Тёмные воспоминания: Никогда не возвращайся

Фары машин размазывались в сплошной пелене мокрого снега в грязно-жёлтые полосы, отражались в витринах, как в дешёвых зеркалах.

Я шла быстро.

В сумочке лежала её записная книжка. Чёрная кожа, чуть стёртая на углах. Я могла бы сказать, что ношу её с собой потому, что скучаю. Но это было бы слишком красиво.

Телефон завибрировал уже третий раз. Без звука. Я давно поставила на беззвучный .

Я достала мобилу, глянула на экран.

Луиза. Ну конечно. Кто же ещё.

Я остановилась под навесом остановки, поправила воротник пальто. Здесь пахло мокрым металлом и дешевым табаком.

Я не ответила сразу. Пусть подождёт. Ей полезно.

Телефон снова завибрировал. На этот раз настойчивее. Я всё же ответила.

— Ну? — сказала я, вдруг вспомнив, как три года назад отыскаскала её глазами в толпе на танцполе.

— Фокси, — голос у Луизы был слишком бодрый. Слишком. Это всегда означало: «я сейчас тебя подставлю, но сделаю вид, что все нормально». — Ты где? Ты видела смс?

— Нет.

— Ой, ну не начинай. Я же знаю, что видела. Ты просто… — она замялась, подбирая слово, и ничего не сказала.

Я тоже молчала. Мокрый снег прилип к ресницам. Неприятно. Но терпимо. Терпимость у меня вообще была хорошая. Слишком хорошая.

— Короче, — продолжила Луиза, — Альберт о тебе спрашивал. Он на тебя не злится. Что было, то было, Фокси, забудь. А у них теперь новое место. Не то, старое. Новое. Понимаешь?

Я понимала. Тело понимает быстрее разума. Внизу живота коротко кольнуло, и тут же там разлилось мерзое знакомое тепло. Внутри словно включили старую кассету. Та же песня. Та же «пойдем, будет особенное».

— Не понимаю, — сказала я.

— Ну не гони! — Луиза засмеялась, но смех у неё вышел напряжённый. — Ты же сама говорила… что иногда тебя тянет. Что это… помогает. Что это как… поставить мозги на место.

Я смотрела на свои пальцы. На ногти. Чёрный лак уже почти совсем облез. Я не перекрашивала неделю. Не было смысла. Не было сил. Не было желания выглядеть «как надо». В этом проклятом городе «как надо» вообще выглядели только те, кто давно умер.

— И что ты хочешь? — спросила я.

— Чтобы ты пришла. — Луиза сказала это почти нежно. — Слушай, тебе же плохо сейчас. После того, как… она… как ее не стало. Плохо. Я знаю. Я чувствую. И эти твои «всё нормально». Не нормально, Фокси.

Вот оно. Вот это «не нормально». Как забота, но с крючком. Сначала тебя гладят, потом…

— Ты не психотерапевт, Луиза.

— Да я не про это… — Она сменила тон. Теперь он стал деловым. — Смотри. Там сейчас нормальные условия. Всё безопасно. Не как… ну, ты понимаешь. Там теперь иначе. Это не тот ад, который ты себе рисуешь.

Я медленно вдохнула. Воздух пах бензином.

Смешно…

— Где? — спросила я.

Пауза. Луиза победно выдохнула.

— Я знала.

И назвала адрес.

Пальцы сами сжали телефон сильнее. Так, что кожа на ладони побелела.

— Во сколько? — спросила я.

— В девять. — Луиза выдохнула облегчённо. — Ты придёшь? Слушай, я…

— Я подумаю, — сказала я и сбросила звонок .

Я не хотела слушать её дальше.

Я пошла. Ноги разъезжались на ледяной каше. Я шла и слушала собственное дыхание. Я всегда думала, что у человека есть две жизни. Одна — наружная, которую он показывает, и вторая — внутренняя, где он снова и снова возвращается в одни и те же места, в одни и те же ситуации.

Я дошла до метро и спустилась вниз. Встала на платформе, прислонилась плечом к колонне и закрыла глаза.

Перед внутренним взглядом возникло лицо Тамары.

«Рыжик, — сказала бы она сейчас. — Ты опять хочешь проверить, сколько боли ещё можешь вынести? Это не сила, это просто тупость».

— Ты мне запрещаешь? — тихо спросила я не открывая глаз.

Люди вокруг не глядели на меня. Никто не слышал. В этом и была особая мерзость. Ты можешь разговаривать с мёртвыми в общественном месте, и этого никого не поймет.

Поезд затормозил с глухим шумом. Двери вагона открылись. Я вошла, села у окна. Стекло отражало моё лицо, бледное, худое, с этим взглядом «я всё контролирую», который всегда враньё.

Станции мелькали. Названия. Свет. Тьма. Свет. Я ехала туда, где когда-то оставила часть себя. И как у любого утерянного предмета, у этой моей части был странный магнетизм. Меня тянуло обратно.

Я вышла из метро. Снег с дождём усилился. Небо низкое, в тяжёлых тучах. Дома серые, одинаковые, как чужие лица в толпе. Я вшла в нужный двор. Сапоги ломали тонкую корочку льда на асфальте.

Старая панелька. Не такая чистая, как старое место. На лестнице пахло кошками и сыростью. Лифт не работал. И отлично. Лифт — это слишком быстрый путь наверх. А мне нужна была каждая ступенька, чтобы успеть передумать.

Я поднялась на второй этаж. Потом на третий. На третьем меня накрыло. Возбуждением. Чёртовым, мерзким, сладким возбуждением, от которого хочется вывернуть себя наизнанку. Оно пришло, как рефлекс. Как свист, на который реагирует собака.

Я остановилась. Пальцы дрожали. Сердце дико билось. Я прижала ладонь к стене.

«Вот, — сказала внутри меня какая-то часть. — Ты живая. Ты чувствуешь. Ты можешь. И сейчас будет… сейчас будет понятно. Сейчас будет просто. Боль — это просто. Боль — честная».

Я поднялась на пятый этаж. Дверь. Не как та, прежняя обитая дермантином, а массивная, бронированная. Я застыла у нее. Сглотнула тягучую слюну. Ноги стали ватными. Я подняла руку. Палец завис над кнопкой звонка.

И тут телефон завибрировал.

Я вздрогнула. Достала трубу из сумочки. На экране было другое имя. Не Луиза. Отец. Мир решил пошутить.

Я не хотела отвечать. С отцом я уже три года говорила либо сухо, либо никак.

Но звонок был слишком настойчивый, и я ответила.

— Где ты? — голос у отца был не злой. Скорее… тревожный. Странно.

— Гуляю, — сказала я.

— Алёнка, ты… ты в порядке?

Я чуть не засмеялась. Это было бы так смешно, если бы не было так больно.

— Я всегда в порядке.

— Не всегда. — Пауза. — Я сейчас в кабинете. Перебирал документы… нашёл… — он замялся. — Нашёл твою старую записку.

У меня похолодели пальцы.

— Какую ещё записку?

— Когда… когда всё началось. Я думал тогда, это твой очередной… каприз.

Слово «каприз» резануло. Но я не сказала ничего. Потому что если скажу — сорвусь.

— Сейчас снова прочёл. И я… — он снова замялся, и это было хуже любых криков. — Я хочу, чтобы ты приехала.

Отец не приказывал. Если он просит — значит, внутри у него что-то сдвинулось. Или сломалось.

— Зачем? — выдавила я.

— Потому что… Я бы хотел поговорить. По-человечески. О… той ситуации. Когда…ты ушла.

Я закрыла глаза.

Я всё ещё держала руку поднятой. Палец всё ещё дрожал у кнопки звонка. Сейчас решается не «иду ли я туда», сейчас решается, кто я. Та девочка, которая всегда выбирает боль, потому что боль — контролируема? Или та, которая хоть раз выбирает… что-то другое. Не спасение, нет. Спасение это сказка. Но хотя бы движение в сторону жизни. Даже если жизнь мерзкая.

Я опустила руку.

— Алёна? Ты слышишь меня?

Я открыла глаза.

— Слышу, — сказала я. — Я… сейчас приеду.

— Я жду.

Я сбросила звонок. Сделала шаг назад от двери. Внутри всё протестовало: «вернись, позвони, зайди, пусть будет просто, пусть будет боль, пусть будет привычно».

Я развернулась и пошла вниз по лестнице. Каждый шаг был как ломка. Вот правда. Просто — ломка. Как будто у меня отнимают то, чем я жила. Будто меня лишили моей привычной дозы.

На втором этаже я остановилась. Прижала ладонь ко рту. Вдохнула. Выдохнула.

Трясёт.

Я вынула из сумки записную книжку. Открыла на чистой странице. Достала ручку. Черный Parker с золотым пером. Ее подарок. Пальцы дрожали, буквы выходили кривые, детские.

Я написала, как когда-то в детстве, когда записывала что-то важное в свою «тетрадку для мыслей»: «Я не пошла».

Я закрыла книжку. Спрятала обратно. Вышла на улицу. Снег с дождём ударил в лицо. Холодный, противно-липкий. Я поёжилась. Шла к метро и чувствовала странное. Пустоту и облегчение одновременно. Как будто я сняла ошейник, и кожа под ним ещё болит, но дышать уже легче.

Я остановилась на углу у цветочного киоска.

— Дайте розы…

Продавщица, пожилая женщина в пуховике, посмотрела на меня усталыми глазами.

— Вам какие?

Я хотела сказать: «чёрные». По привычке.

Но сказала:

— Никакие.

Я резко развернулась на каблуках и пошла дальше, чувствуя ее удивленный взгляд в спину.

И вдруг поняла. Мне не хочется сейчас умереть. Мне всё ещё было плохо. Плохо, как всегда. Но не хотелось умереть именно сейчас. Именно в эту минуту.

Это было… странно.

Я тихо сказала:

— Видишь, Томочка. Я всё-таки умею.

Слова застряли в горле и стали комком.

Я достала телефон. И написала Луизе короткое сообщение. «Не приду. Не звони больше».

Потом подумала и добавила:

«Скажи Альберту, что бы забыл обо мне».

Палец завис над кнопкой. И снова этот момент — выбор. Я нажала. Сообщение ушло. Я закрыла глаза.

Я знала, что эта дверь, от которой я ушла, будет сниться ещё долго. И желание нажать звонок никуда не денется. Оно будет возвращаться снова и снова.

Но теперь у меня было другое воспоминание. О том, как я сама ушла. Дрожа, ненавидя себя. Но ушла. И это, наверное, единственная форма свободы, которая мне пока доступна.

Но этого пока было достаточно…