болью в висках. Школа — худшее место для анализа пространственно-временного континуума. Но вывод был один: мне нужно вмешаться. Мне нужно, чтобы Тейлор страдала. Мне нужно вернуть агрессию Хесс в привычное русло.

Я раздраженно выдохнул и начал постукивать пальцем по столешнице. Тук. Тук. Тук. Ученики за первыми партами напряглись, чувствуя смену настроения учителя. Обычно я не вызываю к доске без крайней нужды, но сегодня случай особый.

Когда дверь снова открылась и София, вальяжно покачивая бедрами, вернулась в класс, я натянул на лицо свою самую вежливую, самую «учительскую» улыбку.

— София, раз уж ты вернулась и полна сил, — начал я елейным голосом, — будь добра, выйди к доске. Уравнение сто семнадцать, страница сорок два. Продемонстрируй нам свои знания.

В классе повисла тишина. Хесс замерла на секунду, её глаза сузились. Она ненавидела, когда её выделяли не за спортивные достижения. С нескрываемым раздражением, граничащим с презрением, она вышла к доске. Маркер в её руках противно скрипел от силы нажатия.

Она начала писать, и я сразу увидел, что она плавает. Прекрасно.

Я ждал, пока она окончательно запутается в формулах, пока её раздражение не достигнет точки кипения. Когда она злобно фыркнула и опустила руку с маркером, я понял — пора.

— Неправильно, София, — я сокрушенно покачал головой, словно её неудача была моей личной трагедией. — Абсолютно неверный ход мыслей. Вижу, мои уроки проходят для тебя даром. К сожалению, это «F». Садись.

Я демонстративно вывел жирную двойку в журнале. Звук ручки по бумаге прозвучал как выстрел в тишине класса.

Оценки Хесс не волновали — её средний балл вытягивали спортивные достижения и страх учителей. Но публичное унижение? Удар по эго Призрачного Сталкера? Это должно было сработать. Сейчас она вернется на место, увидит сжавшуюся Тейлор и сорвет злость на ней. Идеальный план. Я — чудовище, но эффективное чудовище.

— Ха! — зычный, грубый смешок с задних рядов разорвал тишину. — Черножопая макака не способна на простую умственную деятельность. Ничего нового. Генетика, хули.

Класс замер. Даже воздух, казалось, стал гуще.

Курт Хауриц. Лысый, крепкий парень, будущий (или уже действующий) малолетний бандит Империи 88. Проблема, которую я игнорировал все эти месяцы. Обычно он сидел тихо, разрисовывая тетради свастиками и рунами, но, видимо, чистые страницы закончились, а чувство безнаказанности перелилось через край.

Лицо Софии исказилось. Это была не просто злость подростка, а яростью хищника.

— Чё ты сказал, лысый выродок?! — прошипела она, резко разворачиваясь. — Давно не пиздили?

Она двинулась сквозь ряды парт прямо к Курту, сметая на пути чьи-то пеналы. Её походка изменилась — это была походка бойца.

— Мисс Хесс! Мистер Хауриц! — я вскочил со стула, стул с грохотом отлетел назад. — Прекратите перепалку немедленно!

Мой голос проигнорировали оба. Курт уже вставал, ухмыляясь во все тридцать два зуба. Он ждал этого. Он хотел этого.

— Лидия, быстро за директрисой! Бегом! — рявкнул я девочке с первого ряда. Та кивнула и пулей вылетела из кабинета.

Директриса Блэквелл — единственная фигура в этом бедламе, которую боялись хотя бы номинально. Но пока она дойдет...

Я посмотрел на класс. Тейлор сидела, вжавшись в стул, и, кажется, с облегчением наблюдала, как гнев главной мучительницы переключается на другую цель. Черт, черт, черт!

Всё идет не по плану. Какая, к дьяволу, драка между Империей и Стражем? Это не вернет статус-кво, это приведет к неконтролируемым последствиям, к перестановкам, к хаосу! Мне нужно, чтобы София осталась в школе и продолжала свою «миссию» у шкафчика!

В очередной раз раздражённо вздохнув — кажется, это стало моим основным способом дыхания, — я бросился наперерез. София была уже в метре от Курта, её кулаки были сжаты до белеющих костяшек.

— Прекратить! Сядьте на места! — уже не своим голосом прорычал я, в несколько шагов оказываясь за спиной у Хесс.

Я попытался схватить её за плечи, отдернуть назад, сыграть роль авторитетного взрослого. Глупо. Очень глупо.

Я забыл, кто она. Я забыл, что пытаюсь остановить тренированного кейпа в состоянии аффекта своим дряблым телом учителя математики.

То ли инерция сыграла против меня, то ли рефлексы Софии сработали быстрее мысли, то ли я просто оказался слишком неуклюжим куском мяса...

Она резко дернулась, замахиваясь для удара по Курту, и её локоть по идеальной дуге встретился с моим лицом.

Хруст. Вспышка боли, ослепительно белая, как взрыв сверхновой.

Мир поплыл и накренился на сорок пять градусов. Я отшатнулся, хватаясь за глазницу.
Сквозь звон в ушах и пляшущие перед здоровым глазом искры я видел, как Хесс, даже не заметив этой «заминки», уже наносила удары по лицу Курта. Ухмылка с лица нациста исчезла мгновенно, сменившись кровью и удивлением, и он бросился в ответную атаку.

Блять. Блять. Блять!

Я привалился к ближайшему столу, чувствуя, как глаз начинает стремительно отекать.
Единственная, кого должна сейчас бить София, сидит на четыре парты позади и, наверняка, еле сдерживает улыбку, глядя на это шоу. Тейлор понимает, что в этой ситуации она в любом случае в выигрыше.

А я? Я в заднице. Я вмешался. Я стал участником.

— ЧТО У ВАС ТУТ ПРОИСХОДИТ?!

Громогласный голос директрисы Блэквелл заставил драку прекратиться почти мгновенно. София замерла с занесенным кулаком, Курт сплюнул кровь на пол. В дверях стояла Блэквелл, похожая на разъяренную валькирию в деловом костюме.

Её взгляд метнулся по классу и остановился на мне.

— Мистер Куинлан, — её голос упал до зловещего шепота. — Объяснитесь, пожалуйста. И... О, боги. Что это у вас под глазом?

Я убрал руку от лица. Пальцы были в чем-то влажном.

— Производственная травма, мэм, — прохрипел я, чувствуя, как пульсирует глаз. — Просто... педагогический процесс вышел из-под контроля.

«Как и вся моя жизнь в этом чертовом мире», — добавил я про себя