Тёмный Путь: Мрак древнего зла

Городок, словно спрятанный в складках долин, жил своей неспешной жизнью. Его низкие каменные стены, покрытые вьющимся плющом, защищали жителей от внешнего мира, который казался одновременно пугающим и далёким. Узкие улицы, мощённые потемневшим от времени булыжником, вели от городской площади к скромным домам с покосившимися крышами, покрытыми черепицей. Между ними то и дело мелькали деревянные ставни, покрашенные в зелёный или бледно-синий цвет, краска которых облупилась под капризным дождём и солнцем.

На центральной площади стоял колодец, вокруг которого с самого утра начиналась суета: дети, играющие у его края, женщины, несущие наполненные вëдра, и торговцы с телегами, загруженными овощами и зерном. Повсюду витали запахи: хлеб, испечённый ещё до рассвета, свежая рыба с реки, дымка от печей, где горели дрова. Город был живым, но безмолвно почтительным к звону колоколов на церковной башне, который возвещал начало нового дня.

Церковь возвышалась над домами как каменный страж. Её высокий шпиль разрезал облака, а витражи ловили первые лучи утреннего солнца. Несмотря на свою простоту, она была сердцем города, где переплетались пути всех его жителей. Здесь молились, искали утешения, совершали таинства и хранили память о тех, кто покинул этот мир.

Вано открыл глаза, когда первые лучи солнца пробились сквозь окно его небольшой комнаты. Полусонный, он почувствовал привычную прохладу каменных стен и запах дерева — запах, который пропитывал всё вокруг. Он пролежал ещё мгновение, прислушиваясь к звукам пробуждающегося города — к негромкому скрипу телег за стенами церкви, пению птиц и едва различимому шороху шагов.

Его день начинался всегда одинаково. Привычка была его опорой, частью его внутренней дисциплины. Вано сел на кровати, вытянув ноги на холодный пол, и посмотрел на деревянный крест на стене напротив. Простая работа местного плотника, но для него это был символ, который каждый день напоминал, зачем он здесь.

Подойдя к столу, где лежала старинная книга, передаваемая из поколения в поколение меж священников, он привычным движением зажёг свечу, которая освещала страницу. Её теплый свет разогнал утренние тени. Вано преклонил колени, смежив глаза.

— Благодарю Тебя за новый день, Искорь, — прошептал он. — Укрепи мою веру и направь мой путь, чтобы я мог служить Тебе достойно.

Его голос звучал тихо, почти как шёпот, но для Вано это был момент, когда он ощущал себя ближе к Богу. Спокойствие молитвы наполняло его сердце, как тёплая вода заполняет пустой сосуд.

Комната Вано находилась в задней части дома при церкви, сразу за трапезной, где священнослужители и послушники делили скромную еду. Маленькая, тесная, но в то же время уютная, она была словно отражением самого Вано — аскетичной и упорядоченной, без излишков, но с душой.

Несмотря на скромность, комната была местом, где Вано находил уединение и покой. Здесь, среди этих простых вещей, он чувствовал себя комфортно. Тишина этого маленького пространства, нарушаемая лишь шорохом ветра за окном, была для него столь же важной, как молитва или проповедь. Это была его крепость, где он готовился к каждому новому дню служения.

Вано закрыл глаза, чувствуя, как тепло свечи согревает его лицо, и на мгновение позволил мыслям унестись за пределы комнаты. Молитва успокаивала душу, но не избавляла от тяжести размышлений, которые неизменно возвращались. Его вера была не просто привязанностью к высшей силе — это была его жизнь, его выбор, сделанный с полным осознанием того, как много боли и сомнений он принесёт.

Он думал о вере, созданной людьми этого мира. Она была, как он часто замечал, хрупкой, словно тонкое стекло. Её легко разрушить неверными словами или жестокостью, а порой даже одним взглядом, полным презрения. Люди ждали от него не просто ответов, но чуда, словно священник был не человеком, а носителем абсолютной истины. Но Вано знал, что он всего лишь проводник, лишь тропинка, ведущая к чему-то большему.

«Бремя, которое я принял добровольно», — думал он. — «И всё же как трудно нести его, когда видишь несовершенство мира. Люди так часто отворачиваются от истины, гонимые страхами, злобой, жаждой власти или утешения в ложных надеждах…»

Он вспомнил лица тех, кто приходил к нему за советом или утешением. Мать, потерявшую ребёнка, мужчину, обманутого своим другом, молодого послушника, который сомневался в своих силах. Каждое из этих лиц было отражением боли и надежды. И все они смотрели на него так, словно он мог взять их скорбь и преобразить её в что-то чистое, святое.

«Я не могу изменить мир», — признал он сам себе. — «Не могу сделать людей совершенными. Но если моя вера даст хотя бы одному человеку утешение, направит хотя бы одного заблудшего, то моя служба имеет смысл. Быть священником — значит быть светом в темноте, даже если этот свет невелик».

Он знал, что его жизнь никогда не будет лёгкой. Быть духовным наставником — значит раз за разом смотреть в лицо боли и сомнениям, неся при этом своё собственное. Он знал, что люди видят в нём силу, но редко замечают его слабость. Быть священником — это быть незримым якорем, удерживающим корабли, которые плывут через бурю.

Вано выпрямился, ощутив, как очередная молитва завершилась не только словами, но и внутренней уверенностью. Служба никогда не станет легче, и мир не станет проще, но он был готов идти вперёд. Собственно, он это и сделал — покинул свою комнату. Тропинка привела его к краю города, где вдоль улицы раскинулись небольшие сады. Один из них принадлежал пожилой женщине по имени Марета.

Её сад был известен на весь город — в нём росли самые сочные ягоды, а в сезон здесь цвели удивительные белые цветы, привлекавшие бабочек. Но забор вокруг сада выглядел так, словно пережил не одно поколение. Полусгнившие доски и расшатанные стойки угрожали развалиться в любой момент.

Вано заметил Марету, которая стояла у забора с тяжёлым молотком в руках. Её хрупкая фигура казалась почти комичной рядом с этим инструментом, но её лицо, исчерченное морщинами, выражало настойчивость.

— Доброе утро, матушка Марета, — приветствовал её Вано, подходя ближе. — Позвольте мне помочь. Такой труд не для ваших рук.

Она обернулась, улыбнувшись. Её глаза, усталые, но добрые, засветились от облегчения.

— Вано, дорогой, ты всегда находишь время. Благодарю тебя, но разве у тебя нет более важных дел? — спросила она, осторожно передавая ему молоток.

— Служба - это не только молитвы, но и труд, — ответил он, взяв в руки инструмент. — И починить забор, чтобы ваш сад оставался таким же красивым, как всегда, не менее важно.

Вано осмотрел забор и принялся за работу. Он забивал новые гвозди, заменял гнилые доски на те, что лежали сложенными рядом, а Марета тем временем рассказывала ему о том, как сильно этот сад напоминает ей о её молодости. Она сажала первые кусты вместе с мужем, который ушёл из жизни десять лет назад. Каждый уголок этого сада был для неё воспоминанием.

— Сад - это моя радость, Вано, — сказала она, опираясь на трость и глядя, как он крепит последнюю доску.

Вано остановился и вытер лоб. Он посмотрел на сад, где красные ягоды блестели под солнечным светом, а зелень переливалась всеми оттенками жизни.

— Этот сад - как вера, — задумчиво сказал он. — О нём нужно заботиться. Если оставить без внимания, он погибнет. Но если вкладывать в него труд и любовь, он будет радовать многих.

Когда работа была закончена, Марета от всей души поблагодарила Вано. Она настояла на том, чтобы он взял с собой корзину с ягодами, но он принял лишь несколько, зная, что эти плоды для неё — не просто еда, а часть её самой. Уходя, он чувствовал, что сделал что-то важное. Не только для Мареты, но и для себя, потому что в таких мелочах он видел истинную суть своей службы.

Когда утренняя служба закончилась, Вано направился в небольшой каменный кабинет при церкви, где он принимал прихожан. Это был его обычай — каждый день выслушивать вопросы, исповеди и просьбы. Для многих этот кабинет был местом, где они могли излить душу, найти совет или хотя бы почувствовать, что их услышали.

В комнате было просто: стол, два стула и большая икона на стене, освещённая свечой. Вано сел на свой стул и жестом пригласил первых посетителей — двух мужчин, которые выглядели так, будто вот-вот вступят в спор прямо на пороге.

Мужчины говорили почти одновременно, перекрывая друг друга. Один из них, пожилой крестьянин с загорелым лицом, размахивал руками:

— Он перегородил дорогу своим забором! У меня коровы теперь не могут пройти! — сердито заявил он, указывая на своего соседа.

Другой, полный мужчина с потным лицом, нахмурился и буркнул в ответ:

— Это моя земля. Я её унаследовал от отца, и никто не смеет говорить мне, что я могу или не могу делать!

Вано поднял руку, призывая к тишине. Его голос был мягким, но в нём звучала твёрдость, способная остановить любую ссору.

— Вы пришли сюда, чтобы я вынес решение? Или чтобы каждый доказал свою правоту?

Мужчины замолчали, переглянулись, а затем пожилой крестьянин первым заговорил:

— Мы хотим справедливости, отец.

Вано задумался на мгновение.

— Тогда послушайте. Ваша земля, — он обратился к мужчине с забором, — это дар, за который вы ответственны. Но если вы, защищая её, причиняете вред ближнему, дар становится проклятием. А вы, — Вано повернулся к пожилому мужчине, — должны помнить, что милосердие и терпение дороже любого пути для коров. Найдите способ договориться. Если вы не можете, то пусть забор останется там, где он стоит, но и коровы должны найти новый путь. Вера учит нас не побеждать друг друга, а искать путь к согласию, единению Искр.

Мужчины помолчали, а затем, нехотя пожав друг другу руки, покинули кабинет.

Следующей вошла молодая девушка. Она была смущена, теребила край платка и избегала взгляда Вано. Её тонкие черты лица выдавали волнение, а глаза блестели от нерешительности.

— Отец Вано, — начала она тихо, — я… Мне нужен ваш совет.

— Конечно, дочь моя, — сказал он с ободряющей улыбкой. — Что тебя тревожит?

Она посмотрела в сторону, будто боялась сказать что-то неправильное.

— Меня зовут замуж, — наконец произнесла она. — Он хороший человек, но… мне страшно. Я боюсь, что не буду хорошей женой, что сделаю что-то не так.

Вано наклонился вперёд, его взгляд был полон тепла.

— Брак - это союз, основанный на вере и терпении, — сказал он. — Никто не рождается хорошим мужем или женой. Мы учимся быть ими, как учимся всему остальному в жизни. Тебе не нужно бояться ошибок. Если ты любишь его и он любит тебя, помните, что главное — поддерживать друг друга и искать силу в вере.

Девушка немного расслабилась и кивнула.

— Благодарю вас, отец. Ваши слова помогли мне.

Последним вошёл мужчина, державший в руках небольшой мешочек с монетами. Его лицо было мрачным, губы поджаты, а взгляд пронзал Вано, как будто тот был ему чем-то обязан.

— Отец Вано, я принёс пожертвование, — сухо сказал он, кладя мешочек на стол.

Вано взял мешочек, ощущая тяжесть не только монет, но и недовольства его души. Он посмотрел на мужчину с лёгкой улыбкой.

— Благодарю тебя за щедрость, сын мой. Пожертвования помогают нам поддерживать церковь и помогать нуждающимся. Но скажи, что тебя беспокоит?

Мужчина нахмурился, словно не ожидал такого вопроса.

— Я ничего не хочу обсуждать. Это просто мой долг, вот и всё.

Вано кивнул, но не отводил взгляда.

— Пожертвование - это акт дарования частицы своей Искры. Если ты делаешь это лишь как долг, оно становится пустым. Может быть, ты хотел бы поговорить о том, что на сердце?

Мужчина опустил глаза, внезапно потеряв свой напускной холод.

— Мне тяжело, отец. Я вижу, как соседи бросают больше монет, чем я могу себе позволить. Я жалею, что не могу быть таким же щедрым.

Вано накрыл его руку своей ладонью.

— Искорю важно не количество, а то, с каким сердцем ты даёшь. Даже самая малая лепта, отданная с добротой, ценнее всего золота. Не сравнивай себя с другими. Делай то, что можешь, и пусть это станет твоим даром.

Мужчина, казалось, почувствовал облегчение. Он поклонился и ушёл, оставив мешочек. Вано провожал его взглядом, думая о том, как часто люди забывают, что вера измеряется не монетами, а чистотой намерений.

После приёма прихожан Вано остался один в своём кабинете. Свет свечи плясал на стенах, отбрасывая неясные тени, которые казались ему символом мыслей, что роились в голове. Он склонил голову, переплетя пальцы в молитве, но не произнёс ни слова. Сегодняшний день, как и многие до него, оставил в его душе тяжёлый осадок.

Каждый, кто приходил к нему, приносил не только свои вопросы и просьбы, но и частичку своей боли, своих слабостей и сомнений. Вано чувствовал это, словно тяжёлый груз, который медленно, но неизбежно оседал на его плечах. Люди искали утешения, прощения, иногда даже оправдания своим поступкам, и всё это ложилось на него.

«Почему вера, которая должна быть светом, так часто становится тяжёлой ношей?» — думал он. — «Почему люди стремятся к добру, но снова и снова оступаются?»

Он вспомнил пожилого крестьянина и его соседа. Их спор был не просто о земле, а о гордости, о желании доказать свою правоту. Девушка, боящаяся брака, несла в себе страх не соответствовать ожиданиям других, вместо того чтобы найти покой в любви. А мужчина с пожертвованием… Его сердце было полно зависти и горечи, хотя он сам этого, возможно, не осознавал.

«Человеческая слабость это не просто грех, это сама природа людского рода. Мы стремимся к свету, но наши собственные тени всегда следуют за нами. Где есть луч света, всегда будет и тень».

Он встал и подошёл к окну, глядя на улицу. Городок жил своей жизнью. Дети бегали по булыжным мостовым, торговцы громко предлагали свой товар, а вдалеке слышался звон молота кузнеца. Каждый из этих людей был несовершенен, и каждый несёт в себе свою боль и грехи. Но это не отвращало его. Напротив, в их слабостях Вано видел причину служить.

Его мысли возвращались к слову «прощение». Оно было не просто обрядом, но самой сутью веры, которую он посвятил защищать всю свою жизнь. Он понимал, что прощать — значит не забывать о грехах, а принимать их как неотъемлемую часть человеческой природы. Никто из тех, кто приходил к нему, не был совершенен, но каждый из них искал свет, и этого было достаточно, чтобы продолжать верить в них.

Вано почувствовал, как тяжесть на его плечах стала чуть легче. Он вернулся к столу, задув свечу. Сидя за столом в полутёмном кабинете, Вано невольно погрузился в воспоминания о том, как он пришёл к своему пути. Его становление священником не было делом внезапного озарения, а скорее медленным и трудным выбором, сделанным под влиянием как внешних обстоятельств, так и внутренних стремлений.

В детстве он был обычным мальчишкой, жившим на окраине города. Его отец был плотником, а мать — тихой, набожной женщиной, которая каждый вечер читала молитвы, наклоняясь над чадящей лампой. Она говорила, что вера — это самое важное, что у них есть, потому что даже если забрать всё остальное, она останется.

Первое сильное впечатление Вано испытал, когда однажды увидел странствующего священника, пришедшего в их деревню. Мужчина был не таким, как все: он говорил спокойно, с силой, которая исходила от его уверенности в словах. Именно тогда Вано понял, что хочет посвятить свою жизнь чему-то большему, чем земным заботам.

Но решимость пришла не сразу. Юный парниша долго колебался, сомневался, спрашивал себя, будет ли он способен нести такое бремя. Вера требовала не только смирения, но и мужества — мужества прощать, помогать, а иногда терпеть. Вступив на путь служения, он руководствовался идеалами милосердия и справедливости. Для него вера была не правилами или догмами, а стремлением понять людей и помочь им найти свет, даже если мир вокруг был полон тьмы.

Размышления Вано прервал стук в дверь.

— Входите, — сказал он, расправляя складки рясы.

В комнату вошёл мэр города, высокий, полный мужчина в богатом кафтане, расшитом золотыми нитями. Его лицо было круглым и румяным, а улыбка — слишком широкой, чтобы казаться искренней. Вано поднялся, приветливо кивнув.

— Отец Вано, — начал мэр, протягивая руку, — рад вас видеть. Надеюсь, не отвлекаю от ваших важных дел.

— Вовсе нет, господин. Чем могу быть полезен? — ответил Вано, приглашая его сесть.

Мэр сел, явно чувствуя себя хозяином. Его голос звучал дружелюбно, но в глазах светилось едва уловимое высокомерие, как будто его присутствие здесь само по себе было благодеянием.

— Я пришёл, чтобы выразить вам свою благодарность, — начал он, скрестив руки на груди. — Ваше служение — настоящее благословение для нашего города. Вы усмиряете ссоры, поддерживаете слабых, помогаете бедным… Одним словом, вы делаете то, чего многим не под силу.

Вано слегка кивнул, выслушивая слова мэра. Но за этими похвалами он чувствовал что-то ещё, нечто скрытое, как подводное течение под гладью воды.

— Благодарю за добрые слова, господин, — ответил он, спокойно встречая взгляд собеседника. — Но всё, что я делаю, — это мой долг перед людьми и верой.

Мэр кивнул, будто соглашаясь, но его тон изменился — стал более наставительным.

— Да-да, конечно, ваш долг… Но ведь и городу нужны такие люди, как вы. Ваш труд поддерживает порядок. Если бы все слушались вас, мы бы давно избавились от многих проблем.

Вано почувствовал, как его собеседник начинает переводить разговор в сторону, которая интересовала его самого. Он не перебивал, ожидая, куда тот клонит.

— Согласитесь, стоит уделять внимание не только душам горожан, но и… скажем, более земным вопросам. Например, помочь мне, как главе нашего города, поддерживать порядок и единство. Вы же понимаете, что это всё — общая работа?

Мэр улыбнулся, но его глаза внимательно следили за реакцией священника. Вано держался спокойно. На мгновение в комнате повисла тишина. Улыбка мэра слегка померкла, но он быстро её вернул. Уже не скрывая своего превосходства, он наклонился вперёд, скрестив пальцы. Его голос стал чуть тише.

— Отец Вано, вы мудрый человек и понимаете, что не всё в этом мире можно решить молитвами. Есть вещи, которые требуют… практического подхода. Я пришёл к вам, потому что возникла деликатная ситуация. Она касается одной из наших семей. Девушки, если точнее.

Вано почувствовал, как внутри у него что-то сжалось, где-то в глубинах души он начал понимать, о чём речь.

— О какой ситуации вы говорите, господин? — спросил он осторожно.

Мэр вздохнул, будто обдумывая, как подобрать слова.

— Есть молодой человек, уважаемый в нашем обществе, и девушка, которая недавно подала на него жалобу. Она утверждает, что он… совершил над ней насилие. Конечно, такие обвинения — серьёзное дело, но поймите, отец, в этом городе такие слухи могут разрушить не только жизнь молодого человека, но и репутацию всей семьи.

Вано застыл, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— Вы хотите сказать, что это правда? — спросил он, не веря своим ушам.

Мэр покачал головой, словно эта деталь была несущественной.

— Это неважно. Суть в том, что семья девушки требует справедливости, а семья молодого человека — мира. И у меня есть предложение, которое устроит всех: брак. Если он женится на ней, дело можно будет закрыть. Вы понимаете, к чему я клоню, отец?

Вано медленно поднялся со стула, его лицо стало суровым.

— Вы хотите, чтобы я благословил этот брак? Чтобы я связал девушку с человеком, который её осквернил?

Мэр, видимо, ожидал такого ответа. Он улыбнулся чуть мягче, как будто пытался успокоить Вано.

— Послушайте, отец. Мы с вами — люди здравомыслящие. Иногда нужно пойти на компромисс ради порядка и мира. Вы ведь не хотите, чтобы в нашем городе начались распри? Этот суд, этот скандал — они разрушат жизнь и девушки, и её семьи, и всей общины.

— Да как вы… Как вы смеете… И вы думаете, что брак с этим человеком — решение? — голос Вано звучал твёрдо, как камень, и остро, как кинжал. — Вы хотите покрыть его преступление и бросить эту девушку в руки её мучителя. Это против воли Искоря. Я не могу и не буду благословлять такой союз.

Мэр нахмурился, его добродушная маска начала трескаться.

— Не забывайте, отец Вано, что порядок в городе зависит не только от законов, но и от веры. И вы — важная часть этого порядка. Я обращаюсь к вам не как к простому священнику, а как к хранителю мира.

— Порядок без справедливости - это ложь, — отрезал Вано. — Я не позволю своей вере стать инструментом для прикрытия греха.

Мэр выдохнул, поднимаясь из своего кресла. Теперь в его глазах было меньше учтивости и больше холода.

— Я пытался говорить с вами по-хорошему, отец. Но, похоже, вы не понимаете. Церковь в этом городе существует благодаря моим усилиям. Благодаря щедрости горожан. Вы хотите, чтобы она процветала, не так ли?

— Церковь процветает, когда люди верят в Искоря, а не когда её используют для сокрытия преступлений, — ответил Вано, стоя прямо и твёрдо глядя на мэра.

Мэр скривил губы в недовольной усмешке.

— О, вы говорите так высокомерно, но что вы будете делать, если люди вдруг перестанут жертвовать? Если они услышат, что отец Вано подстрекает к беспорядкам? Я могу сделать так, чтобы вас сместили.

— Лишите церковь пожертвований, — тихо ответил Вано. — Скажите обо мне всё, что захотите. Пусть люди решают, кому верить. Но я не предам волю Искоря.

Мэр посмотрел на него долгим взглядом, затем хмыкнул, взял свою шляпу и направился к двери.

— Вы очень смелы, отец. Посмотрим, хватит ли вам этой смелости, когда ваш церковный фонд иссякнет.

Он вышел, оставив за собой запах дорогого парфюма и ощущение угрозы, которая повисла в воздухе.

Когда дверь за мэром закрылась, Вано глубоко вдохнул, с трудом сдерживая гнев. Ему хотелось кричать, но он просто сел, опустив голову в ладони. Его вера подверглась испытанию, настолько ужасному. Он понимал, что последствия могут быть серьёзными: лишение средств, слухи, клевета. Но что-то внутри него оставалось несгибаемым.

Комната наполнялась тишиной, нарушаемой лишь потрескиванием свечи, и эта тишина казалась ему громче любой бурной ссоры. Слова мэра эхом отдавались в его голове, вызывая горечь и смятение. Он чувствовал себя разорванным между двумя мирами. Один из них был миром его веры, где справедливость и милосердие шли рука об руку. Другой — миром власти, где решения часто принимались не во имя правды, а во имя удобства. Слова мэра о «порядке» и «единстве» звучали логично, почти разумно, но Вано не мог избавиться от чувства, что за этими словами скрывается желание узаконить несправедливость.

Когда вечер перешёл в ночь, Вано опустился на колени перед алтарём в своей комнате. Свеча отбрасывала мерцающий свет на его лицо, измождённое от раздумий.

— Искорь, Боже мой, — прошептал он, сцепив руки в молитве, — дай мне силу понять, как поступить. Я хочу сохранить верность Тебе, но этот мир так далёк от Твоей воли. Люди эгоистичны, их сердца жестоки. Они говорят о справедливости, но думают только о себе. Я боюсь, что не смогу остаться твёрдым… боюсь, что предам Тебя.

Его голос дрожал. Он впервые позволил себе осознать, насколько одинок в своей борьбе. Казалось, вся его жизнь свелась к бесконечным попыткам исправить несовершенство мира, но вместо этого он снова и снова сталкивался с его пороками.

— Покажи мне путь, — продолжал он. — Дай знак, если я должен стоять на своём. Или скажи мне, что делать, если моё сопротивление принесёт больше зла, чем добра.

Вано остался на коленях до самой ночи. Он чувствовал, как в его душе нарастает разочарование. Люди приходили к нему за утешением, за советом, но часто не хотели меняться. Их эгоизм и слабость становились для него всё более очевидными. И даже мэр, человек, который должен был вести за собой общину, использовал свою власть ради личных целей.

«Может быть, я требую от людей слишком многого?» — подумал он. — «Может быть, я сам слишком горд, думая, что могу всегда быть непоколебимым в своей правоте?»

К рассвету Вано пришёл к выводу, который тяжело давался ему. Мир был несовершенен, и он не станет лучше от одной лишь веры. Иногда, чтобы защитить большее благо, нужно идти на уступки. Возможно, если он позволит этому браку состояться, это спасёт семью девушки от позора, а город — от распрей. Вано не мог принять это с лёгкостью, но понимал, что, отвергая компромисс, он рискует обрушить куда больший хаос.

Но даже его выводы не принесли покоя. Вано знал, что ради своего решения придётся пожертвовать чем-то важным — частью своей веры, а может быть, даже частью себя.

— Прости меня, Искорь, если я ошибаюсь, — прошептал он в последний раз перед тем, как усталость поглотила его.

Он уснул прямо у алтаря, в окружении затухающих свечей. Когда первые лучи солнца проникли в комнату, Вано проснулся на холодном каменном полу у алтаря. Его тело ломило от неудобной позы, но это было ничто по сравнению с тяжестью, которая давила на его душу. Решение, принятое ночью, оставляло на сердце горький след, но он принял его как неизбежность.

— Да будет так, — прошептал он, чувствуя, как слова обжигают его горло. — Если это цена за мир…

Он оделся не спеша, чувствуя каждое движение как очередной шаг к чему-то, что он никогда не хотел совершать.

Вскоре в церковь начали собираться люди. Их было немного, около десятка, но каждый из них пришёл посмотреть на то, что обещало стать странным и тревожным событием. Никто не говорил вслух, но многие знали правду: этот брак был результатом не любви, а вынужденной необходимости.

У алтаря Вано стоял с видом неподвижной статуи. Его лицо было спокойным, но в глазах не было привычного тепла. Вместо этого там читалась усталость — не только физическая, но и глубокая внутренняя.

Первым в церковь вошёл мэр, уверенный, почти торжественный. Он обвёл взглядом немногочисленных собравшихся и кивнул Вано с лёгкой самодовольной улыбкой, которая тут же исчезла, уступив серьёзному выражению.

За ним появились жених и невеста. Мужчина был намного старше девушки, с крупным, тяжёлым телом и лицом, на котором читалась смесь раздражения и собственного превосходства. Его шаги были уверенными, он не оглядывался на свою спутницу.

Девушка, напротив, шла медленно, словно каждая ступень давалась ей с трудом. В её руках был младенец, завернутый в серое одеяло. Ребёнок, порождённый не любовью, а насилием. Её лицо было бледным, а взгляд потухшим, будто её душа уже давно покинула этот мир.

Вано смотрел на них, и внутри него всё холодело. Он ощущал себя чужим в своей собственной церкви. Каждая клетка его тела кричала, что это неправильно, что он должен остановить это прямо сейчас. Но он знал, что слова будут бесполезны.

— Приступим, — сказал мэр, прерывая тишину.

Когда подошло время начать обряд, Вано почувствовал, как его ноги словно приросли к полу. Он стоял перед алтарём, смотрел на молодую пару, но не видел их — его глаза застилала пелена внутренней борьбы. Слова застряли у него в горле, казалось, что они готовы вырваться криком, но их нужно было произнести спокойно, по обычаю.

Мэр, стоявший чуть в стороне, слегка кивнул, подгоняя его молчаливым жестом. Вано попытался начать:

— Мы… Мы собрались здесь… — его голос дрогнул. Он кашлянул, будто пытаясь вернуть себе уверенность, — чтобы…

Он запнулся, почувствовав, как его дыхание участилось. Взгляд метнулся к невесте, которая стояла с пустым лицом, избегая смотреть на жениха. Мужчина, напротив, стоял спокойно, даже самодовольно. Этот контраст бил по душе Вано с невыносимой силой.

— …Подарить их дитю новое имя… — голос сорвался почти до шёпота. Он остановился, чувствуя, как руки начинают дрожать.

Мэр сделал шаг вперёд, поднял брови и тихо, но настойчиво прошептал:

— Отец Вано, продолжайте.

Священник едва заметно кивнул, но внутри него всё кричало против этого действия. Он закрыл глаза на мгновение, будто собираясь с силами, а затем продолжил:

— Пусть… Пусть её судьба будет…

Его голос снова дрогнул. Он вытер лоб, чувствуя, как холодный пот покрывает лицо.

— …Спокойной… и… мирной…

Когда он попытался произнести благословение, его губы вдруг замерли. Имя Бога, которое он произносил ежедневно в молитвах, для него вдруг оказалось невозможным вымолвить. Он пробовал снова:

— Пусть… — его голос снова оборвался.

Он попытался собраться, стиснув пальцы так, что они побелели.

— Пусть… И… — буква застряла в горле. — Пусть… Высшая воля благословит вас, — произнёс он, не в силах назвать Искоря.

Его взгляд упал на младенца в руках девушки. Она выглядела сломленной, её губы едва заметно дрожали. Мгновение показалось вечностью. Вано почувствовал, как дрожь охватывает всё его тело.

Он продолжал говорить, но слова произносились настолько слабым и дрожащим голосом, что их было почти не разобрать.

— Пусть… Пусть ваша жизнь… будет мирной… И пусть свет… одарит вашу… дочь…

Он замолчал, больше не в силах произнести ни слова. Мэр недовольно кашлянул, заполнив неловкую паузу. Жених бросил быстрый взгляд на Вано, его брови нахмурились, как будто он ожидал другого поведения от священника.

— Ну же, отец, — на этот раз голос мэра был тихим, но колючим.

Вано сделал последний шаг вперёд, поднял руки над парой и едва слышно произнёс:

— Пусть воля… свершится…

Это всё, что он смог. Он опустил руки, не глядя больше ни на кого. Его сердце колотилось в груди так, словно он только что завершил долгую битву. Когда обряд закончился, мэр подошёл к Вано и демонстративно похлопал его по плечу.

— Отлично, отец Вано. Вы показали себя мудрым человеком. В городе будет порядок, и это ваша заслуга.

Но Вано не ответил. Он стоял у алтаря, глядя в пустоту, словно слова мэра не могли пробиться сквозь стену его мыслей. Плечи священника были опущены, его взгляд потух, а руки, которые ещё недавно благословляли, дрожали от напряжения.

Когда мэр ушёл, а молодая пара медленно двинулась к выходу — жених с гордой осанкой, а невеста, прижав к груди младенца, с потупленным взглядом, — Вано остался стоять в пустой церкви. Величие алтаря, мерцание свечей — всё это теперь казалось ему фальшивым, словно сама церковь отвернулась от того, ради чего она была возведена.

«Я стал частью этого», — думал он, сжимая в руках рясу. — «Я позволил им использовать веру как прикрытие для насилия, сделал то, что противно самой сути служения».

В голове вновь и вновь всплывал образ девушки. Она стояла перед ним, сломленная, словно её судьбу решали без неё. Её глаза были пустыми, будто она давно перестала верить в справедливость. А младенец… невинное дитя, чья жизнь началась с греха, который теперь пытаются оправдать перед лицом Бога.

Вано рухнул на колени перед алтарём. Его руки дрожали, а в голове билось одно: «Я предал её. Я предал свою веру».

Он пытался молиться, но слова не приходили. Имя Бога, которое он не смог произнести во время обряда, казалось недоступным для него и сейчас.

«Бог велик», — мелькнуло в его сознании. — «Но мир остался далёким от Его идеалов».

Эти слова как тяжёлый камень осели в его душе. Вано чувствовал, что это не просто его ошибка. Это был знак того, как далеко ушёл этот мир от Божьего Пламени. Он осознал, что не смог бороться с властью, не смог устоять перед страхом последствий. Он стал частью того, что ненавидел.

Его вера трещала, словно старое дерево под тяжестью бури. Но глубоко внутри он знал, что, несмотря на своё падение, он не мог оставить служение. Он не мог уйти. Потому что если он отступит, этот мир станет ещё более далёким от Бога.