Тёмные сущности

Мы родились в эпоху рассвета человеческого разума, и нам казалось, что во вселенной не существует более развитого существа, чем люди. Однако, как оказалось, увы, мы ошибались. Как же мы могли так ошибиться? Уму непостижимо! Они ведь играли с нами, кормили нас вкусностями, рассказывали нам о своих проблемах, о насущном, и потому мы думали, что они наши друзья, самые верные друзья во всём мире. Ох… Какая боль. Мы тогда были такими глупыми и наивными. Что на нас нашло? Никто не понимал нас, не слушал и не сопереживал нам и нашим страданиям. Они не видели в нас равных себе, и их отношение к нам было как к какой-то вещи, мы были какими-то там игрушками, которых они держали на привязи, чтобы им было не одиноко находится дома в компании себя. Им нравилось уделять хоть на что-то время, чтобы не деградировать и не умереть от скуки, им нужно было о ком-то заботиться, чтобы чувствовать свою значимость. Людям так нравилось быть важными. Они совсем не жили, а существовали. Странно, ходят, но мёртвые. Они с похотью смотрели на нас и когда приходило время, то убивали ради собственного удовольствия. Как говорится, пришло и наше время, и время это конечное у нас. Они выпекали нас в печи и пожирали наши тела на каких-то человеческих праздниках, сидя за столом в окружении себе подобных. Что они праздновали, совсем непонятно, но каждый праздник в мире людей сопровождался вкусным стейком, индейкой, любым мясом, — животным, что когда-то бегало по их двору. Они смотрели друг на друга и с наслаждением обсуждали, как хороша выпеклось наше кроличье мясо, и как хозяйка постаралась устроить этот прекрасный вечер в усладу другим. Обсуждали свой долгий и скучный день, как они сидели за столом на работе и болели одиночеством, наблюдали за тленностью бытия окружающих их людей. Затем они рассказывали как накануне в обед съели толстый, сочный гамбургер с олениной заправленный майонезом. Как они выпили полдюжины литров колы и насытились картошкой фри с сырным соусом. Соус стекал с их губ и капал на скатерть, когда они резали наши туши зубами, из наших тел сочился прозрачный сок, люди чавкали нами, им это приносило столько удовольствия. Если бы мы только знали… Разве мы бы не убежали от них, или хотя бы не попытались? Мы тогда были слишком молоды и нас бог только-только создал на этом свете. Свет этот был тёплым, уютным и, казалось, оно всегда тёплое, а потом солнце заменилось лампой, а тёплые вечера окрашивались в цвета холода в деревянной коробке внутри сарая, вместе со всеми остальными животными, которые пытались согреться в зиму. То и дело они болели, но их заставляли работать, выгоняя на стужу, запрягали и гнали во все лапы по льду в соседний городок. Эти больные животные слушались, чтобы не быть убитыми — каждый из них знал, если бы они только показали, что устали или не хотят делать что-то, что все они лежат и капают соплями на землю и чихают, их тотчас бы зарезали и подали на стол к ужину в тот же вечер. Они страдали, но продолжали работать ради своего блага, и блага тех, кто их приручил. Но…

Но эта история не о тех мирах, где люди уничтожали нас. Эта история совершенно о другом месте, о совершенно непохожем на тот мир вселенной, где людей было мало, а если они где-то и существовали, — а мы надеемся, что их давно истребили, — то мы старались не замечать их. Мы — небольшая группа существ живущих между мирами, между реальностью и сном — в пятом измерении. Мы помогаем таким же беззащитным и слабым созданиям, как и мы сами, чтобы они жили, а не страдали.

У каждого, кто хочет жить, есть свои права, и соблюдение их — наша главная задача. Мы на своей шкуре знаем, что значит быть отвергнутым, что значит быть непонятым и ненужным, а мы прекрасно понимаем, как может быть больно тем, кого убивают. Наш вид хорошо понимает, что для сильных мира сего отнимать жизни так же естественно, как и дышать. Но всё-таки мы думаем: почему какой-то вид более жесток, чем другой такой же вид? Почему одни убивают, чтобы выжить, а другие охотятся, чтобы получить удовольствие, а потом просто выбрасывают шкуру на помойку?

Несколькими оборотами галактик назад к нам обратился голос в голове. В нашем измерении передача мысли на большие расстояния была обычным делом, и все, кто хотел получить помощь и защиту, могли обратиться к нам. Мы внимали их мольбам и стремились к их спасению.

Сидя перед столом в тёмных элегантных костюмах, как тьма, окружающая наше измерение, мы думали о том, как изменить мир и справиться с навалившимися задачами. Вдруг внезапный звон в голове прервал наши размышления, и мы встрепенулись от неожиданности. Это было что-то невероятное, ужасное, животрепещущее и загадочное. Мы впервые в практике получили такую мольбу о помощи. Никто из «таких», как они, не мог до нас достучаться, ведь мы находились в миллионах световых годах от них — в дурном времени, в другой вселенной. Но мысли… Мысли, оказалось, передавались мгновенно. Мы, если так можно сказать, одновременно были и там, и здесь, и везде вокруг, вне времени и пространства. В этом и была наша сила и уникальность — быть везде и сразу.

Нам предстояло защитить того, кого мы боялись в прошлой жизни, но некогда любили и уважали за то, что они присматривали за нами и кормили — человека. Их можно было одновременно любить и ненавидеть. Однако это был не тот человек, который мог вздёрнуть нас на крючок и выпотрошить наши внутренности, а обычный человеческий ребёнок, который только-только должен был появиться на свет и стать одним из тех ужасных существ. То был нерождённый человеческий отпрыск — эмбрион в чреве матери; крохотный, беззащитный, хрупкий монстр.

Ребёнок был в ужасе; его душераздирающий крик разрывал наши мысли на осколки, наши сердца ныли от боли. Мы закрыли глаза и сосредоточились на его голосе, а затем наши астральные тела покинули пределы пятого измерения и устремились к источнику голоса. Пролетев через тысячи и тысячи вселенных и преодолев множество мультивселенных, мы оказались в белой комнате, окрашенной в красный цвет страданий. Это был омытый кровью мир, пропитанный болью.

Стены давили на наши бестелесные сущности, создавая ощущение тяжести. Что-то сжимало нас, скручивало и взбиралось в лёгкие, словно спрут. Мы огляделись и сели на пол; голос всхлипывал; что-то капало, булькало и тихо утекало в неизвестность. Плач; адская боль, разочарование, истошный вопль умирающего существа. И это существо желало жить.

Мы окликнули голос, и плач начал стихать. Он стал едва слышен, звуки капель прекратились, и вскоре плач совсем стих. В тот же миг пол окутала белая пелена, заполнившая комнату, образовав небольшой клубок белого дыма. Он завихрился, завертелся, взмыл вверх и плюхнулся на пол, затем превратился в спираль и сколлапсировал; из дыма вышло нечто омерзительное, отвратительное и ужасное — дух человеческого ребёнка. Если бы мы могли убить эту нечисть и отомстить за всех тех, кого этот вид уничтожил, мы бы уничтожили его. Но мы не могли, мы поклялись защитить любого, кому понадобилось помощь.

Взглянув на него мы увидели поблёскивающие капельки слёз; существо выдержало и не заплакало. Ребёнок был полон решимости рассказать нам о своей боли. Сев на пол, он сжал колени в объятья руками и начал свой рассказ с того, что его хотят лишить жизни. По щекам стекла слеза и, упав на пол, зашипела и растворилась. На человеческом языке это называлось абортом — ужасным явлением человеческого безумия. Какое-то невероятное чувство боролось внутри нас — одновременное желание помочь и в то же время дать погибнуть этому мерзкому существу. Имели ли мы право прерывать естественный ход вещей во вселенной? Мы не знали, но продолжали слушать.

Ребёнок смотрел на нас и ждал ответа. Понимал ли он тогда, что мы совсем не были людьми, что он не похож на нас, и его родители тоже не похожи на нас? Вряд ли. Откуда знать, как выглядит человек, если никогда не был им? Мы молчали — ребёнок продолжил свой рассказ.

— Я не помню, как появился в этом мире, и кто меня придумал, но я так хочу жить! — воскликнул он. Начал качаться взад и вперёд, сидя на копчике, и закрыл лицо об колени; затем поднял голову и посмотрел на нас; в его взгляде мы увидели невыносимую боль и грусть.

— Я просто хочу жить, хочу выбраться из этого мира… Я ведь уже мыслю, чувствую всё и даже слышу голоса. Я слышу, как кто-то говорит снаружи. Голоса… Так много голосов! Я, если честно, не знаю, что это такое — умирать, но я чувствую, что это что-то ужасное. Каждый раз, когда я слышу это слово, мне становится жутко больно, — ребёнок сжал руку в кулак и поднёс к сердцу, — где-то здесь. Почему же мне так больно? Прошу вас, ответьте! — его лицо скривилось, и по ним покатились бусинки; слёзы. Он смотрел на наши мордочки, ему было непонятно, сопереживаем мы ему или нет; шерсть на нашем лице скрывала всякую эмоцию.

— Молчите? — продолжал он. — Я вас понимаю, вы такие же, как и я, несчастные. Вы тоже знаете, что значит болеть смертью? Я знаю… Я вижу, что вы такие же, как я, тоже ждёте, чтобы начать жить. Вы же пришли помочь мне, правда? Вы пришли помочь и себе… — Ребёнок встал, подошёл поближе к нам и дёрнул за костюм. — Скажите же, меня можно спасти? Скажите, что не всё потеряно? — Он опустил голову. — Знаете, я совсем не знаю, что значит жить, и хорошо ли это жить, но… Поймите, я ведь хочу попробовать пожить, узнать, что это значит, просто узнать, а потом вы можете меня забрать обратно, если мне не понравится, хорошо? — Затем он снова упал на пол и расправил ноги вдоль пола. — Я даже пинался, но я такой крохотный, что мама даже не замечает, что я существую, совсем ничего не чувствует… Кажется, я очень маленький…

Мы слушали его внимательно. Мы представляли, каково бы было нашим детям, если бы их убили до того, как они появились на свет. Сопереживать ли этому существу? А чувствуют ли не родившиеся боль? Откуда им знать о боли?

— Для меня вся эта комната, как самая большая и самая необъятная планета, — ребёнок шептал. — Папа, иногда, тоже прислоняется к животику мамы ухом, и в это время я чувствую тепло и громко плачу, чтобы достучаться до него, что я жив, что меня нельзя убивать… Но он не слышит меня, совсем не слышит… Почему меня никто не слышит? Я, что, такой незначительный? Я чувствую какую-то невыносимую мысль обо мне и разочарование моим появлением в их жизни. Но чем же они разочарованы? Кажется, они хотят оставить меня в этом мире, в мире… Пустом мире. Я даже не знаю, как называется это место… Клетка? Дом? Не знаю. Может быть, вы знаете, где я? А весь мир похож на мой мир? Он такой же пустой?

Мы пристально слушали его и скорбели, казалось, вместе с ним. Конечно, нам было так же больно, как и ему. Мы прекрасно понимали, что каждое существо заслуживает жизни. Если что-то появилось на свет, каким бы маленьким и незначительным бы ни было это “что-то”, оно должно было жить.

— Когда меня убьют, я что… Меня совсем не будет? Меня не будет и здесь? Я сам стану пустым местом? Я не хочу быть пустым… Я хочу быть живым и цельным. Вы понимаете меня? Вы должны…

— Мы понимаем все языки вселенной, и прекрасно осознаем, что ты хочешь жить. И мы хотим тебе помочь.

— Я так рад это слышать, вы даже не представляете как я рад! Я буду жить… Я тоже буду жить! Ну, что же вы ждёте? Скажите им, что я тут, и что я хочу жить! Мне так многое хочется сказать моим родителям! Как я их сильно люблю, как я их сильно буду обнимать, как я сильно буду пытаться не разочаровывать их! Я буду самым лучшим из лучших! Обещаю…

— Но зачем тебе рождаться, если для тебя что “этот”, что "тот" мир, одинаково непонятен?

— Почему? Я тоже хочу быть как все, мне интересно увидеть другую сторону «клетки», ведь там столько всего хорошего и прекрасного! Разве не для того мы существуем, чтобы узнавать новое и радоваться этому? Все эти голоса снаружи радуются, смеются и плачут, и я тоже хочу понять, почему им так весело и почему им так грустно. Там, снаружи, так много жизни… А я, я ведь даже не жил, а так хочется…

Мы смотрели на него с разочарованием и жалостью. Мы прекрасно понимали, что вся его жизнь — это бесцельное существование, которое в конце концов всё равно приведёт обратно в пустоту.

— Тот мир жесток и мрачен, — сказали мы.

— Нет, это вы жестоки! Вы пришли ко мне, а теперь отговариваете от жизни, зачем? — он встал и затопал ножками. — Зачем вы сначала дарите мне такую сладкую надежду, а потом такую ужасную боль? Разве вам не всё равно, кем я стану и как буду жить в том мире?

— Совсем нет, — ответили мы, глядя ему в глаза. В них была какая-то нечеловеческая ярость. Кто бы мог подумать, что у человека, который даже и человеком то ещё не стал, может быть столько гнева. — Мы жили, мы знаем. Этот мир жесток, но если ты хочешь быть частью этого жестокого мира, мы тебя не уговариваем, мы с радостью поможем тебе выжить.

— Вот и замечательно! — воскликнул он с воодушевлением, — Давайте же, помогите мне родиться! Я отблагодарю вас в следующей жизни!

— К сожалению, не всё так просто. Мы не можем влиять на мир, находящийся за пределами нашего измерения. Мы всего лишь наблюдатели и способны лишь создавать ситуации, которые могут повлиять на решение твоих родителей. Эти, как мы их называем, люди — не видят нас и не смогут увидеть. Мы, как принято говорить, — привидения, существа, вибрирующие на другой частоте.

— Тогда зачем вы прилетели ко мне? Если вы не можете ничего изменить, зачем мне ваша помощь? Я не знаю, что такое это ваше привидение, но оно мне не нужно! Не будьте привидениями!

— Но… — продолжили мы, — есть один способ, через который мы можем повлиять на разум людей, в том числе и на твоих родителей. Это сон.

— А что такое сон? — удивился малыш. — Что это такое?

— Когда человек закрывает глаза от усталости, он попадает в волшебное место, путешествует по другим мирам. Он находится между двумя измерениями, и там может происходить всё, что угодно душе. Всё, что человек может себе вообразить. Там сплетаются все мечты, все разочарования, все радости и все печали.

— А! — воскликнул малыш. — Я уже видел этот ваш сон! Там были мои родители, и мы все были здесь, в этой комнате, и играли! Они совсем-совсем были как я! Я не помню, о чём мы говорили, но я помню, что был счастлив! Я думал, что это и есть жизнь, и думал, что тогда и родился на свет. А потом… Я снова оказался здесь и громко плакал; меня опять бросили. Как они могли меня бросить здесь, когда нам было так хорошо? Почему люди так жестоки к тем, кого они породили? Разве все, кто кого-то порождает, не делают это от любви?

— Люди — удивительные существа. Они способны разлюбить то, что полюбили, и полюбить то, что ненавидят. Люди заводят таких, как мы, а затем пытаются отречься от нас и избавиться, потому что им это надоело. Ты ещё узнаешь об этом в другой жизни сполна, —, сказали мы. Ребёнок смотрел на нас с грустью, опускал взгляд, вытирал слёзы и снова смотрел на нас, а мы продолжали:

— Сон — удивительнейшее место, но это не настоящее место. Когда кто-то один видит сон, то тот же сон не может видеть и другой человек, о котором этот сон. Поэтому они не знают, что ты желаешь жизни. Это всё у тебя в голове, проекция счастливой жизни из рассказов и разговоров извне; описаний и слов снаружи. Они просто-навсего не знают тебя, не понимают, как тебе больно и одиноко. Вселенная соорудила сон таким образом, чтобы не пересекаться в нём с теми, кого люди потеряли или не приобрели.

— А как же тогда мне дать им понять, что я хочу пожить в этом мире? Как мне рассказать им о своих чувствах… Чувства ведь важны. Любые из них. Чувства должны быть на первом месте, когда кто-то желает жизни, в это время другие должны прислушиваться к ним, а не думать только о себе. Думается мне, — продолжил малыш, — всё-таки те, кто хочет жить, сами должны выбирать жизнь и иметь право на это… Это же так правильно, разве нет?

— Возможно, ты прав. Однако, до этого момента мы и сами не знали, что человеческий эмбрион может иметь чувства, жить внутри чрева родителя и мыслить, иметь какие-то чувства и эмоции. Нам и самим бы хотелось узнать, как такое возможно, и как Вселенная могла допустить такое, чтобы неродившиеся дети так сильно страдали от выбора своих родителей? Они умирают безмолвно, страдают и гибнут ради блага своих отцов и матерей. Они кричат, но их тела не способны издать звука — кричат души, умирающие души детей. Разве может после этого человек называться человечным? С другой стороны мы размышляем о том, что свойственно всем людям — находить лёгкие пути решения, не брать на себя ответственности. Нечему удивляться, когда тот, кто породил дитя, может отнять своё порождение и кинуть в лапы смерти. Если же взглянуть на это с точки зрения логики, то родившись ребёнок неспособен что-либо говорить, сообщить о своей боли, рассказать о своих чувствах. Со временем дети забывают, что когда-то жили в другом мире, что когда-то слышали голоса матерей и отцов. До того, как они увидели свет, они играли и резвились в совершенно ином мире. Взрослея, они теряют память о всех страданиях, через которые прошли, чтобы оказаться рядом с ними. И эти страдания канули в лету, оставив лишь тень воспоминаний. А было ли у них другое время, кроме нынешней?