Тёмная ночь

1952

С Днем Рождения самых молодых Ударников Четвертой Пятилетки

в нашем локомотивном депо!!!

Ровно двадцать пять лет назад, в прекрасном и солнечном довоенном городе, с самым советским, самым гордым именем “Сталинград” родились два брата, Николай Семенович и Анатолий Семенович Ёлкины.

Здоровыми родились близнецы, крепкими, в хорошую пролетарскую семью, где мама работала учительницей арифметики в школе, а папа был сначала рабочий, потом инженер и трудился на строительстве Сталинградского химкомбината, одного из крупнейших объектов, запланированных Первой Пятилеткой и успешно пущенных в жизнь. На огромном пустыре, заросшем крапивой и бурьяном, один за другим росли корпуса цехов, а неподалеку от молодого завода росли и братья. В свой срок стали они пионерами, потом и комсомольцами, учились на “хорошо” и “отлично”, активно участвовали в общественной жизни. Еще они были отличными спортсменами, гордостью своей школы и комсомольской ячейки. Значкисты ГТО и юные ворошиловские стрелки, они всегда помогали товарищам и у всех были на хорошем счету. Многие жители по улице Ленина до сих пор с теплом вспоминают вихрастых мальчишек, которые всегда были готовы принести соседям воды из колонки, поднести женщинам продукты из магазина, поиграть с одинокими стариками в шашки или шахматы у клуба.

Пришла война и в счастливой, яркой, нацеленной в будущее жизни советских людей настала ужасная пауза. В самый день своего четырнадцатилетия мальчики, Коля и Толя Ёлкины, вместе со всей страной услышали из громкоговорителя голос товарища Молотова, всё изменивший в миллионах наших жизней, в том числе и в сталинградском Химгородке. Советской Армии пришла пора отстоять страну, и уже в первые месяцы на фронт ушло больше 400 заводчан, включая Семена Игоревича Ёлкина, отца семьи. Но это не отразилось на работе важного предприятия - по призыву руководства и партийных органов квалифицированные рабочие руки фронтовиков заменили женщины и дети, многим из которых не было и 14 лет. Работали на комбинате и Николай с Анатолием, юные комсомольцы, помогая выпускать для страны продукцию оборонного значения.

Но война недолго оставалась вдалеке, пришла она в Сталинград, ударила по городу злобным, мощным кулаком гитлеровских танковых дивизий и авиации и разбила его в горящее крошево. До последнего оставшиеся жители строили фортификационные укрепления, пока не было принято руководством решение об эвакуации. Плоты и паромы переправляли людей на левый берег Волги, но жестокие фашистские асы не давали покоя - били пулеметы по беззащитным, испуганным женщинам и детям. К сожалению, там погибла и мама наших товарищей, Софья Ивановна, чудесная женщина, ставшая жертвой войны. Чудом спаслись ее юные сыновья, в меру сил трудились в тылу, а войдя в возраст, в конце войны, даже успели послужить в Советской Армии.

Но вот отгремели последние выстрелы, и в СССР и Европе настал долгожданный мир. Пришла пора братьям, прошедшим суровую школу жизни и войны, задуматься о своих чаяниях в мирное время, о том, какой вклад они могут внести в восстановление любимой страны. Мечтой Николая и Анатолия всегда был Ленинград - именно об этом городе, северном революционном сердце России, они много слышали от родителей в детстве, о нем читали в книгах и мечали увидеть своими глазами. Приехав, поступили молодые братья в железнодорожное училище, а окончив его с отличием, по распределению попали на работу в наше локомотивное депо и ударно трудятся здесь вот уже почти четыре года, без устали повышая показатели дисциплины и производительности социалистического труда.

Девушка печатает на машинке, чуть прикусывая нижнюю губу от усердия, хмурит густые брови, морщится, видимо слова не так, как хотелось, складываются. Обернувшись, вздрагивает, чуть не падая со стула - за ее плечом стоит молодой человек и, улыбаясь, читает с листа.

- Эй! - говорит она и прикрывает буквы руками, отмечая про себя, что каретка у буквы “о” совсем износилась и вместа кружка печатает полумесяц, стареющую Луну, скоро новолуние.

- Ну я, Женечка, зачитался, - говорит молодой человек со смехом в голосе. Он наклоняется, указывая на строчку, кладет руку на ее плечо - девушка вздрагивает, как от разряда тока.

- Только ты, я считаю, все же недостаточно творчески подошла к вопросу, недожала нашу богатырскую сторону. Что-то не упоминается, как мы совсем еще грудничками победили Чудо-Юдо, Соловья-Разбойника и еще какую-нибудь крупнокопытную нечисть. Или как Берлин вдвоем с братом брали, расчищая позиции для Советской Армии, голыми руками раскидывая басурман немецких. К тому же слог не совсем соответствует. Надо было еще былиннее и напевнее. Вроде как “ретивый конь под ним осержается, скачет выше дерева стоячего, чуть пониже облака ходячего”. Чувствуешь?

Девушка очень мило краснеет, неловко и неохотно высвобождая плечо из-под его руки. Заправляет за ухо локон. Волосы у нее плохо лежат, совсем не держатся в укладке, слишком пушистые.

“Как пух у утенка,” думает молодой человек. “Так и хочется погладить.”

- А я, Коля, не филолог, - говорит она с шутливой досадой. Они так часто препираются. - Была бы филолог - уж наверное бы в булгалтерии железной дороги не работала. Это ты… вы… универсалы. И швец, и жнец, и на дуде ты, Коля, игрец.

- А я, Женечка, не Коля, - говорит он и она вздрагивает и краснеет еще сильнее.

- Толик?

- А может я и Коля, как знать-то? - говорит он задумчиво и она, сердясь, берет со стола линейку и хлопает его по руке.

- Ну какая тебе разница-то? - говорит он вроде шутя, но смотрит на нее остро, будто испытывая. - Или есть уже разница, а?

Она не отвечает и он отводит глаза, забирает у нее линейку и постукивает ею по статье стенгазеты, как указкой.

- В общем давай правь. Не “двадцать пять лет назад”, а “давным-давно”. “В некотором государстве жили-были”. Или “жили-не тужили”.

- А вы не тужили?

Молодой человек задумывается, его лицо делается отстраненным, словно он вдруг не здесь, не с нею, не сейчас.

- Как же не тужить, - говорит он. - Времена сложные были. Все хоть иногда, а тужили. Потом война… Да и когда они, времена, легкие-то? И сейчас порою тужим, разве нет?

Женино лицо на секунду тоже делается строгой маской, очень взрослой, трагичной, неподвижной. О ком она думает? Кто к ней не вернулся? Отец? Брат? Или… она родом-то из Ленинграда, вся родня тут, в области. Кто блокады не пережил? Мама? Сестренка? Бабушка?

- Тужим, - говорит Женя после долгой паузы тоненьким, тихим голосом, будто бы и не своим. У нее красивый, глубокий голос даже когда она просто говорит, а уж если запоет…

Молодой человек отступает от нее на шаг, прохаживается по бухгалтерскому кабинету, рассеянно поднимая со стола до дырокол, то карандаш и тут же кладет обратно. Откашливается.

- Но ты, Женя, однако, мастер журналистского расследования. Исподволь, понемножку, мимоходом столько из нас всего вытянула, аж на целую статью хватило. А мы языки-то и пораспустили. Истинно говорят мудрецы: “Болтун - находка для шпиона”!

- Фу, ну что ты несешь-то? Какой я шпион?

- Я серьезно, Жень - хорошо ты нас разговорила-то, мы и не заметили. Тебе бы на журналистике учиться, а не тут расход по солярке и мазуту подбивать. Садилась бы сейчас интервью брать у знаменитого театрального режиссера например.

Он закидывает ногу на ногу, слегка выпячивает зад, складывает губы бантиком и затягивается карандашом, как сигаретой в мундштуке. Хлопает ресницами.

- Расскажите, как вы пришли к такому творческому успеху?

- Дурак! - говорит Женя с досадой. Смотрит в сторону, вздыхает.

- Ну вообще-то, знаешь ли, я хотела. И даже пыталась. Готовилась. Но не поступила. А мама уже болела сильно, сестра к нам вернулась с младенцем, там с мужем у нее все очень плохо вышло. В общем надо было помогать, а у меня в школе оценки были хорошие, я техникум экстерном закончила. Ну и вот, работаю…

Молодой человек краснеет, перестает дурачиться.

- Ну прости, я ж не знал. Прости, Жень… Ну спроси у меня что-нибудь этакое, неловкое, личное. Как на духу отвечу… ну, постараюсь.

- Ну, учитывая, что я вот даже сейчас не знаю, кто ты есть, Коля или Толя, расскажи же мне страшную тайну, как вас в детстве различали? Мама с папой или там соседи?

- Коля я, - говорит он быстро. - Николай Ёлкин, собственной персоной. Прости, Жень, дурной я бываю…

Она складывает руки на груди, строго смотрит, но чуть улыбается уголком рта. Отходчивая.

- Мама с папой всегда знали, никогда нас не путали, будто на нас значки с именами всегда висели. Или татуировки на лбу. Глянут - и знают, кто, даже издалека. А соседи различали нас… да никак. Кто-то по фамилии звал всегда “Ёлкин” мол, какая разница, который. Или звали “эй вы”. Старушка одна была нашей соседкой, бывшая медсестра, ух, нрав у нее был - вся улица во фрунт вставала. Но добрая при этом, хорошая была Илона Михайловна. Она нас звала “колики-толики”. Вроде как, знаешь, “эники-бэники”.

- Ели вареники?

- Ага, с картошкой. А летом - с вишней, знаешь у нас там какая вишня в Поволжье? Ах! До сих пор скучаем по ней, тут-то не вызревает…

Он на секунду задумывается, вспоминая, вздыхает. Она смотрит внимательно, зачаровано, на минуту допущенная в чужое далекое детство. Берет ручку, чтобы записать что-нибудь интересное, дополнить статью, но, задумавшись, просто рисует на бумаге звездочки и человечков.

- А вот был у нас такой хулиган, Федька Фукин, года на три нас старше, сильно нас не любил. Придумал нас “котоликами” называть. А всем и понравился этакий каламбур.

- Нехитрый.

- Ну куда уж… Так нас и звали все потом. Все время этот Фука нам гадости делал. А в сорок четвертом погиб геройски, когда Вислу форсировали, грузовик перевернулся, Федька десять товарищей спас, а сам утонул. В газете про его подвиг писали. А он ведь воды боялся сильно, в Волге не плавал, даже летом, в жару, а мы жили от реки близко…

Дверь приоткрывается, в кабинет заглядывает молодой человек, как две капли воды похожий на первого.

- А, вот вы где, - говорит он, хитро прищуриваясь. - О брат мой Толик, а я тебя везде ищу!

Женя ахает, смотрит на первого укоризненно. Тот грозит брату кулаком.

- Хватит, Толь. Не путай Женьку больше сегодня.

Толя заходит, улыбаясь, проходит к окошку.

- Ладно, - говорит. - Сегодня больше не буду. Но за завтра совершенно не могу ручаться. И вообще - чего вы тут сидите-то? Пятница, рабочий день закончен. В кинотеатре опять дают трофейного “Тарзана”. А также новую поучительную ленту “Сельский врач”. Пойдемте? Жень, я тебе газировки куплю! В понедельник получка и я могу быть щедрым, как самый распоследний буржуазный Ротшильд!

- Мне надо стенгазету закончить, - говорит Женя. - Вон Коле статья моя не понравилась.

Близнецы одновременно говорят “Не может быть!” и “Понравилась, чего выдумываешь!”

Женя задумчиво на них смотрит, крутит в пальцах ручку.

- Ну вы вообще в детстве думали, что вы какие-то особенные? Что из вас вырастут молодые воины и герои труда например?

Братья быстро переглядываются - приподнятая бровь, тень полуулыбки, мелькнула и нет, будто одним взглядом одинаковых серых глаз они что-то между собою обсудили.

- Нет, конечно, - говорит Коля.

- Мы всегда знали, что мы самые обычные дети.

- Простые советские ребята.

- Хотя и очень хорошие.

- Да, обычные отличные парни.

- С такими любая девчонка была бы рада в кино пойти, особенно на такую драматическую ленту, как “Сельский врач”.

- Или на “Тарзана”.

- Но не эта, кажется.

- Да ну, брось, неужели ей неинтересно, как выпускница мединститута едет по распределению в сельскую больницу? Не может быть!

- Или как голый мужик по лианам скачет и себя в грудь колотит!

- Женя! Тебе неинтересно? Ты чего там на обрывках записываешь?

- Она написала “самые обычные советские дети”.

- Да, это мы. Были. Когда-то.

- Самые обычные.

- Самые-пресамые.

- Вот полсвета обойдешь, а таких обычных как мы, не повстречаешь.

- Пустомели вы, - говорит Женя, зевая. Выкручивает из машинки лист, заправляет новый. Начинает было печатать, потом машет рукой.

- Слушайте, не буду. Нормальная статья получилась. А я устала. А в понедельник баланс сводить.

- Конечно не перепечатывай. Хорошо ты про нас написала, Жень.

- Да и кто ее читать будет, стенгазету ту твою?

- Ну спасибо, - говорит Женя обиженно. - Я всю неделю ее делала после работы. Печатала, резала, клеила…

- И твой героический труд заметен в каждой букве! Ну что, в кино идем? Полчаса топать между прочим, а начало сеанса - через сорок минут!

- И еще надо мороженого купить, - кивает ему брат.

- А пойдемте, - вдруг решает Женя, поднимается, снимает со стула кофту. Братья дергаются - подать ей одежку, поухаживать за девушкой, но она, не замечая, передергивает плечами, вешает кофту на руку и направляется к выходу.

- Ну? Вы идете? - говорит она от двери.

Скучная, пахнущая чернилами, бумагой и мазутом, крашеная в присутственный зеленый цвет комната остается пустой. За приоткрытым пыльным окошком доцветает сирень, о чем-то чирикают вечерние, усталые и довольные жизнью птахи. У них был долгий, теплый, бесконечный летний день.

Ветерок сквозит в окно, прогуливается по кабинету, сбрасывает на пол клочок бумаги, на котором аккуратным круглым почерком написано “самые обычные…”