Тёмные воспоминания: Шрамы

Я стою у окна в отцовском кабинете, глядя на город, который всегда казался мне слишком большим и слишком пустым.

Отец сидит за своим огромным столом из красного дерева, заваленным бумагами. Фотографиии в серебряных рамках. На одной из них — мы трое. Он, Тома и я, с улыбкой, которая тогда ещё была настоящей. Теперь эта улыбка кажется мне фальшивкой, как мой «взрослый» паспорт в недавние времена.

— Алёнка, садись, — говорит он тихо, указывая на кожаное кресло напротив. Его голос хриплый, он не смотрит на меня, вертит в руках золотую зажигалку, с гравировкой «Шефу от братвы». Я сажусь, закинув ногу на ногу и чувствую, как мини-юбка задирается, но не поправляю. Пусть видит. Пусть понимает, какой я стала.

Мы молчим. Минуты тянутся, бесконечно. Я вспоминаю, как Тома стояла, с пистолетом в руке, и её глаза были холодными, как снег. «Урок должен быть усвоен» — сказала она тогда. А теперь её нет, и урок всё равно не усвоен. Я всё ещё ищу боль, чтобы почувствовать себя живой.

— Я нашёл твою записку, — наконец говорит отец. — Что ты оставила, когда… ушла.

Я киваю, не глядя на него. Да, я помню. «Я не вернусь. Не ищи. Я сама по себе».

— Почему ты не искал тогда? — спрашиваю я, и мой голос звучит обвиняюще, хотя я не хотела. — Просто отпустил?

Он вздыхает, откидывается в кресле. Его лицо постарело, морщины вокруг глаз глубже, чем я помнила. «Шеф» теперь выглядит как уставший старик.

— Я думал, это просто подростковый бунт. Ты всегда была упрямой. Вся в мать. А Тома… она обещала присмотреть за тобой.

Тома. Её имя повисает в воздухе. Я чувствую ком в горле. «Присмотреть». Это так называется?

— Она мертва, — говорю я тихо, и это звучит как приговор. — Если ты вдруг забыл…

— Я не забыл. А ты даже на похороны не пришла, — в голосе отца нет осуждения, просто констатация.

Я не пришла. Не могла.

— Зачем ты позвонил сегодня? — спрашиваю я.

Он встаёт, подходит к бару в глубине кабинета, наливает два стакана виски. Протягивает один мне. Я беру, не раздумывая. Алкоголь привычно обжигает горло.

— Потому что, то что происходит — неправильно. После ее смерти ты осталась совсем одна. Я видел твои письма для нее…

Письма? Я не писала писем. Или писала? Вспоминаю. Короткие записки, оставленные в её кабинете. «Томочка, прости. Я больше не буду». «Тома, мне страшно». Глупо. Как все глупо.

— Потому что ты, — продолжает отец. — Ты… сбилась с пути. Наркотики, парни… Тома хотела тебя защитить…

Защитить. Смешно. Два часа боли, чтобы «усвоить урок». Это была защита? Или её собственная тьма, которую она перекладывала на меня?

— Она меня ломала, — говорю я, и голос дрожит. — Наказывала. За всё.

Отец смотрит на меня, и в его глазах настоящая боль.

— Я знаю. Теперь знаю. Она… она была больна… Но она хотела, что бы ты стала сильной.

Сильной. Я смеюсь, но смех выходит горький. Я — сильной? Я, которая ищет боль в чужих руках, в случайных постелях? Которая уходит вовремя, чтобы не привязаться, но всегда возвращается к теням?

— А ты? — спрашиваю я. — Ты где был? В своём криминале? Братки, деньги, власть?

Он опускает голову.

— Я ошибся. Думал, что даю вам свободу. А на деле потерял вас обеих.

Мы молчим снова. Снег за окном усиливается, город тонет в серой пелене.

— Что теперь? — спрашиваю я.

— Останься, — говорит он. — Хотя бы на ночь.

Остаться. Слово, которое я ненавижу. Я всегда ухожу. Но сейчас…

— Ладно, — говорю я. — Но только на ночь.

Он кивает, и в его глазах — облегчение.

Ночь тянется. Мы пьём, говорим, молчим. Я рассказываю ему… многое, но осторожно, без деталей. О боли, которая стала частью меня. О шрамах в душе. Он слушает, не перебивая. Его рука на моей — тёплая, непривычная.

А утром я просыпаюсь в мой прежней комнате в мягкой постели. Три года я не спала в ней. За окном — всё тот же снег.

Я спускаюсь вниз. Отец в гостиной пьет кофе.

— Доброе утро, — говорит он, увидев меня.

— Доброе, — киваю я, и это не ложь.

Старая экономка Мария Петровна наливает мне кофе. Надо же, она все ещё работает тут …

Я сажусь за стол, беру кружку. Кофе горячий, обжигает губы. Я пью кофе. Внутри — тревога. Шрамы не заживают за ночь. Я знаю, что тени вернутся. Телефон все утро вибрирует. Я не отвечаю. Пока.

— Что дальше? — вновь спрашиваю я.

— Просто живём, — отец разводит руками. — Тебе скоро восемнадцать. Будешь в университет поступать. На психологию, как ты мечтала.

Просто живем… Но просто ли? Тьма не уходит. Она ждёт. В снеге, в воспоминаниях, в желаниях. Я чувствую, как внизу живота снова теплеет от мысли о боли. О возвращении.

Нет. Не сегодня.

Я улыбаюсь отцу. Криво, но искренне.

— Ладно. Попробуем.

Шрамы останутся. Навсегда. Как напоминание.

**

Я выхожу из дома отца ближе к вечеру. Снег хрустит под сапогами, холод пробирает до костей. Мне нужно просто побыть наедине с собой, привести в порядок мысли. Я брожу по улицам, не зная куда. Фонари, толпа, лица — всё сливается.

Я останавливаюсь у бара, захожу. Тёмный, прокуренный. Заказываю виски. Рядом у барной стойки пьет водку парень, мускулистый, пальцы в наколках. Смотрит на меня.

— Привет, рыжая.

— Привет.

Мы болтаем. Он предлагает пойти к нему. Я соглашаюсь. Почему? Потому, что привычка.

Его квартира — типичная холостяцкая берлога. Он целует грубо, руки сильные.

— Хочешь чего-то особенного? — спрашивает он.

Особенного. Слово резануло ножом. Я резко отталкиваю его.

— Отвали!

Он удивлён.

— Что?

— Я ухожу.

Я одеваюсь молча под его взглядом.

— Ты чокнутая.

— Знаю.

Ухожу в ночь. Снег липнет к волосам. Я иду, чувствуя облегчение. И пустоту.

Дома, в своей крохотной квартирке, я сажусь по привычке на подоконник. Открываю записную книжку. Пишу: «Я ушла снова».

**

Проходит неделя. Отец звонит каждый день.

— Как ты?

— Нормально…

Мы встречаемся. Обедаем, иногда в доме отца, иногда — в ресторане. Говорим о пустяках. О погоде, о знакомых, о моем предстоящем поступлении в университет. Он предлагает мне заняться бизнесом — «нет, ты не думай, нормальный бизнес, без криминала, куплю тебе салон, например».

Я отказываюсь.

Тьма приходят по ночам. Сны о розгах, о криках. Просыпаюсь в поту, рука тянется между ног. Боль и удовольствие — мои вечные спутники.

**

Однажды вечером я иду в клуб. Старый, знакомый. Луиза там, с компанией. Увидев меня, машет.

— Фокси! Давно не виделись!

Я подхожу. Обнимаемся. Она шепчет:

— Альберт…

— Забудь.

Она пожимает плечами.

Танцую под вопящую музыку. Парень подходит. Симпатичный, нормальный.

— Потанцуем?

— Потанцуем… — улыбаюсь.

Потом едем к нему. Секс обычный, без «изюменки». Приятно, но пусто.

Утром ухожу. «Не звони». Он не понимает. Я тоже.

**

Месяц спустя. Я в новой квартире. Шикарная, моя. Не та грязная конура, что я снимала. Отец помог с деньгами, но я верну. Когда-нибудь.

Хожу к репетиторам, готовлюсь к поступлению. Вечерами читаю, запоем, как в детстве. Иногда звоню отцу.

— Пап, можно приехать?

— Конечно.

У него — ужин. Разговоры. Ночую. Утром — кофе.

Шрамы в душе болят все меньше. Но они есть. Навсегда.

Иногда возвращаются воспоминания. Тома ещё жива. Мы в ее кабинете. Она сидит в своем кресле, курит длинную сигарету в мундштуке.

— Рыжик, — говорит она — Жизнь — боль. Но ты должна её любить.

Она права. Я люблю боль.

Конец? Нет. Продолжение.