Темные истории казахских степей

Ветер родился где-то за краем мира, в ледяных объятиях грядущей ночи, и теперь несся по степи, не встречая преград. Он сдирал последнюю жухлую траву с промерзлой, твердой как кость земли и швырял в лицо Кайрату колючую снежную крошку. Дыхание превращалось в пар, тут же застывая инеем на воротнике старого тулупа. Здесь, в бескрайней пустоте, человек был лишь крохотной темной точкой, упрямо бредущей против воли самой зимы.

Кайрат двигался так, как учат не слова, а голод и холод. Бесшумно, плавно, всем своим существом вслушиваясь в мертвую тишину. Уже третий день он возвращался в аул с пустыми руками. Зверь будто вымер, спрятался в глубокие норы или ушел в дальние саксаульники, оставив людей наедине с их скудными запасами и растущим отчаянием.

Для Кайрата охота была не просто ремеслом — она была смыслом. Единственным способом доказать свое право на место у огня. Родителей он почти не помнил. Их лица стерлись, как старый узор на сырмаке, оставив после себя лишь обрывки ощущений: тепло материнских рук и низкий, спокойный голос отца, рассказывающего что-то о звездах. Джут унес их вместе со всем скотом много зим назад, оставив его, маленького мальчика, на попечение аула.

Аул его принял. Кормил, одевал, не дал замерзнуть. Но тепло общих очагов никогда не грело его до костей. Он был своим, но всегда немного чужим. Призраком прошлого несчастья. Другие дети играли, а он учился ставить силки. Другие юноши смеялись с девушками у колодца, а он уходил на рассвете в степь с дедовским ружьем. Его одиночество стало его броней, плотной, как выделанная верблюжья шкура. Оно защищало, но не давало почувствовать чужого тепла.

Он остановился на вершине пологого холма и окинул взглядом белое безмолвие. Снег скрыл все краски, оставив лишь черное и белое — как в его жизни, где было выживание и была смерть. Вдали, в низине, темнели несколько точек — юрты его аула. Дым из труб казался тонким и рваным, словно и у огня уже не было сил бороться с этим всепроникающим холодом.

Тяжело вздохнув, Кайрат поправил за спиной бесполезное пока ружье. Пустота в охотничьей сумке отзывалась знакомой пустотой где-то под ребрами. Он повернул назад, к аулу. Он не знал еще, что именно в этот день, возвращаясь ни с чем, он принесет в свой дом нечто куда более страшное, чем голод. Нечто, что пришло из самой ледяной души этой бесконечной степи.

Он уже спустился с холма, и до первых юрт оставалось не больше полета стрелы, когда его натренированный глаз зацепился за неправильное пятно на снегу. Не камень, припорошенный метелью, не куст перекати-поля. Что-то темное, лежащее неестественно неподвижно там, где ничего не должно было быть. Волк? Замерзший сайгак? Любая добыча была бы даром небес. Сердце охотника на миг забилось быстрее, и он, сойдя с тропы, направился к находке, утопая по щиколотку в рыхлом снегу.

Подойдя ближе, он понял, что это не зверь. Это был человек.

Фигура лежала ничком, темный подол длинного платья разметался по снегу, как крыло подбитой птицы. Кайрат ускорил шаг. Кто мог оказаться здесь, один, вдали от караванных путей, в такую погоду? Он опустился на колени, осторожно перевернул тело, и замер.

Это была девушка. Ее лицо, обрамленное иссиня-черными волосами, было настолько прекрасным, что казалось неживым, вырезанным из лунного камня. Длинные ресницы лежали на бледных щеках, губы были синими от холода, но даже так, в ее чертах была завораживающая, неземная гармония. На ней было странное, нездешнее одеяние из темного шелка, расшитое серебряной нитью, а на шее и запястьях — множество серебряных подвесок, потускневших от мороза.

Он прижал пальцы к ее шее. Еле уловимый, почти призрачный толчок — жива.

В этот момент Кайрат не думал. Он действовал. Вся его жизнь была чередой инстинктов, и сейчас главный из них кричал — спасти. Он снял свой тулуп, укутал ее хрупкое, невесомое тело и, подхватив на руки, понес в сторону аула. Это было странное чувство. Впервые за долгие, беспамятные годы он держал кого-то так близко. Легкость ее тела пугала, а холод, исходивший от нее, казался глубже, чем просто стужа степного ветра. Он шел быстро, и от каждого его шага серебряные украшения на ее одежде издавали тихий, глухой звон, словно потревоженный колокольчик в заброшенном святилище.

Когда он вошел в аул, его тут же окружили люди. Увидев его ношу, женщины ахнули, старики нахмурились. Ее внесли в самую большую юрту, положили у огня. Пока женщины поили её горячим бульоном, Кайрат стоял в стороне, не в силах отвести взгляд.

Она очнулась медленно, без стона, без дрожи. Просто открыла глаза. И все, кто был в юрте, невольно отшатнулись. Ее глаза были цвета мокрого камня, темные и глубокие. Но страх вызывало не это. Ее взгляд был абсолютно пустым. В нем не было ни боли, ни страха, ни благодарности. Он скользил по лицам, не задерживаясь, холодный и отстраненный.

Ее пытались расспрашивать. Кто она? Откуда? Как ее зовут? Она не отвечала. Не издала ни единого звука. Лишь когда старейшина аула громко спросил ее имя, она медленно подняла руку и указала на луну, видневшуюся в открытый шанырак — световое отверстие в куполе юрты.— Айсулу, — прошептала одна из женщин. Лунная красавица. Имя прижилось мгновенно.Аул был ослеплен ее красотой, но напуган ее молчанием и ледяным взглядом. Все, кроме Кайрата. Он, привыкший к тишине, не видел в ее немоте угрозы. Он видел в ней родственную душу. Когда все разошлись, оставив ее отдыхать, он подошел и положил рядом с ней кусок вяленого мяса — свой неприкосновенный запас. Она медленно повернула голову, и ее глаза впервые сфокусировались на нем. Взгляд ее оставался холодным, но Кайрату показалось, что в его глубине он на миг уловил тень узнавания. Словно одно одиночество признало другое.

Дни потекли, похожие один на другой, как волны в замерзшем море снега. Айсулу поселили в небольшой гостевой юрте, но большую часть времени она проводила у огня в юрте Кайрата. Он сам так решил. Ему казалось неправильным оставлять ее одну. Ее молчание больше никого не удивляло, оно стало частью ее сущности, такой же, как цвет ее глаз или иссиня-черные волосы. Для аула она стала тихой, красивой загадкой. Для Кайрата — центром его мира.

Впервые в жизни его охота обрела иную цель, кроме простого выживания. Теперь он уходил в степь не только за добычей для себя, но и для нее. Удача вернулась к нему: он приносил то зайца, то лису, а однажды даже завалил молодого архара. Лучшие, самые нежные куски он откладывал для Айсулу. Вечерами, когда снаружи выл и метался постылый ветер, он сидел напротив нее у огня и говорил.

Он рассказывал ей все. О том, как смутно помнит смех отца. О том, как мать заплетала ему в волосы амулет от злых духов. О своем первом убитом волке, о страхе и гордости, которые он тогда испытал. О бесконечном, звенящем одиночестве, которое жило в нем столько, сколько он себя помнил. Он выливал перед ней всю свою душу, наполняя ее молчание своими словами, своей болью, своими надеждами.

Айсулу слушала. Она сидела неподвижно, укутавшись в подаренный ей лисий малахай, и смотрела на него своим немигающим взглядом. Она никогда не кивала, не улыбалась, но Кайрату казалось, что она понимает. Понимает так, как никто и никогда его не понимал. Тихий, мелодичный звон ее серебряных подвесок, сопровождавший каждое ее неуловимое движение, стал для него самой успокаивающей музыкой. Он прогонял тишину, что давила на него всю жизнь.

Но вместе с этой призрачной близостью росла и тихая, подспудная тревога. Айсулу была невероятно голодна. Она принимала от него мясо с жадностью, которая граничила с отчаянием. Он мог принести целую заячью тушку, и к утру от нее не оставалось и косточки. При этом она никогда не ела при нем. Она ждала, пока он уйдет или отвернется, и лишь тогда принималась за еду. И еще одна странность, которую он поначалу списывал на застенчивость или чудачество, — она всегда прятала кисти рук в непомерно длинных рукавах своего платья. Даже когда брала у него пиалу с горячим чаем, она делала это так ловко, что он ни разу не видел ее пальцев.

Однажды вечером он вернулся с охоты раньше обычного, замерзший и усталый. Войдя в юрту, он застал ее врасплох. Она сидела на корточках спиной к нему над окровавленным куском мяса, который он оставил ей утром. Услышав его шаги, она резко обернулась. Ее губы были испачканы кровью, а в темных глазах на долю секунды полыхнул такой дикий, хищный огонь, что Кайрат невольно отступил на шаг. Это был не взгляд человека. Это был взгляд голодного зверя, застигнутого у своей добычи.

Она тут же пришла в себя. Спокойно вытерла губы рукавом, встала и посмотрела на него своим обычным, отстраненным взглядом. Хищная искра в ее глазах погасла, словно ее и не было. Но Кайрат ее видел. И этот образ — окровавленные губы, нечеловеческий блеск в глазах — впервые поселил в его душе холодное семя сомнения. Он прогнал эту мысль, списав все на голод и пережитый шок. Но семя уже было брошено в темную, влажную почву его подсознания, чтобы вскоре дать ядовитые всходы.

Первым пропал Актабан — старый, седой волкодав, который служил аулу верой и правдой много лет. Он никогда не покидал свой пост у загона с овцами, и его исчезновение заметили сразу. Мужчины решили, что пса утащил матерый волк, осмелевший от голода. Но когда через два дня его останки нашел мальчишка-пастух у замерзшего ручья, даже самые опытные охотники замолчали, нахмурив брови.

Кайрат был среди тех, кто пошел посмотреть на находку. Он опустился на колени у растерзанного тела, и ледяной ком подступил к горлу. Это была не работа волка. Волки рвут плоть, оставляют следы зубов, ломают кости. Здесь же все было иначе. Шкура была вспорота несколькими длинными, параллельными разрезами, чистыми и глубокими, словно от огромных ножей. Грудина была вскрыта, а внутренности выедены с какой-то жуткой, противоестественной аккуратностью. Вокруг трупа на снегу почти не было следов борьбы, лишь несколько странных, смазанных отпечатков, не похожих ни на звериные, ни на человеческие.

— Это не волк, — тихо сказал Кайрат, обращаясь к старому пастуху Аманжолу. — Волк бы все обглодал, а тут... будто кто-то вырезал самое нужное, а остальное бросил.

— Ветер с ума сводит не только людей, но и зверей, — проворчал Аманжол, которому не хотелось верить в то, чего он не мог объяснить. — Закройте пса камнями, чтобы дети не пугались.

Но Кайрат не мог выкинуть из головы картину этих страшных, ровных разрезов. Весь день его не покидало ощущение тревоги. Возвращаясь в свою юрту, он увидел Айсулу. Она стояла у загона, где в ожидании скудного вечернего корма сбились в кучу овцы и козы, и смотрела на них.

Он замер в нескольких шагах позади. В ее позе не было ничего необычного, но ее взгляд... Он был прикован к самому слабому ягненку, который жался к матери и дрожал от холода. Это был не просто взгляд. Это был взгляд охотника, оценивающего добычу. Холодный, внимательный, измеряющий. В нем не было ни капли сочувствия, лишь абсолютная, хищная сосредоточенность. Кайрат вдруг с пугающей ясностью вспомнил ее глаза в тот вечер, когда он застал ее над сырым мясом. Это был тот же самый взгляд.

Услышав его приближение, она обернулась. Хищное пламя в ее глазах мгновенно исчезло, сменившись привычной отстраненной пустотой. Она чуть склонила голову, словно приветствуя его, и тихий звон ее серебряных подвесок нарушил звенящую тишину.

В тот вечер, сидя у огня, Кайрат впервые почувствовал страх. Не за себя — за аул. Он смотрел на ее прекрасное, безмятежное лицо и пытался отогнать страшную мысль, которая родилась из чистого охотничьего инстинкта. Мысль о том, что хищник, убивший Актабана, возможно, не прячется в степи. Возможно, он сидит прямо напротив него.

Семя сомнения, посаженное в душу Кайрата, начало прорастать, обвивая его сердце холодными, колючими побегами. Он перестал видеть в Айсулу родственную душу. Теперь, глядя на нее, он видел лишь загадку, обернутую в красоту, и его охотничий инстинкт бил тревогу. Он начал наблюдать. Не как влюбленный юноша, а как следопыт, идущий по следу опасного и непредсказуемого зверя.

Он заметил, что она никогда не подходит близко к огню, предпочитая сидеть в прохладной тени юрты. Заметил, что ее кожа, несмотря на трескучий мороз снаружи, всегда остается холодной на ощупь, словно у нее внутри не бьется горячая кровь. Она двигалась с неестественной грацией, почти не оставляя следов на утоптанном снегу аула, а звон ее серебряных украшений, который раньше его успокаивал, теперь казался тревожным сигналом, предупреждающим о ее приближении.

Однажды он решил провести проверку. Соседка, добрая и набожная женщина, принесла ему пиалу горячей, дымящейся сорпы с куском вареного мяса — редкое угощение в голодное время. Кайрат поблагодарил ее и протянул пиалу Айсулу.

— Поешь, — мягко сказал он. — Согрейся.

Она посмотрела на дымящийся бульон, и в ее глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на отвращение. Она не отодвинулась, не сделала резкого движения, но все ее тело едва заметно напряглось, словно перед ней было не угощение, а яд. Она медленно покачала головой и отвернулась, устремив свой пустой взгляд на стену юрты. Она не прикоснулась ни к сорпе, ни к вареному мясу. Но той же ночью, когда Кайрат сделал вид, что спит, он услышал, как она тихо поднялась и вышла наружу. Через некоторое время она вернулась, и в морозном воздухе, ворвавшемся в юрту, он уловил слабый, но отчетливый медный запах свежей крови.

А через два дня аул снова всколыхнула дурная весть. Нашли еще одну жертву. На этот раз — молодой козленок, тот самый, на которого так пристально смотрела Айсулу. Его постигла та же участь, что и старого волкодава: те же страшные, ровные разрезы на шкуре, та же выеденная с хирургической точностью грудина.

Паника начала медленно просачиваться в сердца людей. Старики зашептались о злых духах, которых разбудила суровая зима. Женщины стали крепче прижимать к себе детей и вешать у входа в юрты обереги из верблюжьей колючки. Винили волков, злой рок, гнев предков — что угодно, лишь бы не смотреть в лицо по-настоящему страшной правде.

Но Кайрат смотрел. И его взгляд неизменно возвращался к молчаливой красавице с холодными глазами. Он понимал, что обычные объяснения здесь не работают. Это было нечто древнее, нечто, выходящее за рамки привычного мира охотников и добычи. И в ауле был лишь один человек, кто мог знать об этом. Тот, кто помнил сказки, которые рассказывали еще до того, как в степь пришли ружья и новые боги.

Вечером, когда Айсулу сидела в его юрте, тихая и прекрасная, как статуя смерти, Кайрат незаметно выскользнул наружу. Плотнее закутавшись в тулуп от пронизывающего ветра, он направился к самой старой и темной юрте на окраине аула. Он шел к Аже. Его последняя надежда была на ее мудрость, ее память и страшные предостережения, от которых он раньше лишь отмахивался.

Юрта Аже стояла на отшибе, словно сама сторонилась суеты живых. Она была старой, темной от дыма бесчисленных очагов, и пахла сухими травами, топленым жиром и временем. Кайрат откинул тяжелый войлочный полог и шагнул в полумрак. Старуха сидела у едва тлеющего огня, маленькая, высохшая, похожая на корень саксаула. Ее почти слепые глаза были прикрыты, но она тут же повернула голову в его сторону, будто увидела его яснее, чем зрячие.

— Пришел, балам, — проскрипела она без удивления. — Твоя душа так кричит от страха, что даже мои старые уши ее слышат. Садись.

Кайрат опустился на корпешку напротив нее. Здесь, в этой колыбели древней памяти, его страхи казались еще более реальными. Он начал говорить. Сбивчиво, запинаясь, он рассказал ей обо всем: о красоте Айсулу и ее мертвой тишине, о ее нечеловеческом голоде, о взгляде, который он видел над сырым мясом, о странных, чистых ранах на теле собаки и козленка, и о том, как она отказалась от горячей сорпы.

Аже слушала, не перебивая. Ее морщинистое лицо было непроницаемо, но когда Кайрат упомянул, что ни разу не видел ее рук, пальцы старухи нервно сжались в кулак. Когда он закончил, она долго молчала, вслушиваясь лишь в треск огня и вой ветра за стеной.

— Глупцы, — наконец прошептала она, и в ее голосе звенела горечь. — Вы молодые, вы верите только своим глазам. А красота — самый древний и самый страшный обман... Ты привел в наш аул не девушку, Кайрат. Ты привел беду.

Она подалась вперед, и ее слепые глаза, казалось, впились ему прямо в душу.

— Есть духи, рожденные не из огня или ветра, а из человеческой тоски. Из голода. Из одиночества. Они приходят в те места, где горе выстудило очаги и в сердцах людей поселился холод. Они носят прекрасные лица, чтобы мы сами открыли им двери. Они молчат, потому что слова людей для них — пустой звук. Они едят только сырое, потому что огонь очага, готовящий пищу, обжигает их нутро...

Кайрат слушал, и мороз пробежал по его спине, не имеющий ничего общего с зимней стужей. Каждое слово старухи было точным, выверенным ударом по его надеждам.

— Моя аже рассказывала мне, когда я была девочкой, — продолжала она шепотом, — о существе, что приходит в голодные зимы. О деве, чья одежда звенит серебром, а взгляд несет холод. Ее называют Жезтырнак.

Она произнесла это имя так, словно оно могло ранить сам воздух.

— Медные когти, — перевела она, видя непонимание на его лице. — Она прячет их в длинных рукавах, свое главное оружие и свой главный стыд. Ими она вспарывает плоть живых. Она не просто убийца, балам. Она — голод во плоти. И приходит она к тем, кто голоден душой.

Старуха протянула свою сухую, костлявую руку и коснулась его плеча.

— Она пришла к тебе, Кайрат. Она почувствовала твое одиночество через всю степь. Ты сам распахнул перед ней не только дверь своей юрты, но и свою душу. Ты согрел ее своим горем. И теперь она начнет есть. Сначала животных. А когда привыкнет к месту... она возьмется за людей.

Кайрат сидел, парализованный ужасом этого откровения. Все встало на свои места с леденящей ясностью. Это было не просто суеверие. Это была правда.

— Что... что мне делать, Аже? — выдавил он из себя.

Старуха отняла руку. Ее лицо стало суровым и печальным.

— То, что должен. Ты охотник. Ты привел хищника в свой дом. Тебе его и выслеживать. Но будь осторожен. Не верь ее лицу. Не верь ее молчанию. Верь только тому, что увидишь собственными глазами. И если мои слова — правда... беги. Или убей. Если сможешь.

Слова Аже вплавились в сознание Кайрата холодным металлом. Он вернулся в свою юрту другим человеком. Исчезла тоска, ушла надежда. Осталась лишь ледяная, острая как нож, решимость охотника, выследившего самого опасного зверя в своей жизни. Айсулу сидела на своем обычном месте. Ее красота теперь казалась ему чудовищной маской, а звон ее серебра звучал как погребальный плач.

Он ждал. Он не знал, чего именно, но его инстинкты были натянуты до предела. Развязка наступила на следующий день, когда пронизывающий утренний воздух разорвал отчаянный женский крик.

Пропал Азамат, сын аульного старосты. Двенадцатилетний подросток, задиристый и громкий, тот самый, что чаще других дразнил Кайрата за его сиротство. Он не вернулся домой после того, как пошел проверить силки на зайцев недалеко от аула.

Аул взорвался паникой. Мужчины, хватая ружья и дубины, тут же организовали поисковый отряд. Их крики, зовущие мальчика по имени, смешивались с нарастающим воем ветра, который гнал по земле плотную снежную поземку. Но Кайрат не пошел с ними. Его сердце сжалось от страшной догадки. Он знал, что они ищут не там. Их враг был не в степи. Он был среди них.

Он ворвался в свою юрту. Пусто. Место, где всегда сидела Айсулу, было холодным. Его взгляд метнулся по сторонам и зацепился за одну деталь: на полу лежал маленький тумар — детский оберег из кожи, который мать Азамата повязала ему на шею всего неделю назад.

Сомнений не осталось.

Чувство вины и ярости обожгло его изнутри. Это он привел ее сюда. Он согрел ее. Он несет ответственность за это. Он проверил свою старую берданку, закинул на плечо сумку с патронами. Выходя из юрты, он столкнулся с матерью Азамата. Ее лицо было мокрым от слез, она бессмысленно смотрела в белую мглу, раскачиваясь из стороны в сторону. Этот взгляд ударил Кайрата сильнее любого кулака.

Он не пошел за поисковым отрядом, который брел в сторону холмов. Он закрыл глаза и прислушался. Сквозь рев метели, на самой границе слуха, он уловил то, что искал. Едва различимый, прерывистый, тонкий звон серебра. Он доносился с противоположной стороны, от старого, полуразрушенного мазара, где хоронили знатных воинов прошлого. Место, которое все в ауле считали святым и обходили стороной.

Ветер бил в лицо, пытаясь ослепить и сбить с ног, но Кайрат шел вперед, ведомый этим призрачным звуком. Звон, который когда-то казался ему музыкой, теперь был путеводной нитью к сердцу кошмара. Он шел на него, как идут на рев раненого медведя, — со страхом, с ненавистью и с полным осознанием того, что назад дороги уже не будет.

Старый мазар встретил Кайрата мертвой тишиной, которая казалась еще глуше на фоне ревущего снаружи ветра. Каменные стены, обветренные и потрескавшиеся, едва держались. Ветер завывал в проломах, словно плач духов тех, кто был здесь похоронен. Звон серебра теперь был отчетливым, он доносился изнутри, из самого сердца гробницы.

Кайрат затаил дыхание, поднял ружье и скользнул в узкий, темный проем.

Внутри было сумрачно и холодно. Единственным источником света был полуобвалившийся купол, сквозь который в кружащемся вихре падал снег, ложась серебристым саваном на земляной пол. И в этом столпе призрачного света он увидел ее.

Айсулу сидела на корточках спиной к нему. Перед ней на старой могильной плите лежало маленькое, неподвижное тело Азамата. На мгновение Кайрату отчаянно захотелось, чтобы он ошибся, чтобы все это было чудовищным недоразумением. Но тут Айсулу пошевелилась, и он увидел то, что навсегда выжгло клеймо на его душе.

Ее длинные рукава были заброшены назад, к самым локтям. Ее руки… это были не человеческие руки. От запястий ее предплечья переходили в длинные, изогнутые, хищные лезвия тускло поблескивающей меди. Это были не ножи, не прикрепленное оружие — они росли прямо из ее плоти, являясь ее естественным продолжением. Жезтырнак. Медные когти.

Она беззвучно, с механической и страшной эффективностью, одним из этих когтей вспорола одежду на груди мальчика. На ее прекрасном лице не отражалось ничего: ни ярости, ни голода, ни жестокости. Лишь пустое, бесстрастное безразличие ремесленника, делающего свою привычную работу. Звон ее подвесок был единственным аккомпанементом этой жуткой трапезе.

Для Кайрата в этот миг рухнул не просто мир. Рухнула его последняя надежда, выросшая на горькой почве одиночества. Существо, в котором он увидел спасение, родственную душу, оказалось лишь хищной пустотой, облаченной в красивую оболочку. Его горе было для нее не поводом для сочувствия, а лишь запахом, который привлек ее, как падаль привлекает стервятников.

Он поднял ружье. Руки, которые никогда не дрожали, сейчас ходили ходуном. Он целился не в монстра. Он целился в свое собственное, глупое, отчаявшееся сердце.

Щелчок взводимого курка прозвучал в гробнице оглушительно громко, как треснувший лед.

Движения Жезтырнак замерли. Она не обернулась. Она лишь медленно, с какой-то змеиной грацией, повернула голову. Ее иссиня-черные волосы упали на плечо, открывая безупречный профиль. И она посмотрела на него. Прямо ему в глаза.

В ее взгляде не было страха. Не было удивления. Не было гнева. Лишь холодное, всепоглощающее безразличие вечности. Словно она смотрела не на человека с ружьем, а на назойливое насекомое, посмевшее нарушить ее покой. Она медленно поднялась во весь рост, и ее медные когти зловеще блеснули в падающем снежном свете. Она беззвучно шагнула к нему.

Время для Кайрата растянулось, стало вязким, как холодная смола. Он видел, как она движется к нему — не шла, а словно плыла над землей, не касаясь ее. Бесшумно, неотвратимо. Ее прекрасное лицо было маской, а за ним — древний, сосущий холод пустоты. Ветер, врывающийся в купол мазара, трепал ее черные волосы, и в этом смертельном танце она была чудовищно, невыносимо красива.

В его голове не было мыслей. Лишь одно звенящее чувство — утрата. Он потерял не жизнь, не надежду, а саму веру в то, что в этом мире одно одиночество может найти и согреть другое. Его собственная тоска стала приманкой, на которую попался не только он, но и весь аул.

Она была уже в нескольких шагах, когда он наконец смог пошевелиться. Палец лег на холодный спусковой крючок. Он смотрел в ее каменные глаза, искал в них хоть что-то — проблеск души, тень сомнения, искру ярости. Но там не было ничего. Абсолютный ноль.

В тот момент, когда она вскинула руку, и ее медные когти рассекли сумрачный воздух, он выстрелил.

Оглушительный грохот ударил по древним стенам мазара, всколыхнув пыль веков. Пламя и дым на мгновение ослепили Кайрата. В ушах звенело от выстрела, заглушая даже вой ветра. Сквозь этот звон он услышал лишь одно — пронзительный, оборвавшийся звон серебра, словно лопнула струна.

На звук выстрела, который ветер донес до них искаженным, глухим хлопком, мужчины из поискового отряда сбились с пути и побрели в сторону старого мазара. Они нашли там то, что будет преследовать их в кошмарах до конца их дней.

В центре гробницы, в круге падающего снега, лежало растерзанное тело Азамата. Рядом с ним — старая берданка Кайрата, с еще дымящимся стволом.

Больше не было никого.

Ни следов борьбы. Ни капли чужой крови на снегу. Ни прекрасной молчаливой гостьи, ни молодого охотника-сироты. Они исчезли. Растворились в метели, словно их никогда и не было.

Поиски продолжались еще два дня, пока буря не утихла. Они не дали ничего. Айсулу и Кайрат сгинули без следа.

Зима в тот год отступила нехотя, но аул выжил. Шрамы, однако, остались. Женщины еще туже пеленали своих детей, а мужчины молча чистили ружья. Юрта Кайрата так и осталась стоять пустой, немым укором всему аулу. Иногда, когда ветер дул с той стороны, где стоял старый мазар, казалось, что из трубы поднимается тонкая струйка дыма. Но подходить и проверять никто не решался.

И старики, качая головами, рассказывали новую сказку. Страшную сказку о голодном духе в обличье лунной красавицы и об одиноком охотнике, который впустил ее в свое сердце. И они говорили, что если в долгую зимнюю ночь выйти в степь и долго вслушиваться в плач ветра, то иногда можно уловить едва слышный, одинокий и бесконечно печальный звон серебра.