Темная энергия

Это не история, это черт знает что такое. Чертовщина какая-то, форменная. Судите сами.

Проводница отомкнула дверь купе ключом и откатила ее в сторону.

– Ничего не могу поделать, – сказала она с показным раздражением, не столько извиняясь, сколько объясняя ситуацию единственному пассажиру в купе, – у гражданина здесь билет. А других свободных мест нет.

И, обернувшись к стоявшему за ее спиной высокому молодому мужчине, указала, похлопав рукой по верхней полке:

– Вот ваше место. -- И тут же ретировалась.

– Не помешаю? – спросил припозднившийся пассажир, входя в купе и закрывая за собой дверь.

– Посмотрим, – ответил сидевший на нижней полке справа, спиной к ходу поезда, благообразный сухонький старичок. – Может, как раз наоборот. Хотя сегодня я ничего такого не планировал. Слова его прозвучали довольно странно.

– Что, вдвоем едем? – продолжил прояснять ситуацию вошедший. – Больше никого?

– Насколько я знаю, и вас не должно здесь быть.

– Я билет в кассе купил! – в ответе прозвучал вызов.

– Конечно, конечно! Где же еще покупают билеты?

Вошедший был, очевидно, музыкантом, о чем говорил кофр с гитарой в его руке. Не сильно потянувшись, поскольку рост позволял, он положил инструмент на третью полку. Сумку с вещами, явно немногочисленными, снял с плеча и кинул на свое место, в ноги. Освободившись от ноши, он присел к столу напротив старика, хлопнул раскрытыми ладонями по обтянутым джинсой ляжками и провел ими туда-сюда. Это действие он повторил несколько раз.

Поезд загрохотал колесами на выходных стрелках станции, вагон закачало, мужчина выглянул в окно, чтобы отследить стоявшую на переезде под дождем длинную вереницу машин. Налетевший звук зуммера резко возрос до максимума и в таком же темпе пропал позади, затих, – как и возникшие и отлетевшие фонарные огни. Продолжая глядеть в окно, мужчина пригладил руками длинные, до плеч, русые волосы, очень красивые, вьющиеся и густые. Едва заметная ранняя седина вида не портила, наоборот, вносила свой шарм, добавляла нотку солидности, как лишняя звезда коньяку. У него и борода была соответствующего качества, не большая и не благообразная, а как раз такая, какая приличествует рок-музыканту. Поверх клетчатой рубахи на нем красовалась кожаная жилетка, вся в заклепках, как доспех; шею отягощали штук пять тяжелых цепей с медальонами, на пальцах – перстни с черепами и каменьями. Весь металл – черненое серебро, кроме маленькой круглой серьги в левом ухе, та, само собой, золотая. Крупный прямой нос выдавался и нависал, как утес над морем, глубоко посаженные светлые глаза глядели с вызовом. В общем, вид он имел скорей свирепый, выглядел броско, довольно харизматично и, судя по всему, был весьма уверен в себе. Но конфликта не искал. Поэтому, обращаясь к старику, сообщил нейтрально-миролюбиво:

– Поехали...

Тот оторвался от пухлой книги в кожаном переплете, как показалось, рукописной, которую читал, держа на коленях, и тоже посмотрел в окно.

– Спасибо начальнику станции, – сказал он.

– А хоть бы и так! Билет есть билет, – опять занял оборону музыкант.

– Ну, раз так, давайте знакомиться. Можете звать меня Зиновий.

– А отчество? А то как-то неудобно, без отчества.

– Просто Зиновий. При моем роде деятельности отчество на репутацию не влияет.

– А какой у вас род деятельности?

– Скажем так: изыскания. Информационно-энергетические. Так что, не стесняйтесь, смело зовите меня Зиновий.

– Гы, – неожиданно уронил смешок мужчина. – В группе вас сразу бы Зиной окрестили.

– Можно и Зина, я не обидчивый. А вы что же, в группе играете?

– Разве не видно? Трэш-металл группа. Я на басу страдаю, вон же гитара лежит.

– Что, простите за гитара? Какой фирмы?

– Фендер Джаз Бас. А вы что, соображаете? В смысле, рубите?

– Наслышан, несколько. Джако Пасториуса любил слушать вживую... В свое время.

– Да ну?! Не может быть!

– Я вас уверяю...

– Завидую! Джако – величина. Звезда. Но вы не думайте, я не только на басу лабаю, я и пою, и аранжировки делаю. И музыку пишу, правда, пока еще никому не показывал.

– В таком случае, вас в группе должны называть Гловер?

– Совершенно точно, это мое погонялово. А откуда вы знаете?

– Ну, кое-что я все-таки знаю. Энерго-информационные опыты, помните? Пространство пронизано информацией, надо только уметь ее взять.

– Что же вы еще про меня узнали?

– Чуть больше, чем все.

– Например?

– Например, что в этом городе у вас женщина, поклонница и фанатка, вы подцепили ее после одного из концертов. Нечем было вечер занять – да и просто хотелось. Теперь она беременная, и аборт делать поздно. Вас эта ситуация не устраивает и удручает, поскольку давно имеется семья, законная супруга и двое сыновей погодков при ней. Группа ваша называется Ритуал, вы играете трэш-металл и изо всех сил пугаете слушателей, в основном малолетних, мистическим антуражем и придуманными ужасами. Завтра у вас концерт, на который надо во что бы то ни стало успеть. Но погода нелетная, самолеты не летают, поэтому вы решили добираться поездом. Но и на поезд, оказалось, билетов не взять, нет билетов, и пришлось вам обращаться к начальнику станции, который является другом вашего безвременно почившего от алкоголизма отца... О чем я забыл упомянуть?

Гловер, пребывая в замешательстве, минуты полторы молча взирал на попутчика. Потом таки нашелся, как ответить:

– Ерунда все это. И вообще, идите к черту, Зиновий. А я, если не возражаете, пошел спать. Перед туром хотелось бы как следует выспаться. Потом некогда будет.

– Валяйте…

Упираясь носками в задники, Гловер сбросил с ног остроносые кожаные полуботинки и ловко закинул свое сильное тело на верхнюю полку. Находясь к попутчику спиной, не видел, как тот поморщил нос, реагируя на резкий дух от его несвежих носков. Ну, дорожные обстоятельства, что поделать, бывает. Зато, улегшись на спину и поправляя под головой подушку, перехватил открытый и, как показалось, заинтересованный взгляд улыбающегося Зиновия. Подумал, что тот очень, почти один в один, похож на Шефа из Бриллиантовой руки. Любимый, кстати, фильм. Лицо такое же открытое, загорелое и с бородавками. Только во взгляде Зиновия и в его улыбке было что-то странное. Что-то как минимум настораживающее, чему подходящего слова он сходу подобрать не мог. Странный тип, подумал Гловер. И откуда столько всего про него вызнал? Черт! Из головы все не шел взгляд Зиновия. Прямо сказать, он внушал беспокойство, этот взгляд. Вдруг припомнился слышанная недавно страшилка, пьяная байка о том, как в такой же ситуации, в купе поезда некий старикашка насиловал попутчиков, вполне взрослых и крепких мужиков, то ли гипнозом заставляя подчиняться, то ли применяя некую колдовскую силу. Ну, это вряд ли, подумал он и покрутил на пальцах тяжелые перстни. Если что, бить буду аккуратно, но сильно. Да даже и не обязательно аккуратно. Вот в чем в чем, а в драке он за себя был спокоен. С теми мыслями и заснул.

Проснулся он резко, будто от толчка.

Он лежал на спине, почти не дыша и не слыша собственного сердца. В таком промежуточном, подвешенном состоянии он пребывал несколько долгих минут, пока тени сна, в сумбуре которых он барахтался только что, не рассеялись окончательно. Тогда он разглядел над собой пластиковый, в мелкую дырочку, потолок вагона и торчавшую из него никелированным крестом ручку управления вентиляцией. По плотному сумраку, заполнившему все выемки и углы купе, сообразил, что уже глубокая ночь. Вагон наполняла гудящая и стучащая тишина – так бывает только на железной дороге, особенно ночью, когда грохот состава и перестук колес не воспринимается, как звук, а как некий нулевой уровень, особое свойство пространства, сквозь которое несется поезд. Любой другой звук на этом фоне слышится отчетливо и ясно, но сейчас не было ни единого, только это грохочущее безмолвие. Тук-тук, тук-тук, тук-тук, пели колеса бесконечную песню дорог, полка раскачивалась, убаюкивая.

Гловер глубоко вдохнул и выдохнул протяжно, до дна, унимая поднявшееся от восторга жизни сердцебиение, и снова закрыл глаза, намереваясь-таки досмотреть прерванный сон. А если нет, можно любой другой посмотреть – все равно, все равно, все равно... И тут совершенно явственно ощутил, как будто его снова толкнули в плечо. Что за черт, удивился он, и, перекатив голову по подушке, осмотрел закорки. Никакого черта он за плечом, конечно, не увидал, зато наткнулся на устремленный навстречу ему взгляд и улыбку Зиновия. Очевидно, то и был искомый фактор беспокойства.

Старик сидел на нижней полке в том же точно виде, в котором оставил его гитарист, отправляясь ко сну, только на коленях теперь держал раскрытую книгу, которую, должно быть, читал при свете ночника. Да на застеленном фирменной салфеткой столе появились початая бутылка водки и блюдо с какой-то закуской.

– Не спится? – спросил Гловер. Чтобы произнести эти два слова, ему пришлось откашляться и сглотнуть облепивший связки комок слизи. Поморщился, припомнив ту дрянь, которой питался последние сутки.

– Я мало сплю, – ответил Зиновий. – Пустая трата времени.

– Да, – подхватил музыкант, – чем спать, лучше водки выпить.

– Водочку я люблю, – ухмыльнулся старик. – Но не всякую. Не позволяет крови загустеть, и давление поддерживает в норме. Присоединяйтесь!

Гловер хотел отказаться, даже рот раскрыл для этого, но вдруг шальная мысль мелькнула в голове, мол, а почему бы и нет? Рюмочка для сна совсем не помеха. И вообще, пить водку ночью в поезде с незнакомым попутчиком – самое рок-н-рольное времяпрепровождение. Короче, круто это. Поэтому он сказал:

– Не откажусь, – и, спустившись вниз, присел к столу. – По чуть-чуть, – зачем-то определил меру потребления и смутился, сообразив, что вот это как раз совсем не круто.

– Как скажете, – не стал настаивать на другом подходе Зиновий, но намекнул на его возможность: – Но, может, вам понравится, и вы передумаете. Я почему-то думаю, что да, понравится.

Он закрыл книгу и отложил ее на постель справа от себя. Потом взял бутылку, свинтил с нее пробку и наполнил до краев стоявшие на столе рядом две серебряные чарки. Надо же, сияет, как хрусталь, подумал про бутылку музыкант, однако разглядеть надпись на этикетке не сумел. А и какая разница – пожал он плечами. Как бы пожал. Понятно же, что ЭТОТ паленую водку употреблять не будет.

– Прошу! – предложил Зиновий, дополнив слово широким жестом угощающего. И первым взял свою рюмку. – Только не чокаясь!

– Почему?

– Не люблю! Да вы не бойтесь, не отравлено! Давайте! За встречу! – и первым пригубил напиток. Облизнул губы, смакуя, и, не выпуская стопку из пальцев, прижал ее к животу.

– Пейте, пейте! – напомнил он увлекшемуся наблюдением за ним Гловеру.

Тот и махнул рюмашку, лихо, до дна.

– Ну, как? – поинтересовался Зиновий. – Разве это не здорово?

– Здорово, – кивнул головой Гловер. Хотя было никак не здорово, а гораздо, гораздо лучше. Это было прелесть что такое! Нектар! Никогда прежде, несмотря на свой огромный опыт и приличный список питейных заслуг, не пивал он ничего, хоть отдаленно напоминавшее употребленный напиток. Ничего похожего!

– А теперь закусите балычком, – продолжал наставлять Зиновий. – Вот, вот. Берите прямо руками, не стесняйтесь.

Гловер послушно подцепил двумя пальцами кусок янтарно просвечивающегося мясца с оказавшегося тоже серебряным блюда и закинул его в рот. Медленно, один за другим, облизал пальцы. Закрыв глаза, опрокинулся в невероятный, небывалый фестиваль вкуса. Наслаждение. Впрочем, это слово казалось грубоватым и неточным для описания того, что он испытывал. Некоторое время он, замерев, ловил ощущения, пытался подобрать или даже сочинить подобающее слово, но не подобрал и не смог сочинить.

Когда он раскрыл, наконец, глаза и с блаженной улыбкой посмотрел на визави, в надежде, что тот уж точно должен знать, как это все называть, то наткнулся на знакомый взгляд Зиновия. Пристальный, холодный, недобрый. И уже не беспокойство вызывал тот взгляд, а транслировал прямую угрозу.

Гловер хотел возмутиться, и что-то сделать, быть может, сказать резкость, однако ничего подобного ему не удалось. Он уже плыл куда-то по волнам опьянения, в которых тонули все его опасения и страхи, – как и он сам, впрочем. Хотя, кое-какие собственные трезвые мысли в сознании еще продолжали возникать и звучать, но сил и, главное, воли, за ними следовать уже не было.

Зиновий внимательно следил за происходившей с басистом трансформацией. Когда ему показалось, что клиент дошел до кондиции, он приказал:

– Ну-ка, дружок, приоткрой окно. Не люблю, знаешь ли, когда воздух не свежий.

Гловер послушно поднялся и двумя руками потянул оконный блок книзу. Тот легко поддался, в образовавшийся просвет ворвался внешний мир, упругой ладонью толкнул музыканта в лицо, так что тот откинул голову и отшатнулся.

– Не так сильно! – вмешался в ситуацию Зиновий. – Немного, для вентиляции.

Гловер безропотно прикрыл окно, оставив сверху лишь щель сантиметров в пять, через которую забортный ночной воздух продолжал проникать в купе, но уже не так буйно.

«А ведь это он и есть, – стоя у окна вдруг сообразил басист. – Тот, который мужиков насилует...» Ой, как нехорошо ему стало! Живот подвело то ли от страха, то ли от предчувствия. Тело, даром, что было уже расслабленным, обмякло еще больше. Подумал, что от гипноза лучшее средство – пальцем в глаз гипнотизеру. Сжимая и разжимая кулаки, он медленно повернул голову и через плечо взглянул на старика попутчика. Как ему казалось, украдкой. Но напоролся на его неотступный взгляд и все ту же кривую улыбку.

Зиновий контролировал ситуацию. Он контролировал его.

Басист медленно, с разворотом, сел обратно на полку, положил свои большие, с мозолями на кончиках пальцев, руки на широко расставленные колени. Вымученно улыбнулся.

– Что, думаешь, кто предупрежден, тот вооружен? – спросил Зиновий почти ласково. И, цыкая, дернул крупной, с горошину, родинкой на правой щеке. – Не-а. Ничего тебе не поможет.

Гловер сжал кулаки. Почувствовал, что руки совсем слабые, но все равно сказал:

– Только попробуй.

Угроза получилась так себе. Не прозвучала. Зиновий улыбнулся еще шире, покивал.

– Именно это я и собираюсь сделать. Попробовать. А что ты можешь возразить?

– Не надо.

– Да не бойся, это не больно. Лучше сразу расслабься и получай удовольствие. Хоть какое.

– Не люблю я. Не хочу.

– Скажите, пожалуйста, он не хочет! А та девица, которую ты зарядил, которую обрюхатил, она что, хотела?

– Она сама пришла. К нам часто девки сами приходят. За этим, за тесным общением.

– Да, да, да. Но эта-то не за этим пришла, она еще маленькая была для этого. Но тебе как раз молоденького захотелось, тела, правда?

– Не сочиняйте! Что между нами было, про то никто знать не может, а, значит, ничего и не было! В записную книжечку занесите свои предположения, а книжечку спрячьте и никому не показывайте!

– Да все записано, не волнуйся. Все давно записано. Все и про всех. Я тебе просто выдержку зачитал, чтобы память твою освежить. Чтобы вспомнил, кто ты есть, и не ерепенился чрезмерно. Ну, хватит болтать. Как ни крути, а ты сегодня сам напросился, у меня и планов-то никаких не было. Думал, проедусь в одиночестве, поразмышляю о вечном. А тут ты со своими носками заявился. Ведь тебя в этом поезде быть не должно? Не должно. Однако же вот он ты, здесь. Проявил настойчивость и изобретательность, чтобы на этом месте оказаться.

– Я же на концерт опаздываю!

– Иногда лучше на концерт опоздать, чем успеть на что-то другое. Так что, не обессудь.

– Извращенец!

Зиновий усмехнулся в ответ и отхлебнул из чарки, которую все еще грел в руке. Потом облизнулся и отставил рюмку в сторону, на лежавшую рядом книгу в кожаном переплете – прямо сверху на нее и поставил. Освободив таким образом руки, он распустил пояс и расстегнул брюки. Гульфик на них, как заметил Гловер, был совсем старомодный, на пуговицах, которые, открывшись, заблестели округлостями, как бобы в стручке. По завершении подготовительного акта руки старик утвердил на постели, по бокам от себя, и, глядя исподлобья на музыканта, поманил механическим голосом:

– Иди-ка сюда.

Неодолимая сила потянула Гловера вперед. Ему показалось, что кто-то буквально схватил его за шкирки и поволок к старику. Не в силах противостоять, он сполз с полки и опустился перед Зиновием на колени. Единственное, что удалось ему противопоставить, так это изо всех сил упереться руками в край полки – экзекутору даже пришлось отдернуть свои.

Последний рубеж. Гнетущая сила его понуждала, сгибая, но он выкручивался, мычал сквозь стиснутые зубы и противостоял. Врывавшийся в открытое окно ветер холодил его спину, разгоряченную потную шею и затылок, и это обстоятельство было скорей в плюс, поскольку продолжало связывать гитариста с реальностью, не давало, уверовав, что это всего лишь дурной сон ему снится, опрокинуться в него окончательно.

Тут в области паха старика, до того прикрытой полами заправленной в штаны рубахи, что-то закопошилось, задвигалось. Найдя, наконец, щель, проход в складках ткани, на свет божий выползло нечто, при виде чего глаза у Гловера округлились от страха и удивления.

– Совсем не то, что ты ожидал увидеть, правда? – загоготал Зина.

Действительно, не то, хотя и на то тоже во многом походило.

Увиденное Гловером нечто было в локоть длиной и в руку толщиной, а цвет имело зеленовато-белесый, с разводами, в точности как брюхо у лягушки. Больше же всего музыканта озадачила головка этой штуки – или же то была голова, он не знал, что думать. Величиной с кулак ребенка и с толстенными, будто накаченными парафином, губами, которые постоянно двигались – таким макаром девицы разминают рот, чтобы сложить его в улыбку перед фотографированием. Глаз этой твари еще не хватало, мелькнуло у Гловера, однако и без них она, вихляя из стороны в сторону, безошибочно тянулась к его лицу.

– Сам, сам рот открой, лучше будет, – процедил уже явно возбудившийся старец.

Гловер, продолжая стискивать зубы и мыча, замотал головой.

– Ах, вот так! – удивился Зиновий. – Бунт! Придется прибегнуть к насилию. А хотелось бы, чтобы все свершилось по обоюдному согласию сторон.

Он возложил руку на затылок басиста и резко, с силой, не предполагавшейся в таком утлом теле, дернул его вниз. От неожиданности Гловер уступил и подался головой вперед, так что тварь уткнулась ему в лицо. Пахнуло тиной и еще какой-то нутряной мерзостью. И это были последние запахи, услышанные им этой ночью. Вся мокрая от слизи, головка стала елозить по его губам, пытаясь пробраться внутрь, но разжать зубы ей не удавалось.

Отыгрывая позицию, Гловер переместил правую руку. Как-то ему удалось, перекинуть ее поперек колен старика. Давя тварь рукой, он попытался отстраниться, и это ему в какой-то мере удалось. Но и тварь была не так проста. С неимоверной легкостью удлинившись, она впилась в нос музыканта, лишая его возможности дышать и перспективы выйти на сцену в ближайшее время. За губами у твари, как оказалось, прятались крепкие и острые зубы. Из прокушенного носа хлынула кровь, дышать стало невозможно, да и силы сопротивляться таяли. Короче говоря, надвигалась личная катастрофа. Тут либо без носа остаться, либо открыть рот и запустить змея внутрь. Что предпочесть? Вот то-то же. Гловер так и подумал: капец!

Шаря рукой по постели старика, он вдруг наткнулся на книгу, и тогда, повинуясь какому-то импульсу, схватил стоявшую на ней чарку и, не глядя, плеснул из нее водкой, стараясь попасть Зиновию в глаза. И, судя по реакции того, таки попал.

Старик отрывисто вскрикнул, глухо как-то, и схватился руками за лицо. При этом все, что у него торчало, угрожало и кусало, бросило кусать и тоже сжалось до первоначальных размеров.

Освободившись от челюстей твари и не ощущая более понуждающей силы, Гловер вскочил на ноги. С легкостью, надо сказать, он поднялся, разогнулся, как долго сдерживаемая пружина. Тут его слегка повело, видно, кровь в голову ударила, так что ему даже пришлось опереться на стол. Он несколько секунд оторопело смотрел на шевелящегося в паху у Зины змея, и тут сообразил, что сейчас попутчик придет в себя, и тогда пощады ему не будет. Недолго думая, он схватил со стола бутылку, одним движением свинтил пробку и вылил не менее половины содержимого Зиновию на брюки. Прямо на голову и шлепающие губы твари.

Эффект был куда больший, чем он ожидал. Видели, что бывает, если посыпать слизня солью? Здесь то же самое, только в десять раз сильней.

Змей моментально съежился, сделался с кулачок величиной, зашипел и покрылся пеной. Пены было невероятно, до удивления много. Зиновий схватился за причинное место руками и забился в судорогах. Широко раскрыв рот, он дышал, конвульсивно дергаясь, словно задыхается, а потом упал ничком на полку, лицом вниз. Он буквально вжимался в подстилающую поверхность, будто пытался таким образом унять или отвести от себя боль.

Это Гловер так думал, глядя на мучения Зиновия. Что делать дальше, он не представлял. Подумал было, схватить гитару и спрыгнуть с поезда, потому что иначе ему по любому пощады не будет. Когда Зина в себя придет. Бред какой-то! Все, что случилось – бред. И прыгать с поезда тоже бред. Тем более, с гитарой.

Но все было еще хуже.

Вдруг он увидел, как брюки Зиновия, сзади, по центральному шву, то ли разорвались, то ли раздались, то ли черт его знает, что с ними произошло, только там, где ничего не было, вдруг появился хвост. Темно-зеленый, чешуйчатый, с острым треугольным жалом на конце. Хвост пока был маленьким, но активно извивался и рос прямо на глазах, и вот это уже было серьезно.

– Ни х... чего себе! – не смог сдержать басист удивления.

Решение пришло мгновенно, и далее Гловер действовал импульсивно, как уже не раз этой ночью. Он рывком опустил окно вниз до упора, потом схватил Зиновия одной рукой за воротник рубашки, а другой прямо за извивающийся хвост, у его основания, так же рывком поднял с полки тело, благо был значительно больше болезного, и головой вперед, пронзая встречный поток, выбросил в окно.

В окно Зиновий прошел легко и безропотно, как карандаш в стакан, размер выхода, как говорится, вполне ему соответствовал. Но вот с хвостом случилась проблема. С этими хвостами всегда проблемы! Едва Гловер выпустил его, как тот моментально удлинился, вырос до ошеломительных размеров, изогнулся и, ударив басиста жалом по руке, уцепился им за раму. Гловер схватился за ручку и с силой придавил окно вверх. Закрыть полностью, однако, не получилось, жало застряло в проеме, в самом углу, и не позволило этого сделать. При этом на удары, давление и ущемление не реагировало.

А тут еще откуда-то взялась лапа. Вылетела из темноты и наотмашь ударила по стеклу. Впрочем, несмотря на грохот и звон, стекло не разбила. Зато просунула в оставшуюся щель в окне пальцы и стала давить вниз, на открывание. Лапа, как хорошо видел Гловер, хоть и была пятипалая, но человеческого в ней узнавалось только это. Если говорить прямо – нечеловеческой была эта лапа, чешуйчатая и с громадными загнутыми когтями. И вот эти когти впивались в дерево в полуметре от его лица. Что ему оставалось думать? Да, то он и думал – очевидное. Точней даже не думал, а чувствовал, что долго противостоять змею не удастся, и что, соответственно, конец уже близко.

Впрочем, сдаваться он не собирался, упирался изо всех сил. На сколько их могло хватить – другой вопрос.

И тут в ход событий опять вмешался случай.

По нарастающему звону Гловер понял, что приближается переезд. И когда звон достиг максимума, и вспыхнули огни, после тьмы заоконной ослепительно яркие. Музыкант инстинктивно прикрыл глаза, и вдруг почувствовал, ощутил по содроганию вагона, и звук услышал соответствующий, что произошел какой-то удар. Они словно налетели на что-то невидимое, вагон тряхнуло, а дальше он с трудом, но протиснулся в некий узкий проход, благодаря чему и хвост неведомой твари, и лапа ее исчезли из реальности, и окно, на которое Гловер продолжал давить снизу, наконец, захлопнулось.

Он отвалился на полку и долго не мог отдышаться. Так же долго ему не верилось, что все миновалось, закончилось. И уж конечно, не понимал, что произошло, благодаря чему у него появился и реализовался этот шанс на жизнь. Лишь несколько дней спустя, и то из газет, он узнал, что спасся благодаря разгильдяйству.

Переезд, на котором завершилось его противостояние с Зиновием, был нерегулируемым. То есть, световая и звуковая сигнализация – да, а шлагбаум – нет. Чем и воспользовался крановщик Афанасий, максимально близко поставивший свой кран к железнодорожному пути. То есть автомобиль стоял вполне себе на дистанции, но вот где находился конец стрелы, он видел не очень ясно. Впрочем, чуйка ему говорила, что нормально, пронесет, а чуйке он доверял на сто процентов. Он вообще-то подзадержался кое-где по делам, и потому торопился домой. Он хотел было даже перемахнуть переезд по-тихому, все равно ведь никто не увидит, но все же решил соблюсти правила, остановился. И в принципе угадал с расстоянием, просто не учел, что нечто неопознанное будет выходить за пределы габарита вагона. А кто в здравом уме может такое предполагать? Наверное, неопознанное тоже не предполагало возможности наличия крана на своем пути, так что встреча для статической и динамической сторон происшествия оказалась в равной степени неожиданной.

От удара по концевому блоку стрелы, кран развернуло по ходу поезда и опрокинуло набок. Афанасий в хоте вынужденного маневра практически не пострадал, хотя и был оглушен и напуган. Когда он выбрался из кабины машины, огни последнего вагона уже растаяли вдали. И это тоже было странно и удивительно. Ведь удар такой силы не мог не сказаться на ударившей стороне. Однако никаких следов разрушений – помимо опрокинутого крана – не было. Это что же, выходит, в поезде даже не заметили, чего наворотили?

– Ни х... чего себе! – подхватил и повторил возглас удивления музыканта Афанасий, когда, выбравшись из кабины, увидел последствия скоростного контакта. В голове стоял звон, а над покореженной фермой стрелы клубились какие-то темные сгустки, посему крановщик решил, что после всего случившегося у него поехала крыша. Ноги у него подогнулись, и он в бессилии опустился прямо на дорогу, сел и обхватил голову руками. А когда вновь открыл глаза и глянул на кран в надежде, что все ему привиделось, тут же убедился, что нет, не привиделось. Все так и было, кран лежал на боку, хотя ничего подозрительного в желтом свете ламп уже не клубилось, никаких сгустков и мельтешения теней. Обычный пустынный полустанок, ночь, небо, звезды. Тишина и бескрайность, хоть вой – никто не услышит. Афанасий и завыл, поскольку понял, что домой ему сегодня не попасть. Оставалось ждать утра и помощи.

В вагоне, как ни странно, тоже царила обычная ночная тишина. Откинувшись на полку и привалившись спиной к стенке, Гловер некоторое время приходил в себя, отдувался и прислушивался, однако ничто необычное или подозрительное не привлекало его внимание. Вагон спал, и это было довольно странно, поскольку удар, оторвавший тварь от окна, был ужасно сильным, его невозможно было не заметить. Однако же – ничего подобного. Вагон продолжал спать, как ни в чем не бывало, и видеть сны. Что-то здесь не чисто, думал Гловер. Впрочем, обуявший весь вагон мертвецкий сон был ему только на руку. С каждым мгновением поезд уносил его все дальше, и это означало, что его шансы выпутаться из передряги так же стремительно повышались.

Хотя, вполне вероятно, что все еще далеко не закончилось. Даже скорей всего так. Не может быть, чтобы такая сила легко сдалась и отступила. Ну, не так легко, положим. И все же, стоит ждать возвращения монстра. А пока следовало бы убраться в купе, и вообще замести следы.

Тут он замычал, ощутив, как резко заболела рука в том месте, где по ней ударило жало. Он схватился за нее, накрыл рану ладонью, но стало только больней, и вообще, он почувствовал – что-то с раной не то.

Морщась и постанывая, благо никто не слышал, и можно было без ущерба для репутации себя жалеть, он скинул кожаную жилетку и следом осторожно стянул рубаху. Подняв кверху локоть, переместил руку к светильнику – чтобы, естественно, лучше видеть. От увиденного оторопел.

Плечевой трицепс наискосок пересекала большая, сантиметров семь-восемь, рана. Довольно глубокая, видимо, была рана, однако теперь сказать о том наверняка невозможно, поскольку прямо из нее, густо и плотно, рос дикий черный волос. Настоящая звериная шерсть, жесткая, как проволока. Волос копошился, точно живой, и продолжал расти – видимо, именно этот процесс вызывал ту невероятную боль, заставлявшую Гловера страдать и стонать. А еще, от вида этого безобразия и непотребства его замутило – он быстро схватился за рот, опасаясь, что может не сдержать позывы.

«Что же делать? Что же делать?» – забился в голове трассер мысли.

Тут взгляд зацепился за оставшуюся, как ни удивительно, несмотря на все бушевавшие над ней страсти, стоять на столе бутылку водки. Вот оно! – толкнула распоясавшаяся интуиция. Он схватил бутылку и вылил остатки содержимого себе на руку, прямо на дикую шерсть. Руку обожгло так, что он едва не потерял сознание, но когда боль прошла, и в глазах просветлело, оказалось, что снадобье подействовало благотворно, волосы в ране шевелиться и расти перестали, и даже преобразились, превратившись в мягкую шерстку, как у мышки на спинке. Теперь рана походила на большую, полумесяцем, волосатую родинку, с которой, должно быть, можно как-то жить. Черт, подумал Гловер, вот на хрена оно мне надо?

Взглянув на бутылку, которую продолжал держать в руке, он присвистнул. Водка, судя по этикетке, называлась «Слеза ребенка». Интересно, где такую разливают? Вопрос совсем не праздный, однако, дополнительной информации на этикетке не нашлось. Гловер крепко задумался, но так и не понял, как связано название напитка с его странными свойствами. А свойства, как ни крути, странные, употреблять водку внутрь – это нектар, а наружно – форменная кислота или щелочь. Поболтав бутылку и убедившись, что она пуста, он с сожалением вернул ее на стол. А было бы не плохо сейчас рюмашку-другую опрокинуть, да.

Но прежде следовало замести следы.

Перво-наперво он достал из сумки пластырь и залепил укус на носу. Рана саднила, но была не такой серьезной, как казалось. После надел чистую рубашку. Старую, с разодранным рукавом, подумав, скомкал и выбросил в окно. Туда же отправил бутылку, а также серебряное блюдо с оставшейся закуской и обе чарки. Собрал постель старика и тоже выкинул. На плечиках висел костюм Зиновия, карманы его оказались пусты, поэтому и пиджак последовал навстречу ночи, без сожаления. Под полкой еще обнаружился большой фибровый чемодан попутчика, в него Гловер даже не пытался заглянуть – сразу вышвырнул в окно. Они как раз с грохотом преодолевали мост через неведомую широкую реку, кофр пролетел между мелькавшими фермами и исчез в гулкой темноте. Удачно получилось, решил музыкант.

Закончив приборку, он придирчиво осмотрелся. Осмотром остался доволен, никаких следов старика, и вообще, ночного происшествия, не осталось. Запах еще, правда, присутствовал, от водки и какой-то кислятины. Ничего, подумал, запах быстро выветрится, окно все равно до конца не закрывается почему-то.

Выглянув в коридор и убедившись, что тот пуст, он сходил в туалет и там привел себя в порядок. Вымыл тщательно с мылом руки, умылся, и все такое. Вернувшись, осторожно, чтоб не стукнуть, закрыл за собой и запер дверь.

Конечно, ведь была еще книга. Книгу старика он оставил намеренно, сунул ее под матрац, чтобы не бросалась в глаза если кто сунется в купе. Ничего не поделать, до зуда в ладонях захотелось разобраться, кто он такой, Зиновий, и чем, собственно, занимается. Или занимался, не важно. Все это было крайне интересно.

Он присел на место старика и со смешанным чувством стыда и любопытства взял книгу. Тяжелая. Толстая. Сильно потертый кожаный переплет. Ага, старинная. Он и не сомневался. Задержав дыхание, открыл книгу и прочитал выведенное на титульном листе готической вязью название: «Grimoire primi princeps». Блин, так сразу и не разберешься, подумал Гловер. Похоже, что попутчиком его был подручный дьявола. Если не САМ. Ну, нет, нет, насчет того, что САМ – это он хватил, пожалуй. САМ не стал бы с ним столько возиться.

Он закрыл фолиант и погладил переплет. Хорошая книга, нужная. Похоже, что жизнь его теперь изменится. Он уже даже видел кое-какие перемены, существенные перемены. Хватит, как говорится, жить кое-как, пора жить регулярно. А начать следовало бы с латыни, осваивать придется этот мертвый язык. Вот что там понаписано? Неужели нельзя было сразу – по-русски?

Он снял с верхней полки кофр с гитарой, открыл и посмотрел на гитару, раздумывая, как лучше все устроить. Потом вынул инструмент, завернув гримуар в полотенце, спрятал его в углубление под декой, вернул гитару на место и снова закрыл чехол. Получилось просто идеально. Кофр у него, надо сказать, тоже был старый, кожаный и потертый, так что, книге в нем должно быть хорошо, куда лучше, чем в том фибровом чемодане. Отправив гитару на прежнее место, он сам расположился внизу. Закинув ноги на противоположную полку и скрестив руки на груди, принялся ждать утра, уже, кстати, занимавшегося за окном. Но прежде еще потрогал сквозь ткань новоприобретение на руке, прислушался к своим ощущениям. Ничто, вроде, не беспокоило – в физическом плане. Молодой организм быстро восстанавливался, этого у него не отнять. А вот душа была смущена... Все-таки не каждый день, и не каждую ночь приходится сбрасывать человека с поезда.

И пусть Зиновий не совсем человек, а то и вовсе не человек, что это меняет?

Расправляться он с ним не собирался. И ничего не собирался, кроме как спать до утра. Но ему не оставили выбора. Он просто вынужден был защищать свою жизнь. Вот уж его самого – тот, который, – ни разу бы не пощадил. Так что, успокойся и забудь. Забей!

Что и сделал, насколько было возможно.

Утром перед прибытием на станцию проводница принесла билеты.

– Что у вас с носом? – сразу спросила она. – Вроде, вчера все было в норме.

– Брился, порезался, – нашелся с ответом Гловер.

Проводница посмотрела на его бороду.

– Нос бреете?

– Регулярно. Приходится. Имидж обязывает.

– Куда подевался ваш попутчик?

Вот, начинается, екнуло у Гловера сердечко.

– Понятия не имею! – ответил с равнодушным видом.

– А что, вы говорите, у вас с носом? Где повредили?

– Бандитская пуля.

– На вас напали?

– Вампир. У вас тут проходной двор для вампиров. Шастают туда-сюда по коридору всю ночь.

– Вампир, говорите? Ну, разве что, сумасшедший был.

– Почему сумасшедший?

– Да кто же в здравом уме с вами свяжется? Вы себя в зеркале видели?

– Вообще-то, видел. А что такое?

– Все эти цепи, черепа... Борода. Ужас!

– Главное, чтобы человек хороший попался.

– Вот это правильно. Так я не поняла, где ваш попутчик подевался?

– Да откуда мне знать! Я спал наверху. Когда проснулся, никого в купе уже не было. Так что... Сошел где-то.

– А, ну да, он предупреждал, что, возможно... Хотя, я тоже не видела, чтобы кто-то сходил. Ладно, значит, купе свободно. Будем считать, что.

Проводница ушла, и вскоре колеса загрохотали на входных стрелках на станцию. Поезд подкатил к перрону и остановился, Гловер продолжал сидеть, тупо глядя в окно. Он все соображал, и никак не мог решить, правильно ли вел себя с проводницей, не вызвал ли своими глупыми речами ее ненужные подозрения? А, с другой стороны, ну, вызвал, и что? Что это изменило? Все равно придется заметать следы, по любому.

В окно снаружи неожиданно постучали. Очнувшись, Гловер сообразил, наконец, что они уже стоят на станции, а снаружи на перроне какой-то молодой человек о чем-то у него спрашивает. Глаза какие-то тревожные, почти безумные, слов не разобрать.

Поднявшись, Гловер открыл окно.

– Мария, вы Марии не встречали? – спрашивал без остановки человек с той стороны.

– Нет, никакой Марии здесь не было, извините.

Человек внимательно посмотрел прямо Гловеру в глаза, точно сомневался в его словах, потом кивнул, соглашаясь, и перешел к следующему окну.

Как все странно, подумал Гловер, вздыхая. Он машинально подал раму вверх, и тут увидел впившийся в дерево длинный изогнутый коготь, который, очевидно, и не позволял окну полностью закрыться. Пошатывая из стороны в сторону, музыкант выдернул артефакт из рамы и прикинул его на ладони. Тяжелый, солидный, страшный. Отличный амулет из него получится, подумалось. И, кстати, он знал, кто смог бы достойным образом оформить коготь в серебре.

Сунув трофей в карман, он схватил кофр с гитарой, сумку и бросился к выходу. Вагон был уже совершенно пуст, проводница опять не контролировала выход.