Тёмная сторона света

– Паша! Паша! Он падает! Лови! – звук приглушённый, размытый, словно издалека, на фоне сладких и тягучих, как мёд, женских голосов с клироса. Затем темнота. Серая, неполноценная, будто в туалете, где через узкую щель под дверью пробивается тусклый свет. После – слепящая белизна больничной палаты, негромкий разговор в три голоса, из которых два мужских и один – женский, два знакомых, а третий – посторонний. Женский периодически громко тянет носом воздух, часто и нервно дышит. Отяжелевшие веки и снова забытье, без снов и тревог.

Вот и всё, что я помню о своём первом и на тот момент последнем посещении православного храма. Мне тогда было без малого пять лет. Вспоминать особо не хочется, но аллергологи и психологи всегда просят вспомнить, и я рассказываю одну и ту же историю, хронометраж и эмоциональную окраску которой за долгие годы отработал не хуже, чем актёр с многолетним стажем – постоянную роль. Учитывая, что зовут меня Пётр Павлович, а друзья – попросту Палыч, или «Пэпэ», нетрудно догадаться, кем был тот Паша, и чей женский голос всхлипывал в больничной палате.

Тогда случился первый мощный приступ. С тех самых пор аллергия стала моим верным и неотступным спутником. Она несла с собой горе и переживания, сначала для моих родителей, не спавших ночами, таскавших меня по многочисленным врачебным кабинетам и тративших сотни тысяч денег на дорогостоящие лекарства и программы реабилитации, а затем и для меня, студента химбиофака и работника биотехнологической лаборатории при НИИ имени Ю.А. Овчинникова. Сверхъестественными успехами ни в учёбе, ни в работе я похвастать не мог, зато с лёгкостью удивил бы любого фармацевта постоянно носимым запасом антигистаминных, гормональных и гомеопатических препаратов, набором которых можно было запросто вылечить небольшую группу жителей посёлка крайнего севера. Ну, и конечно, я всегда имел начатый курс терапии у именитого аллерголога или психолога, многие из которых повторялись и неизменно удивлялись, почему их курс в прошлый раз не привёл к нужному результату, хотя рекомендации у них более чем приличные. Что должно означать слово «приличные», полагаю, не понимали до конца даже они, но все как один возмущались по поводу моего повторного обращения. Не удивлюсь, если они периодически созванивались между собой и обсуждали, что, мол, «а к тебе опять этот Пётр Павлович заходил? Ну, да, не удивил. И что ты обо всём этом думаешь? Я считаю, психосоматика. А я полагаю, идиотика. Ха-ха-ха».

Вот и сейчас я сидел в светлой, выкрашенной в различные оттенки синего приёмной не знакомого мне доселе психолога (а их у нас в городе не так уж и много, как выяснилось), о ком отзывов в интернете не публиковалось, сарафанное радио молчало, но рекламный проспект, оставленный в моем почтовом ящике, обещал сказочное избавление от всех зависимостей и внешних проявлений внутреннего раздражения (а я, на тот момент уже вдоволь наобщавшись со специалистами, имевшими «приличные» отзывы, прекрасно понимал, что аллергия – не что иное, как то самое проявление того самого раздражения).

Я лихорадочно рылся в сумочке с лекарствами, так как горло начинало саднить, а на глаза наворачивались слезы. Высыпав из нужного пузырька пару таблеток на ладонь, я вынул из бокового кармана рюкзака бутылочку с водой и тремя большими глотками запил лекарство. Через несколько минут симптомы ослабели. Действовал эффект плацебо или нет, меня абсолютно не волновало. Я пытался избежать того чудовищного состояния беспомощности, когда воздух в лёгкие проталкивается только ценой неимоверных усилий, из всех отверстий на голове сочатся всевозможные жидкости, глаза опухают и лезут вон из орбит, а кожа под волосами зудит так, что хочется содрать скальп ногтями. Я был готов глотать что угодно, хоть кошачье дерьмо, медленно разжёвывая и перемалывая во рту каждый комочек, лишь бы держаться подальше от приступа.

Успокоившись, я огляделся.

Крохотная комнатушка с одним окном, закрытым рулонной шторой, свежим, ещё пахнущим лакокрасочными материалами ремонтом и одиноким новеньким креслом, обитым дешёвым кожзамом. Справа от кресла – дверь в кабинет. «Доктор Ф. Проскурин», говорила табличка, выполненная в тех же сине-голубых тонах.

«Фёдор?» – подумал я и понял, что знаю не так много имён на букву Ф. «Феликс? Фома? Федот? Феодосий, в конце концов?».

Дверь распахнулась настолько внезапно, что я вздрогнул и машинально прижал к груди рюкзак. На меня смотрел долговязый худой мужчина в медицинском халате, белоснежно седой, но без морщин на лице. Седина контрастировала со смуглой, почти коричневой кожей, на кончике носа висели очки-полумесяцы. Доктор бросил взгляд на мой рюкзак, хмыкнул и сказал мягким вкрадчивым голосом:

– Добрый день, Пётр. Вы ведь Пётр? – я кивнул. – Очень приятно. Доктор Фаниль Проскурин.

– Фаниль? – переспросил я, довольно поздно осознав, что это было невежливо.

– Имя татарское, досталось по линии матери. Неинтересная история. Прошу вас.

Он жестом пригласил меня войти.

Кабинет не превосходил приёмную по размерам. В нём помещался шкаф с книгами, кресло доктора, небольшой журнальный столик со стеклянной крышкой и традиционная кушетка для пациентов. Окон кабинет не имел, мощные лампы на потолке ярко освещали помещение, у кресла стоял торшер с ярко-красным абажуром. В воздухе витал незнакомый аромат. Я оглядел кабинет и, не заметив следов арома-лампы или дощечки для курения благовоний, демонстративно втянул ноздрями воздух.

– Что-то индийское?

Проскурин улыбнулся.

– Почти. Шри-Ланка. Чем дальше на юг, тем жарче. Тем качественнее травы.

Я уселся на кушетку.

– Просто у меня аллергия, – произнёс я привычным извиняющимся тоном, всё так же прижимая к груди рюкзак, – так что... трудно сказать, как организм отреагирует на непривычные запахи. Первый приступ был вроде как из-за ладана. Но лекарства у меня с собой, – остановил я попытку доктора вставить слово. – Не переживайте.

Психолог вновь одарил меня широкой улыбкой.

– Поэтому вы и здесь, правда? Уверен, мы разберёмся, что к чему.

Держался он подчёркнуто прямо, даже чопорно, все движения отточенные, но плавные. Говорил доктор так, словно текст заготовлен заранее и заучен наизусть. Своими манерами Проскурин напомнил мне Бэрримора из советской версии «Шерлока Холмса» в исполнении Александра Адабашьяна, и мне с трудом удалось подавить улыбку.

Он извлёк из шкафа планшет с листом бумаги, опустился в кресло, достал из нагрудного кармана ручку.

«Рассказывайте», – подумал я.

– Рассказывайте, – произнес доктор.

И я рассказал.

Когда анамнез и история болезни закончились, Проскурин задал несколько уточняющих вопросов и задумался. Пока он, хмурясь, чертил что-то на листе бумаги, я пялился на календарь, приколотый к боковой стенке шкафа, и думал о том, как же я устал от всего этого. Таскать с собой медикаментозный запас сельского фельдшерского пункта и расходовать полтонны бумажных салфеток в месяц. Прерывать встречи с друзьями в самый неподходящий момент и не иметь возможности повстречаться с девушкой, потому что всегда может случиться отёк Квинке, и всегда могут быть красные пятна на коже и воспалённые глаза и много чего ещё, не украшающего мужчину во время свидания.

– Пётр, – спросил доктор, – скажите, а чем вы занимаетесь в свободное от работы время? Хобби? Увлечения?

Я пожал плечами.

– Да ничем особенным, собственно. Пару лет назад вступил в поисковый отряд «Лига Спас», помогаю в поисках пропавших людей. Подвизался собирать корм для бездомных животных. Тех, которые в приютах живут, знаете? Временами бываю в домах ветеранов, там работы всегда хватает.

– Аллергия ваша не мешает этим занятиям?

– Ну, как сказать... Она всегда всему мешает, если честно, но там я хотя бы чувствую себя нужным, важным и полезным.

– Вы ловите кайф от волонтёрской работы?

– Кайф? Ну, думаю, да, кайф – это подходящее слово. На душе так спокойно становится, знаете? Внутри спокойно, а снаружи – льёт. Если вы понимаете, о чём я.

Проскурин почесал переносицу и поправил очки, пристально глядя на меня. Его серые глаза будто пытались прокрасться вглубь моего сознания и что-то там увидеть.

– Что ж! – воскликнул он, хлопнув себя по коленке. – На сегодня, пожалуй, всё. Вам – домашнее задание. В следующий раз, когда станете выполнять волонтёрскую работу, отследите, как ведёт себя аллергия: усиливается или нет, в чём именно проявляется, когда успокаивается. Через неделю я жду вас и тогда уже смогу предложить вам варианты решения проблемы, если вы, конечно, будете к ним готовы. Благодарю за откровенность. С вас две тысячи, деньги можете перевести по номеру телефона.

– Спасибо вам, – буркнул я и выскочил из кабинета.

Не успел я доехать до дома, как на сотовый пришёл сигнал: сбор поисковиков на посту ДПС на выезде из города в сторону Владивостока через два часа. Отличный способ сразу выполнить домашнее задание, не откладывая в долгий ящик.

Переодевшись в форму для лесных поисков и сунув в рюкзак полбулки хлеба, шмат колбасы и термос с чаем, я вызвал такси и уже через тридцать минут был на месте сбора.

Волонтёры прибывали. Увидав в толпе Олю Грушевскую, нашего бессменного руководителя, я махнул ей рукой. Оля, невысокая брюнетка со стянутыми в тугой хвост волосами и постоянно смеющимися карими глазами, одетая в идеально подчёркивающую её фигуру камуфляжную форму, широко улыбаясь, протиснулась ко мне и приобняла, коснувшись моей щеки своей.

– Прости, не успел побриться, – ляпнул я первое, что пришло в голову.

– Забей. Спасибо, что приехал. Смотри, вот ориентировка, мальчик, десять лет, пропал во время отдыха с семьёй в районе Хора, ушёл из лагеря и не вернулся. Эмчеэсовцы дают нам автобус, от них ещё будет вертолёт, но это не сразу. Чесать будем от сих, – девушка уложила поверх ориентировки карту и провела по ней пальцем, – до сих, так что вбей сразу себе точки в навигатор. Людей расставлю там, на месте. Как, кстати, твоя аллергия? Справишься?

– Оль, да норм всё, как обычно. В лес зайду и потечёт, там ведь растения всякие, ты знаешь. Но у меня, – я приподнял рюкзак, – лекарства все с собой, не помру. Мне нравится работать с тобой... с вами. С вами, да.

Оля ослепительно улыбнулась, хлопнула меня по плечу и отошла встречать прибывающих волонтёров.

К месту начала поисков добрались через час. Солнце давно перешло во вторую половину своего дневного существования и начало удлинять тени. Ночной поиск обычно не приносит много результатов, но чем раньше начать искать, тем больше шансов, что потеряшка не уйдёт далеко.

Выстроившись, пошли цепью. Дима Трегубов, наш почти штатный кинолог, как обычно, привёз своих потрясающих овчарок Эльзу и Сэма, и собаки, изучив вещи ребёнка, бесшумно и деловито рванули в лес, волоча за собой хозяина.

Как и ожидалось, нос потёк сразу, ноздри запульсировали. Все лесные запахи стёрлись. Глаза стали слезиться, кожа под банданой зачесалась. На ходу я достал таблетку и запил её. Укол был бы эффективнее, но жаль тратить на него время. Голова начала шуметь, однако это не мешало мне периодически сверяться с картой и вовремя отвечать на перекличку от товарищей справа и слева.

Солнце катилось к закату. Лес окрасился в темно-синие оттенки, лишь рыжий огонь полыхал в кронах деревьев, за которые ещё цеплялись лучи уходящего светила. Где-то в вышине родились и понеслись над нашими головами отрывистые, как военные команды, крики кукушки.

В начавших сгущаться сумерках и под действием тумана в голове я не заметил, как выскочил из чащи на поляну. Она являла собой почти правильный круг около тридцати метров в диаметре, в самом центре которого высился высокий узкий конусообразный камень, заросший мхом. В отсутствие достаточного света он показался мне каким-то глубоким, как бездонная яма, будто художник, будучи не в настроении, вылил на палитру и смешал все тёмные краски, отдав предпочтение чёрному цвету.

Вытерев слезы тыльной стороной ладони, я заметил у подножия камня небольшой приступок, прикрытый стеблями склонившейся над ним травы.

Со стоном я рухнул на него, привалившись спиной к конусообразному камню. Две минуты посижу, решил я, и отправлюсь дальше, чтобы не отставать от цепи. Только две минуты, дам голове немного успокоиться и прийти в себя, иначе скоро я ничего не смогу перед собой видеть. Две минуты, потом приму лекарство и пойду.

Прикрыв воспалённые глаза, я откинулся назад, снял перчатки и опустил руки вдоль тела, погрузив ладони во влажную от вечерней росы траву. Прохлада остудила разгорячённые кисти рук, забралась под рукава куртки, мурашками поднялась по предплечьям, разлилась по телу. От растений исходил запах сырости, прелых прошлогодних листьев, смешанный с приятным ароматом свежесобранных грибов и цветения дикого кустарника, название которого затерялось в уголках памяти. Рододендрон, кажется.

Я открыл глаза.

Стоп.

Откуда ещё запахи?

Я втянул ноздрями воздух. Он попал в лёгкие беспрепятственно и свободно. Ни намёка на заложенность или течь из носа. Глаза видели всё ясно и чётко, кожа успокоилась, пульсация и чесотка ушли в прошлое.

Я огляделся.

Растений на поляне хватало, они густо покрывали поверхность земли, опутывали стеблями камень.

Камень.

На ощупь он оказался гладким, тёплым, но в отличие от городского бетона, его температура шла, казалось, откуда-то изнутри. Я прижался к камню щекой. Громадина едва заметно вибрировала, издавая лёгкий гул. Поднявшись на ноги, я обошёл кругом. Сумерки сгущались, и как следует рассмотреть камень не удавалось. Я щёлкнул выключателем налобного фонаря.

В лесу раздались звуки переклички, достаточно далеко от моей поляны. Я окинул исполинскую скалу взглядом, поставил в навигаторе метку и бросился догонять своих. Не успел я сделать и двадцати шагов, как аллергия вернулась, накрыв меня сверху вниз волной дрожи, словно чересчур горячий душ.

Я обернулся, заколебался.

Бегом вернулся на поляну. Стоило пересечь границу между лесом и открытым пространством – и симптомы как рукой сняло. Нос задышал, слезотечение прекратилось.

– Паалыыыыыч! – донеслось из чащи.

Судорожно сглотнув, я прикоснулся к камню и побежал в ту сторону, откуда доносились голоса, уже через несколько секунд начав захлёбываться и хватая ртом воздух.

К пяти часам утра овчарки нашли мальчика под кучей лапника, где он пытался укрыться от холода.

По дороге домой, сидя в автобусе среди дремавших поисковиков, я неотрывно смотрел в телефон и гипнотизировал взглядом метку на карте, которую я обозначил как «волшебный камень». Интересно, что скажет психология обо всём этом? Чудес не бывает? Пожалуй, стоит вытащить Эф Проскурина сюда и продемонстрировать ему лесную магию.

Несмотря на ранее утро, бессонную ночь и непрекращающуюся течь из носа, я чувствовал себя прекрасно.

На следующий же день я пригласил Олега Стрельцова, специалиста по минералам, на кофе в буфет и закидал вопросами насчёт того, могут ли камни источать в воздух вещества, купирующие аллергию.

– Ты говоришь о выбросе в атмосферу антигистаминных препаратов камнем? – с усмешкой прогнусавил Олег, насыпая в чашку четвертую ложку сахара. – Прям камнем, не кристаллической породой?

– Да мне-то откуда знать, Олег? – я подтёр нос салфеткой. – Вроде камень, обычный камень, как на дороге валяются.

Не размешав сахар, Стрельцов хмыкнул, отхлебнул кофе, затем зачерпнул со дна и отправил в рот сладкую субстанцию, почмокал губами.

– В принципе, кристаллическая порода так делает. Ты ведь знаешь о спелеотерапии? Солевые комнаты так называемые. У тебя аллергия, ты должен знать, – я кивнул. – Она основывается как раз на этом принципе. Хлорид натрия в виде высокодисперсного аэрозоля витает в воздухе, вдыхается человеком и благотворно влияет на органы дыхания. Там ещё микроклимат, ионизация, все дела. Но! – Олег щёлкнул пальцами. – Во-первых, это характерно не для всех минералов. Во-вторых, породы должно быть реально много, чтобы достаточно насытить воздух аэрозолем. Спелео – это пещера по-гречески. Пещера! Масштаб! И, в-третьих, воздействие должно быть относительно долгим и регулярным. Разового вдыхания уж точно недостаточно.

Олег откинулся на спинку стула с видом знатока «Что? Где? Когда?», только что ответившего на каверзный вопрос телезрителя, и уставился на меня, отхлёбывая кофе мелкими глотками. Я почесал в затылке.

– То есть... – начал я.

– Тем более, – перебил меня Стрельцов, – ты имеешь в виду, скорее всего, магматическую горную породу, ну, обычный камень, грубо говоря, а для них такое не свойственно.

– Тогда как такое возможно, чтобы каменюка вылечила от приступа аллергии? – спросил я.

Олег пожал плечами, глядя в стаканчик и продолжая выколупывать ложкой размокший сахар.

– Такое невозможно.

Я замолчал, сомневаясь, стоит ли поведать коллеге всю историю.

– Ну, – сказал, наконец, Олег, – если у тебя всё, то спасибо за кофе. Бывай.

Он хлопнул меня по плечу и ушёл.

Я достал из внутреннего кармана пиджака блистер с таблетками, выдавил одну на ладонь. Маленький голубой кружок отделял меня от ощущения себя здоровым человеком. Большинство людей здоровье само по себе не очень-то интересует, им достаточно одного лишь этого ощущения. Видимости. Иллюзии.

Другими словами, быть при смерти и чувствовать себя здоровым – важнее, чем жить долгую жизнь, бросая каждый день вызов трудностям.

В среду я ждал четверга, в четверг – пятницу. Всю пятницу я поглядывал на календарь, ожидая, когда она закончится, чтобы уступить место субботе.

В субботу утром я позвонил Оле Грушевской и попросил отвезти меня на то самое место, откуда мы начинали поиски в понедельник. Оля редко отказывала друзьям, и через пару часов мы неслись на её «хонде» в сторону Хора, передавая друг другу бутылку минералки и во весь голос подпевая Кипелову.

– Что там? – спросила Оля, кивнув на лесную чащу, когда я застёгивал лямки рюкзака на груди. Привалившись задом к капоту своей машины и скрестив руки на груди, в рубашке-ковбойке и голубых джинсах, яркая и сияющая, она выглядела богиней.

– Там, возможно, лекарство от моей болячки, – я не стал юлить.

– В лесу? – удивилась Оля. – Там с тебя течёт больше, чем где-либо.

Я развёл руками.

– Парадокс. В прошлый раз я нашёл место, где мне полегчало, – я подумал. – Где меня отпустило совсем. Хочу разобраться, в чём дело. Может быть, там хранится ключ к моему здоровью.

– С тобой идти? – никаких больше расспросов. Идеальная женщина.

– Как хочешь, – сказал я. – Мне, конечно, будет приятно, но ты ведь одета не по-лесному. Запачкаешься.

Оля расплылась в улыбке.

– У меня всё с собой. Поиск может случиться в любой момент, ты же в курсе. В момент переоденусь. Прокладывай маршрут.

– Уже готово!

Лес проглотил нас.

Когда мы приблизились к точке, отмеченной на карте, я остановился. Прислушался к своим ощущениям.

– Знаешь, – сказал я, – обидно, что сейчас не так сильно течёт, как тогда. В день поиска меня просто разрывало. Сегодня так, нос чуть мокрый и дышит не очень хорошо. Ладно. Пойдём.

Мы вступили на поляну. Оказавшись перед камнем, я понял, что не оценил всей его величины при первой встрече. Это был исполин. Черно-бурая скала, образующая почти правильный конус, возвышалась не меньше, чем на пять метров в высоту. Если смотреть на камень снизу вверх, казалось, что он пронзает остроконечной вершиной небо и уходит за его пределы, словно Биврёст, соединяющий Асгард с другими мирами.

– Потрясающе, – пробормотала Оля.

Как и в прошлый раз, все симптомы ушли. Воздух проходил через носовые пазухи свободно, ум стал ясным и чистым, першение в горле пропало. Я с восхищением смотрел на Олю, разведя руки в стороны.

– Вот. Смотри. Я никогда в жизни себя так хорошо не чувствовал. У тебя есть какие-то ощущения?

Девушка нахмурилась, её взгляд ушёл внутрь, она будто рылась в своём сознании.

– Есть, – ответила она через пару минут, смещая взгляд на меня. – Тревога. Дурное предчувствие. Жутко как-то. Страх. Да, вот оно. Я чувствую страх.

– Странно, – сказал я. – У меня такого нет. Страх чего?

– Я не пойму, – Оля поёжилась. – Просто страх. Страх всего. Я чувствую, что хочу уйти отсюда. Давай я подожду тебя снаружи.

Она сгорбилась, будто под давлением невидимой силы, как бы уменьшилась в размерах и поплелась на выход с поляны. Как только Оля оказалась за её пределами, она развернула плечи, выгнула спину, потянулась, словно со сна, и обернулась ко мне.

– Вот тут легче, – произнесла девушка. – Но вот от него, – она указала пальцем на камень, – исходит что-то нехорошее, я тебе говорю. Я даже отсюда чувствую. Тебе там как?

Я обошёл скалу кругом, внимательно изучая её гладкую, будто отполированную поверхность, рассматривая поселившиеся в трещинах лишайники и островки мха. Прикоснулся, провёл ладонью, вновь ощутив глубокое, рвущееся наружу тепло. «Магматическое, – подумал я. – Так сказал бы сейчас Олег». Моя грудная клетка расширялась и сжималась, казалось, я мог чувствовать, как в лёгких гуляют потоки вдыхаемого воздуха, они распирали меня, наполняли энергией, поднимали меня над землёй, словно воздушный шар.

Я шумно выдохнул.

– Мне тут хорошо, Оля. Лучше, чем когда-либо. И я не могу понять, в чём дело.

Грушевская с тревогой смотрела на меня через листву деревьев.

– Но если тебе плохо, давай уйдём, – спохватился я. – Всё равно ничего не понятно. Я только хотел убедиться, что не ошибся тогда.

На обратном пути магнитола отказалась включаться, и мы ехали в тишине. Каждый думал о своём.

– Петя, – произнесла Оля, когда полпути остались позади. Я никогда не слышал, чтобы она звала меня по имени. Именно Оля придумала называть меня «Пэпэ». – Пообещай мне одну вещь.

– Что?

– Делай, что хочешь, но никогда больше не возвращайся к этому камню, ладно?

Её глаза надолго оторвались от дороги и впились в меня. Глаза человека, внезапно получившего известие о том, что его близкий находится на пороге смерти.

В понедельник, ровно через неделю после первого посещения Ф. Проскурина, я опять сидел на удобной кушетке, пожираемый цепким взглядом психолога.

– Я вижу, – сказал Проскурин, – вам есть, что рассказать мне, Пётр. Извольте поделиться.

Я плотнее обнял рюкзак и прижал его к животу так, что перехватило дыхание.

– Почему вы решили, что есть?

– Я психолог. Забыли? Вы выдаёте себя поведением. Много малозаметных деталей, которые, однако, свидетельствуют о высшей степени волнения и сомнениях. У вас есть информация, но вы раздумываете, стоит ли ею делиться. А так ли он хорош, этот доктор? Так вы думаете. А приличные ли у него рекомендации? – я вздрогнул, по коже побежали мурашки. Проскурин, улыбнувшись, продолжил. – Решит ли он мою проблему? Разве я не прав, Пётр?

Я молчал. Доктор поднялся с кресла и сделал несколько шагов по кабинету.

– Да будет вам известно, Пётр, что психологи не решают проблем. Как сейчас модно говорить – от слова совсем. Это выгодно – материально выгодно – чтобы люди думали, что психологи решают что-то. Основная задача психолога – познакомить человека с ним самим. С ним настоящим. Понимаете? Помочь человеку понять, кто он есть на самом деле, и принять себя именно таким. Как только человек это принимает, все психологические проблемы уходят навсегда.

Я сглотнул так громко, что слышно было, мне показалось, даже в приёмной.

– И кто же я такой? – спросил я не своим голосом.

– А вот это мы выясним, когда вы отчитаетесь мне за домашнее задание и расскажете то, чем до сего часа могли поделиться только с лучшим другом. Или... – доктор пристально всмотрелся в моё лицо, слово читая что-то, – с возлюбленной?

Я почувствовал, как из обеих подмышек потекли капли пота.

В следующие пятнадцать минут я подробно описал Проскурину все события минувшей недели, с того момента, как я покинул его кабинет, до субботней поездки в лес. Когда я упомянул Олю, доктор расплылся в широкой улыбке и удовлетворенно кивнул. Я передал психологу все свои ощущения, в особенности то облегчение, которое испытал, находясь рядом с камнем.

– Тянет? – спросил Проскурин.

– В смысле?

– К тому месту. Тянет обратно? Хотите вернуться туда? Только честно.

– Да, – ответил я тихо и опустил взгляд.

– Это нормально, – доктор поднял руку, словно пытаясь остановить меня от погружения в чувство стыда. – Мы всегда стремимся туда, где нам хорошо. Но не всегда готовы себе в этом признаться.

Проскурин сложил пальцы домиком и прижал их к губам. Его глаза изучали стену за моей спиной, едва заметно подрагивая.

– Что ж! – выпалил он наконец. – Думаю, что я не ошибаюсь, но, пожалуй, для полной уверенности нам с вами нужно провести один эксперимент. Вы готовы прокатиться со мной сейчас?

– Прям сейчас? – я сверился с наручными часами. – Ну, в принципе...

– Вот и отлично! – доктор хлопнул в ладоши. – Ожидайте меня на парковке. Через шесть с половиной минут буду.

Я вышел на улицу. Жаркое летнее солнце, хоть и начало клониться к горизонту, приятно согревало после прохладного сумрака кабинета Проскурина. Я с удовольствием подставил лучам свою спину, потянулся, как заправский котяра, помотал головой, разминая шею. Глянул на часы. Прошло шесть минут, и я забавы ради стал отсчитывать секунды. Как только я дошёл до двадцати девяти, из-за угла дома вырулил громадный чёрный «мерседес» и плавно затормозил аккурат около меня. Боковое окно опустилось.

– Присаживайтесь, Пётр, – сказал Проскурин, одетый в стильный клетчатый пиджак и багрово-красную водолазку. – На заднее сидение, пожалуйста. У меня здесь документы на переднем.

В машине стоял резкий запах новой кожи и едва заметный – сандалового освежителя воздуха. Доктор вёл автомобиль уверенно, мягко. Чувствовались твёрдая рука и богатый опыт.

– Вам нравятся машины? – спросил я.

Проскурин бросил на меня взгляд в зеркало заднего вида.

– Немецкие машины, – сказал он. – Когда-то в молодости я водил «майбах». Немецкий автомобиль – мечта любого водителя. Послушный, мощный, надёжный. Как средневековый воин. Рыцарь, закованный в доспехи. На большой скорости остановить такого практически нереально.

– Ну, знаете. Мы могли бы применить такое сравнение, если бы видели, как двигались по полю боя средневековые рыцари. Но мы видим только машины. Можно, конечно, предположить...

Я поймал на себе очередной взгляд Проскурина и замолчал.

– Вы абсолютно правы, мой друг, – задумчиво произнёс он. – Вот мы и на месте.

«Мерседес» свернул на парковку перед православным храмом, выстроенным совсем недавно напротив терминала внутренних линий аэропорта. Этакое напоминание вылетающим пассажирам о том, что их судьбы находятся в руках Божьих.

Моё сердце учащенно забилось.

– Ну что? – спросил доктор, гладя на меня со всей серьёзностью. – Всплывают детские воспоминания?

– Ещё как, – пробубнил я. Горло начала сжимать невидимая рука, в носу зачесалось.

– Это не всё, друг мой. Вы пойдёте внутрь.

Меня захлестнула паника, поднявшись мощной волной от сделавшихся ватными ног до зудящей кожи головы.

– Я... не пойду. Вы уж извините, доктор. Кто меня к врачу повезёт? Вы? Там ведь этот... ладан и... все дела. Чем там они ещё обкуривают посетителей? У меня на всё это аллергия.

Проскурин положил руку мне на плечо и поймал своим взглядом мои испуганные глаза.

– Я полагаю, Пётр, – заговорил он вкрадчивым голосом, – что аллергия у вас совсем не на это. Но нам надо проверить, чтобы знать наверняка. Вы пойдёте так далеко, как сможете, хорошо? Как только почувствуете, что силы оставляют вас, поворачивайте назад. Предлагаю поторопиться, поскольку глаза у вас уже слезятся, а дальше будет только хуже. Решайтесь. Как только мы покончим с этим, я объясню вам, в чём всё дело, и как вам дальше быть. Обещаю.

Я вспомнил камень в лесу и выражение лица Оли, когда она просила меня больше не приближаться к нему. «Делай, что хочешь», – сказала она. Тоже мне совет. Олег со своими рассуждениями и заумными мыслями о свойствах минералов. Им всем легко говорить, они ведь никогда не переживали то, с чем я боролся всю жизнь.

– Пойдёмте, – сказал я сквозь зубы, превозмогая желание привычным движением достать из рюкзака бумажные платки. – Но за результат отвечаете вы.

Мы покинули безопасный салон «мерседеса» и остановились перед воротами на территорию храма. Высокий Проскурин смотрел на меня сверху вниз, как мне казалось, с большим интересом, но без тени сочувствия, словно учёный над лягушкой, размышляющий, выживет ли подопытная после эксперимента.

– Вперёд, мой друг, – сказал он.

– А вы? – удивился я.

– Я... – впервые за всё время замешкался доктор, – мне там делать нечего. Я вас тут подожду. Но помните, как только вам станет совсем плохо, уходите.

Я сделал несколько глубоких вздохов ртом, как перед погружением в воду и двинулся к крыльцу храма. Когда я начал было жалеть о принятом решении, произошло то, чего я никак не мог ожидать.

Внутри меня, глубоко в груди, где сердце, может быть, даже глубже, проснулось незнакомое ощущение. Оттуда, из самых недр моего тела наружу стал пробиваться свет. Он распирал меня, я чувствовал это почти физически. Как будто во мне была спрятана солнечная система или даже огромная галактика, а в её центре полыхало огнём громадное яркое солнце, во сто крат ярче нашего. Свет исходил от него волнами, распространяясь по всему организму, проникая в каждую клеточку, заполняя собой каждую пору. Ощущения сродни тем, которые я испытывал, когда делал волонтёрскую работу, но помноженные на десять в миллионной степени.

Я прикоснулся к перилам крыльца, и руку пронзила острая боль. Голова зашумела, слезы брызнули из глаз, я стал задыхаться.

А душа продолжала ликовать и звать меня внутрь.

Хватая ртом воздух, с трудом переставляя ноги по ступеням, я поднялся ко входу в храм и, морщась от ломоты, скрутившей все суставы, потянул на себя тяжёлую дверь. Оказавшись в притворе, я привалился спиной к стене и зажмурил глаза. Голова раскалывалась на части. Снаружи грудь сжимала ржавая колючая проволока, изнутри её распирал стремящийся ввысь воздушный шар. Я слышал, как поют на клиросе, отчаянно хотел попасть внутрь,

(Паша! Паша! Он падает!)

вернуться в те далёкие детские воспоминания, восполнить всё, что недополучил, оторвавшись от церкви, заплутав в бесконечных больничных коридорах, заблудившись в тоннах рецептов и коробок лекарств.

Я с трудом разлепил опухшие глаза, покосился на дверь, решил, что, пожалуй, я не герой, и вытолкнул себя на улицу.

Чуть ли не кубарем скатившись с крыльца, я бросился к воротам. По мере того, как я удалялся от стен храма, симптомы слабели. За воротами я смог более или менее чётко видеть, грудная клетка расправилась, я глубоко задышал.

Проскурин стоял у машины, уперев руки в бока, и внимательно за мной наблюдал. Стоило мне приблизиться к нему, он изящным движением открыл заднюю дверцу и, не говоря ни слова, мягко сопроводил меня внутрь. Я рухнул на спину, закинув ноги на сиденье, нимало не заботясь о чистоте обивки.

– Уве... – прохрипел я, – увезите меня...

«Мерседес», взвизгнув резиной по асфальту, покинул парковку.

Через двадцать минут, когда я выпил лекарства и привёл себя в порядок, мы с доктором стояли у парапета на смотровой площадке за Комсомольской площадью. Перед нами неспешно тянул свои воды красавец Амур, вдали синели прикрытые дымкой сопки, лёгкий прохладный ветерок овевал нас, принося облегчение моим воспаленным глазам. Я всё ещё держал носовой платок у самого рта, периодически перехватывая вытекавшую из носа жидкость.

Молчали.

Рыжий диск солнца коснулся горизонта, выплеснув краску своих лучей на водную гладь.

– Я не понимаю, – сказал я наконец. – Так странно я себя ещё не чувствовал.

– Чувствовал, – спокойно парировал Проскурин. – Просто не так ярко. Вот и не замечал. Каждый раз, когда занимался... э... добрыми делами, так скажем. Внутри был кайф, а снаружи – аллергия.

– Так я думал, это из-за травы или животных там... Глотал таблетки – и вперёд.

Доктор потёр руки, словно разгоняя кровь по озябшим пальцам.

– Я ведь сказал, что аллергия у тебя не на внешние раздражители.

– Только не начинайте всю эту чушь про психосоматику, – огрызнулся я. – Слышал тысячу раз.

– Я и не собирался, – пожал плечами доктор. – У тебя конфликт инкарнации, только и всего.

– Чего? – я воззрился на Проскурина, пытаясь понять, шутит он, или ему самому нужен врач.

Доктор глубоко вздохнул и взял меня за плечи.

– Твоя душа, друг мой, пришла в этот мир с ошибкой. Как у вас тут выражаются в определённых кругах, что-то залагало, когда тебя отправили за землю.

– У нас тут? – промямлил я.

– У вас тут.

– Что это значит?

– Видишь ли, – продолжил Проскурин, не обращая внимания на мой вопрос, – твоя душа должна была воплотиться в теле... м... негодяя, так скажем. Убийцы, например. Вора. Насильника. Причём тебе была уготована судьба стать поистине великим негодяем, величайшим!

– Да вы гоните, – отстранился я от него. – Ерунда какая-то. Рождение таких людей вообще ошибка.

– Ничто не ошибка, Пётр. Каждая душа занимает своё место на земле и должна находиться именно на нём, исполняя волю Всевышнего, потому что на этом зиждется гармония Вселенной. Праведники обязательно должны уравновешиваться грешниками, таков закон.

– Чей закон?

– Божий, – сказал Проскурин и поморщился. – Все силы его исполняют: силы добра и силы зла.

– Ну а моя аллергия-то тут при чём?

– Всё просто. Твоя душа летела стать грешником, но произошёл сбой, и её наделили чертами праведника. Тебе даже имя дали апостольское. Думаешь, случайность? Кто-то там, – он ткнул пальцем в небо, – не сработал должным образом, поэтому случилось то, что случилось. Подозреваю, что этот кто-то попытался исправить ошибку и добавил тебе отторжение ко всему праведному, доброму, светлому, но на тонком плане не получилось, ибо было слишком поздно, так что он вывел это на телесный уровень. Не знаю, на что он рассчитывал, может быть, что ты со временем поймёшь и сам перестанешь тянуться к добрым делам, однако тяга души оказалась сильнее. Удалось только лишь отвадить тебя от церкви, чтоб ты был подальше от... ну, понимаешь, от Создателя.

Я отвернулся к реке, пытаясь переварить услышанное. К моему ужасу логическая цепочка выстраивалась чётко, кроме...

– А камень? – выпалил я. – Камень почему снял симптомы?

Проскурин улыбнулся и извлёк из внутреннего кармана пиджака телефон. Он потыкал в экран пальцем, затем протянул гаджет мне, демонстрируя статью в поисковике.

– Твой камень – место силы удэгейских шаманов. Тёмных шаманов. Колдунов, промышлявших чёрной магией. Твоей подруге там стало плохо? Неудивительно. Любому человеку со светлой душой там будет плохо. Это место несознательно обходят стороной, оно отталкивает. Там даже комаров нет.

Я бегал глазами по строчкам, вполуха слушая доктора.

– Тебе стало легче, – продолжал он, – потому что это твоя стихия. Ты изначально должен был быть таким. Тёмным. Вот внешние признаки отторжения всего светлого и прошли. Магия сработала.

– Вот блин, – пробубнил я, возвращая телефон владельцу. Мысль о безумии Проскурина не покидала меня. Но ведь тогда безумен и я тоже. Не бывает стольких совпадений.

– Вообще-то я давно тебя ищу, – будничным тоном сообщил доктор, снимая очки и складывая их в нагрудный карман. – Об ошибке я узнал много лет назад, но найти тебя оказалось делом непростым. Конечно, ты понимаешь, что к психологии я имею весьма посредственное отношение, а вот помочь тебе всё-таки могу.

Сама собой всплыла в памяти деталь, которой я прежде не придал значения, но которая теперь объясняла многое, почти всё. Когда я вынул листовку из почтового ящика, лестничная площадка не была завалена точно такими же невостребованными листовками, как бывает всегда при массовой рассылке. Проспект лежал только в моем ящике.

Солнце наполовину ушло за силуэты сопок. Сумерки ползли по улицам города. Люди спешили домой с работы, заходили за хлебом в магазины, встречались с друзьями в кофейнях, сидели на лавочках, уткнувшись в смартфоны. Спокойно жили обычной жизнью.

Чего меня-то угораздило?

– Чем? – спросил я глухо. – Чем вы мне можете помочь?

– Рассказать, что сделать, чтобы аллергия ушла насовсем.

Нехорошее предчувствие шевельнулось в груди.

– Ну и?

– Тебе нужно принять свою сущность и выполнить своё предназначение.

– То есть..?

– Стать отъявленным грешником. Бросить благотворительность. Заняться тем, что осуждается в обществе. Нарушить закон. Связаться с преступниками. Бросить друзей и женщину, которую ты любишь.

– Я её не...

– Не надо, – улыбнулся Проскурин. – Я знаю больше, чем все люди мира. Себя-то не обманывай.

Я помотал головой.

– Но я не хочу. Фаниль... или как вас там? Имя не настоящее? – Проскурин развёл руками. – Я не хочу становиться таким! Мне нравится делать добро!

– Не имеет значения, чего ты хочешь. Есть пред-наз-на-че-ни-е. Это роль человека в мире. Если ты не выполнишь свою роль, кто-то другой не сможет выполнить свою, пойдёт цепочка невыполнений, гармония нарушится, мир зашатается. Знаешь, как сложно потом улаживать эту дисгармонию?

Проскурин отвернулся к реке, провожая взглядом уходящее солнце.

– Я не могу тебя заставить, – сказал он. – Я должен был просто открыть тебе глаза. Как только сделаешь какую-нибудь гадость, аллергия пройдёт. И не появится, пока не совершишь добрый поступок. Выбирать тебе. Жить с душевным дискомфортом или с телесным. Но всегда помни, для чего тебя направили в этот мир.

– А вы, – спросил я, – от каких сил? Добро или зло?

Проскурин ехидно улыбнулся и открыл рот, чтобы ответить.

– Палыч! – раздалось за нашими спинами.

Оля. Её тут не хватало.

Девушка подбежала и в шутку ткнула кулаком меня в бок.

– Здоров! Ты чего тут? Что с лицом? Опять приступ?

– Да, – замялся я, – немного прихватило вот...

– Добрый вечер! – растянув рот в широчайшей улыбке, повернулся к нам Проскурин. – Вы и есть та самая Ольга? Пётр много о вас рассказывал. Много хорошего, конечно же.

– Ты обо мне рассказываешь незнакомым людям? – Оля сделала вид, что удивилась. Внимательно всмотрелась в лицо доктора и втянула ноздрями воздух. Протянула Проскурину руку. – Солидно.

Тот элегантно пожал руку, чуть склонив голову набок.

– Я, пожалуй, пойду, – сказал он, демонстративно взглянув на часы. – В моем возрасте прохладный вечерний воздух вреден. Пётр, всё-таки подумай над тем, о чём я тебе говорил. Оревуар, друзья мои.

Он приподнял над головой воображаемую шляпу и мягкой кошачьей походкой направился к пешеходному переходу.

– О чём это он? – спросила Оля, когда Проскурин сел в свой автомобиль. – Это вообще кто?

– Да так, – я шумно высморкался. – Учёный один. Обсуждали совместный проект. Я тебе потом как-нибудь расскажу. Если реализуем.

Оля боднула меня головой в плечо.

– Пойдём кофе пить. Вон там кафешка открылась неплохая. Платишь ты.

Эта женщина умела вызвать улыбку в любой ситуации.

– Пойдём, раз так. А что ты имела в виду, когда сказала «солидно»?

– Красная луна.

Я вздрогнул.

– Красная луна?

– Ну да. Ты не почувствовал? А, да, ты ж с носом, – Оля махнула рукой. – Аромат у него классный. Туалетная вода Луна росса. Красная луна в переводе. От Прада. Не самая дешёвая. Да ты чего? Дай-ка возьму тебя под руку. Мы ведь в кафе идём как-никак.

Той ночью, как бы крепко я не зажмуривал глаза, натягивая одеяло до макушки, и скольких баранов не пытался пересчитать, сон не приходил. Я успокаивал себя мыслью, что бессонницей я обязан исключительно трём чашкам американо, а вовсе не всему тому бреду, который услышал от безумного лжедоктора Проскурина с татарским именем. После бесконечного количества часов под одеялом пришла жажда. Два десятка шагов до кухни показались мне непосильным подвигом, и я отвернулся к стене, закусив угол подушки.

Временами я проваливался в полудрёму. Тогда передо мной всплывало лицо Оли, умолявшей не приближаться к чёрному камню. Я вздрагивал, возвращаясь в реальность. Когда вновь забывался, слышал церковные песнопения, поверх которых голос Проскурина бубнил какие-то заклинания на незнакомом мне языке. Так они сменяли друг друга, и я полностью утратил понимание, сплю я или бодрствую.

К утру горло саднило, глотать удавалось с трудом.

Напившись воды из-под крана, я наспех оделся и первым делом направился к офису доктора. Конечно же, двери были заперты. Просидев на крыльце до десяти утра и не дождавшись появления Проскурина, к чему я был абсолютно готов, я позвонил начальнику и отпросился до обеда, сославшись на прорванную водопроводную трубу.

Теорию доктора, несмотря на всю её стройность, назвать аксиомой никак было нельзя.

Выскочив из трамвая на самой оживлённой улице, я занял позицию у светофора. Опыт волонтёрской работы безошибочно подсказывал порядок действий. Намётанный глаз привычно выискивал потенциальную «жертву» причинения добра. Ею оказалась милая старушка в накинутой поверх цветастого платьица серой вязаной кофте с клюкой в правой руке. Голову она повязала пёстрым платком с бахромой, на согнутой в локте левой руке несла небольшую потрепанную сумочку. Старушка остановилась перед «зеброй» в шаге от меня и горестно вздохнула.

Как только загорелся зелёный, я подскочил к ней слева и без предупреждения взял левой рукой под локоть, подхватив правой за плечо.

– Матушка, – проворковал я, – позвольте помочь. Движение ужасное тут.

– Ох, внучек, – выдохнула старушка. – Спасибо тебе. Только не торопись, Христа ради, ноги-то не ходют совсем уже... Болят ноги-то...

Подстраиваясь под темп ходьбы своей спутницы и кивая водителям остановившихся машин, я прислушивался к ощущениям.

В носу засвербило. Пропало обоняние. Кожа зачесалась сразу в нескольких местах.

Я покосился на сумочку старой женщины. Видавшая виды молния не застёгивалась, и сумочка являла всё своё содержимое миру. Поверх небогатого скарба лежал потрепанный матерчатый кошелёк, в котором, вероятно, хранились все скромные сбережения старушки. Мысль сработала мгновенно, правая рука на миг опустилась в сумочку, вынула кошелёк и вернулась на место.

Нос задышал, запахи вернулись, зуд прошёл, будто его и не было.

Сердце ухнуло в пропасть.

Когда мы добрались до противоположной стороны улицы, старушка погладила меня по ладони, сказала слова благодарности и зашаркала дальше, опираясь на свою палку, а я так и остался стоять с кошельком в руке, глядя ей вслед и ощущая себя полным ничтожеством.

– Мать! – бросился я вдогонку. – Сумочка-то расстёгнута! Кошелёк вон выпал. Внимательней, пожалуйста.

Я сунул кошелёк ей в руку и зашагал прочь.

Симптомы вернулись.

Через пару дней пришла смс от Оли Грушевской. Она объявила сбор на поиски, на этот раз в районе Петропавловского озера. Не ближний свет, но там монастырь, удобное место для базы.

Побродив по квартире с полчаса и попинав валявшиеся на полу носки, я всё-таки нацепил полевую одежду и, собрав привычный комплект в рюкзак, потащился на остановку.

Когда я сошёл со сто двадцать шестого автобуса в Анастасьевке, нос тёк вовсю, а платок промок насквозь.

Оля уже выстроила поисковиков на противоположной стороне дороги на повороте в сторону Петропавловки и раздавала всем карты местности и фонари. Подойдя к будке автозаправочной станции и делая вил, что выбираю что-то на витрине, я наблюдал за Олиными действиями из укрытия. До меня доносился звук её голоса, звонкий и бодрый, как всегда. Я жалел, что с такого расстояния не вижу её подвижных глубоких глаз, не могу испытать на себе её фирменное похлопывание по плечу, всегда вселявшее уверенность в успехе поисков или подбадривающее в случае неудачи. Она перебегала от одного к другому, отвечала на вопросы, раздавала инструкции, периодически посматривая в сторону приходящего со стороны города транспорта и глядя при этом на часы.

Я теребил в руке платок. Могу ли я жить спокойно, как все? Выбросить все лекарства и дышать. Просто дышать и чувствовать запахи. Разве я прошу чего-то сверхъестественного?

К отряду подъехал ГАЗ-66 с эмблемой МЧС на борту. Поисковики стали забираться в кузов. Оля, уперев руки в бока, смотрела на дорогу.

Глаза застлала влажная пелена. Я моргнул. Две капли скатились по щекам. Я стёр их мокрым платком и накинул на голову капюшон толстовки. Затем, бросив ещё один взгляд на свою Олю, повернулся к ней спиной и пошёл в сторону города. Течь из носа сразу прекратилась.

Впереди меня ждали пятьдесят километров дороги. Вполне достаточно, чтобы как следует обо всём подумать.