Тёмный сигнал (ОБЪЕКТ "СЕВЕР-3")

Эта история случилась в одном из сибирских поселков. Названия у него, по сути, никогда и не было. Так, на бумагах значился «Лесной-17» или «объект Север-3», смотря в каком архиве искать. После распада союза, кто-то из местных прибил самодельный знак «Верхняя Дыра». Так оно и прижилось.

Посёлок как посёлок. Один из множества. Сотни таких разбросаны по сибирской тайге. Когда-то живой, с аккуратными домиками, столовой, детсадом и ДК. Теперь — призрак. Ветром выметенные улицы, заколоченные окна, перекошенные заборы и редкие силуэты, мелькающие в окнах, как лисы в заброшенных домах.

Молодёжь давно разъехалась, по крупным городам. Остались только старики, которым некуда было ехать, да алкаши.

Когда-то здесь был завод. Производили, как поговаривали, комплектующие для ракет. Толи боевых, толи космических, никто точно не знал. Поговаривали, что даже луноход делали, да только кто теперь узнает правду.

С распадом Союза завод закрыли. Всё ценное вывезли. Остальное просто бросили. Приспешники новой власти продали оборудование на цветмет, а что не успели, растащили местные.

Говорили, что рядом, в глухом бору, был ещё один объект. Даже звери обходили его стороной. В народе шептались мол, испытывали тайное оружие. Не ядерное, не лазерное, а иное. Поговаривали, будто оно влияло не на тела, а на умы. Электромагнитное, ионное, гравитационное, кто его знает. Ничего там уже не осталось. Только радиовышка торчит, посреди деревьев, да опустевшие бараки.

Но кое-что, все же осталось.

Что-то, что не вывезешь, не зароешь, и не спрячешь. Что-то, что шевелится в самом грунте и изредка прорывается в эфир, когда никто не слышит. Но я его услышал.

Мое обычно утро начиналось с кашля. Глухого, привычного, как щелчок включателя в старом доме. За ним шёл скрип половиц, гул чайника и тонкое щёлканье реле трансформатора моей самодельной радиостанции. Курить я бросал много раз, но по-настоящему, никогда. Поэтому после кашля следовала сигарета. Потом крепкий, обжигающий чай и медленное погружение в эфир.

Я был инженером, не по образованию, а по велению души. С техническим мышлением, прямыми руками и любовью к электронике, унаследованной от советской школы. Служил в оборонке, потом на гражданке. Разбирал, собирал, паял, чинил. Когда завод развалился, я не сильно удивился. Пожал плечами, как и многие. Потопал, получил свою пенсию, и ушёл домой.

Теперь я мог заниматься любимым делом. Не ради карьеры, денег или престижа, а только для себя. Просто, потому что эфир, был для меня, как старый друг.

Дни мои проходили тихо. Утро — чай, сигарета, эфир. Днём — провода, антенны, приёмы, настройки, фоновый гул в наушниках. Ночью — «эфирная тишина». Она особенная. Не абсолютная, не мёртвая, а такая, в которой слышен каждый треск, как шаг в далёком коридоре.

Иногда я болтал с такими-же, самоделкинами, из Подмосковья, с Урала, с Алтая. Были и знакомые из-за границы: Финляндия, Польша. Однажды даже пробился до Перу, но это мне сильно повезло. Рассказывали друг другу байки, травили анекдоты, кто-то просто включал любимую музыку. Эти «голоса в эфире» были моей всей жизнью.

С соседями я почти не общался. Улыбался, кивал, когда встречал кого на тропинке к магазину. Только Витька был исключением. Наш метеоролог, со станции на отшибе. Тот часто заглядывал «на огонёк», хоть и без приглашения. Приносил то жестянку тушёнки, то странную теорию о гравитационном эхо. Я не всегда понимал его, но слушать было интересно.

Так и живем. А что ещё было делать на пенсии? Сидеть у окна, глядеть, как ветер гоняет по улицам фантики? Пить водку, как большинство соседей, или бродить вокруг пустого завода, вспоминая молодость?

Когда я был юнцом, взахлёб зачитывался Бредбери, Лема, Стругацких. Как бесстрашные исследователи бороздят просторы космоса, не ради денег, а ради знания, ради того, чтобы понять, что за границей известного. Тогда казалось, чуть подожди, и мы тоже полетим к звездам. Что где-то там, за пределами орбиты, нас ждут разумные цивилизации, загадочные сигналы, новые законы физики. И всё будет хорошо. Но грезы развеялись быстро. Сначала застой, потом перестройка, затем треск распадающегося Союза. А потом, старость. Неожиданно, без предупреждений.

Тем утром небо было свинцовым, и ветер нёс запах прелой листвы и сырой земли. Такая погода особенно хорошо сочеталась с тишиной не полной, а той, что витает над умирающими поселками. Только стук капель по ржавому козырьку у калитки.

Я в очередной раз ковырялся в старом приёмнике. Где-то коротило, или что-то съехало. Волны упрямо убегали, и вместо дружелюбного треска было ощущение, будто сам эфир замолчал. Я снял очки, протёр стекло, снова надел, но нет, не в очках дело.

И тут за окном скрипнула калитка. Я уже знал, кто это.

Постучали. Неуверенно, но громко.
Я не торопился. Даже если бы там пожар, всё равно сначала надо надеть кофту, потом тапки, потом глубоко вздохнуть. Только потом открывать дверь.

На пороге стоял Серёга. Он был из тех, кто «жизни видел, но судьба всё портила». Щеки в щетине. На лице смесь усталости и безысходной надежды, как у побитой дворняги. Некогда рукасты токарь, широкая душа, а теперь лишь тень человека.

— Здорово, Колян. — он старался говорить бодро, но язык чуть заплетался. — Слушай… мне бы полтинник…— замялся, как будто думал, что соврать, но потом махнул рукой. — Ну, ты понял. На опохмел. А то башка гудит, как холодос.

Я не ответил сразу. Сначала посмотрел на него, пристально, потом куда-то мимо, в сторону неба. Потом снова на него.
— А вчера говорил, что «завязал».
— Да завязал, но развязалось. — Серёга вздохнул. — Ну чего ты, как парторг...

Я ушёл внутрь, порылся в ящике, вынул мятую купюру.
— Только с условием.
— Да не вопрос… — Серёга оживился.
— Придёшь завтра, починишь мне антенну. Ветром её сдуло.
— Добро! Я ж в связистом был! — Серёга расправил плечи, даже вытянулся.
— Ты в стройбате был.
— А это почти то же самое. — он хмыкнул.

Я протянул купюру. Серёга схватил, как кот кусок рыбы.
— Спасибо, родной. Ты у нас как мать Тереза. Только не баба.

Он уже разворачивался, но вдруг остановился и обернулся:
— Слушай, ты ж по радио всё слушаешь?
— Бывает.
— А не слышал, не передавали… — Серёга понизил голос, — …что ночью над лесом какие-то огни были?
— Какие огни?
— Да хрен его знает. Люди болтают. Кто-то говорил, шарики летали, кто-то — вспышки видел. Может, военные опять чудят?

Я нахмурился.
— Не слышал пока. Если услышу — передам тебе лично. Прямо телеграммой.
— Всё, всё… понял. Спасибо, Колян. Не болей.

Серёга исчез за калиткой так же быстро, как и появился.

Я прикрыл дверь, встал у окна, посмотрел на серое небо, потом на радиоприёмник.
Тот всё так же молчал. Но в голове уже что-то звенело. Не звук, а ощущение. Сложно было описать.

Я щёлкнул тумблером. Приёмник загудел. Негромко, но с таким знакомым, почти домашним фоном, будто встретил старого друга. Я надел наушники, чуть подкрутил громкость. Проверил уровень сигнала, и параллельно, на автомате, засунул в магнитофон свежую кассету. Кнопки сработали с привычным щелчком и красный огонёк загорелся. Запись пошла. Даже если вещали ерунду, останавливать я не собирался. Потому что «не ерунда» встречалась не по графику, а случайно. И к ней надо быть готовым.

Эфир был как обычно наполнен жизнью, но жизнью другой, далёкой. Где-то пела радио «Юность», где-то кто-то ругался на корейском. Обсуждали моторы, лодки, пересылку посылок… Проскочили позывные с Кавказа, голоса с Украины, даже кто-то из Владивостока, смеющийся и фыркающий, как старый баркас.

Но одна частота зацепила. Не то чтобы она была особенно громкой, скорее наоборот. Она была тише остального эфира. Протяжный, чуть вибрирующий гул, будто кто-то пытался настроить очень старый синтезатор в огромной, пустой комнате. И в этом гуле, нечто ритмичное. Как дыхание. Или, как пульс.

Я подвинул регулятор, чуть подкорректировал подстройку частоты.
Звук прыгнул, стал чуть яснее, и вдруг в нём прорезалось… что-то похожее на голос. Или нет?

Я отодвинулся от приёмника, потянулся к блокноту, глянул на часы. Сделал пометку времени, потом вернулся к наушникам и прислушался.

Сигнал снова затих, затем пошёл импульсами, и в какой-то момент звук будто бы выровнялся — стал четче. Очень короткий фрагмент — но я успел услышать три слога. Они были человеческими, это точно.
Но что они значили — я не знал.
То ли:
— «Ка-ро-на»…
То ли:
— «Ко-ро-ша»…
То ли:
— «Эн-те-ль-мо»…

Я откинулся на спинку кресла. Приёмник снова ушёл в фон. Я достал сигарету, но не зажёг. Просто подержал в пальцах. Что-то начинало шевелиться в воздухе. Я это чувствовал. Как перед грозой.

Затем пульсация вернулась. Уже не та размытая и блуждающая, что была раньше, — теперь она была чёткой, упорядоченной. Будто кто-то или что-то нашло нужную волну.

Звук шел низкий, гулкий, как будто далёкое биение сердца, передающееся сквозь землю. Или двигатель — медленно раскручивающийся, тяжёлый, древний.
Каждые несколько секунд — мощный импульс, за которым следовало затишье. И снова. И снова.

Я резко повернулся к аппаратуре и включил осциллограф.
Экран мигнул, и в тёмной глубине засветилась зелёная линия. Она тут же начала оживать — сначала как нерешительная пульсация, потом — как устойчивый ритм.
Импульсы шли в одинаковом интервале. Совершенно стабильном.
Слишком стабильном.

Я сдвинул очки ближе к переносице, склонился над пультом.
— Ну-ка…
Переключил масштаб. Волна стала шире, но чётче. Я видел, что каждый импульс был немного разным, словно… содержал в себе структуру.

Я даже забыл про сигарету, зажатую между пальцами. Просто замер, наблюдая, как вспышки гуляют по экрану. Пучки сменялись пиками и падениями, сдвигами фаз, шумами. Казалось, что кто-то говорил. Говорил с мной.

Я потянулся к ручке настройки, чтобы сохранить частоту. Потом, к кассете.
Но кассета уже писала.
— Ну и хорошо, — пробормотал я. — Молодец, Коля, старый лохматый ты чудак.

А в это время осциллограф продолжал рисовать. И вдруг волна изменилась. Вместо пульсаций, короткая пауза. И затем, один единственный, протяжный импульс, уходящий вверх, почти ровный. И тишина.

Эфир опустел.

Я смотрел в экран, пока линия не сгорела до прямой.
Потом, в окно, чтобы проморгаться. И тут я увидел.

Низкая, плоская, чёрная как нефть туча медленно наплывала со стороны леса.
Она была неестественно ровной — не рваной, как у обычных гроз, а гладкой, будто нарисованной чёрной кистью по небу. Плыла она быстро, но абсолютно бесшумно. Ни единого порыва ветра, ни малейшего шелеста листвы.
Словно всё замерло.

Она поглощала небо, как чёрная краска впитывается в бумагу. С каждой секундой становилось всё темнее, не как перед дождём, а как после заката.

Я застыл у окна, глядя, как эта масса надвигается, и что-то внутри сжалось. Даже не страх, а предощущение. Будто что-то поднимается из глубины земли.

Я выпрямился, щёлкнул тумблер на приёмнике, но эфир был мертв. Лишь лёгкое шипение, которое даже белым шумом не назовешь.

Вдалеке, почти у горизонта, по кромке леса, мелькнул слабый всполох. Не молния, нет… будто что-то запульсировало внутри облака. И затем снова погасло.

Я машинально потянулся к пепельнице. Рука дрожала.
— Не может быть… — прошептал я.
Чёрная туча теперь нависала прямо над поселком.

Мир вокруг погрузился в глубокую, плотную тьму. Словно кто-то выключил свет во всей округе. Улица исчезла из виду, дома и деревья растворились в чёрном мраке, и даже воздух казался тяжёлым и неподвижным.

Я резким движением включил телевизор. Экран мигнул, но вместо картинки, абсолютная чернота. Нет ни передачи, ни помех, ни даже гудения электронных цепей. Только чёрный экран, неподвижный и безжизненный.

Сердце забилось чаще. Я бросился к радио. Схватил ручку настройки и начал судорожно вращать её, перебирая частоты одну за другой.

— Ну-же, — пробормотал я, — милиция, пожарные… хоть кто-нибудь...

Но эфир молчал. Тишина.

Попытался поймать метеомаяки. Ничего. Пусто.

Переключился на частоты военных. Там, где, по слухам, должны были идти переговоры между базами и командными пунктами. Опять тишина. Ни гудения, ни треска, ни голоса.

Я перебирал каналы, на каждой частоте безжизненное молчание. Ни единого писка. Словно весь мир исчез.

Пот на лбу застыл каплями. Я отпустил ручку, глубоко вдохнул и устало закрыл глаза.

— Что за… чёрт, что же происходит?.. — пробормотал я, чувствуя, как внутри растёт ужас.

Снял трубку стационарного телефона. Гудки идут. Набрал Витьку.

— Вить, … Что у вас там? — мой голос дрожал, но я старался держаться спокойно.

— Коля, привет… Что, у вас тоже темно? — голос Витьки был напряжённым, но он пытался звучать уверенно.

— Темно, и радио молчит. Что за чертовщина творится?

— Ну, слушай… тут, может, пожар где-то далеко в тайге. Дым накрыл. Либо какой выброс пепла от вулкана дальнего.

— Какого ещё вулкана, Витя? — удивлённо переспросил я.

— Да не знаю я! – резко сорвался он, но выдохнул и взял себя в руки. — Говорю же, я сам не могу понять, что происходит. Просто тут все на нервах, слухи ходят. Может, что-то природное, а может техногенное… Короче, жди, я на связи, буду наблюдать.

Он повесил трубку, но мысли в голове только крепли. Всё это было совсем странно.

Я вышел на улицу. Кругом толпились местные. Старики, женщины, кто-то держал в руках сумки с продуктами, кто-то просто остановился на пороге домов. Все молча смотрели в небо, словно ожидая чего-то неминуемого. Бабки крестились, тихо шепча молитвы, некоторые хватались за кресты на шее и не отрывали взгляда от черной тучи, нависшей над поселком.

У перекрестка, тихо плакала женщина, дрожа от страха, а рядом с ней, мужчина бился в истерике, крича что-то непонятное. В стороне стоял Серега. Обычно невыносимый пьяница, сейчас с необычной сосредоточенностью смотрел вверх. Его глаза были ясными, и на миг казалось, что он протрезвел, хотя сам, возможно, этого и не понимал.

Я огляделся, ощущая всю тяжесть происходящего, и решил вернуться в дом. Захлопнул за собой дверь и на автомате задвинул щеколду. Подошёл к старому буфету, выдвинул нижний ящик и достал потрёпанную записную телефонную книжку. Та была ещё с советских времён.

Набрал первый номер. Долгий гудок. Ответили. Соседка с другого конца улицы. Поговорили пару слов, подтвердили. Тоже видят это, ничего не работает, радио молчит.

Дальше, второй номер. Ответ. Третий. Ответ. Все из посёлка. Но стоило позвонить за его пределы, короткие гудки. Иногда и их не было, только щелчок и тишина. АТС будто обрубило. Милиция? Тишина. Пожарные? Ноль. Райцентр? Недоступно. Даже справочная не отвечала. Абсолютная, мёртвая тишина.

Я обзванивал всех подряд. Бывших коллег, старых друзей, дальних родственников. Хоть кто-нибудь за пределами этой ловушки. Без толку. Сплошные гудки. Связь будто ножом отрезали.

Прошло несколько часов. Тьма над поселком все так и висела. Я устало опустился на табурет, потёр виски. Пальцы автоматически снова набрали знакомые цифры. Он не сразу понял, что это снова Витька. И только когда услышал уставшее «ну что там у тебя?», осознал, что замкнул круг.

— Витька? Тьфу ты... — я почесал лоб. — Извини. Обзвонил всех, кого мог. Междугородней связи, как корова языком слизала.

— У меня тоже, — отозвался Витька. — Даже спутники молчат. Всё глухо. Словно ядерная война началась.

Наступила короткая пауза. В трубке слышался только слабый треск — казалось, сам воздух фонит. Я сглотнул.

— Слушай… А может, это у нас тут техника барахлит? Помехи какие-то. Ты ж у нас метеоролог, может, это… вспышка на солнце, буря магнитная?

— Да не было ничего, — глухо сказал Витька. — Да и приборы молчат. У меня барометр замер. Температура… — он замялся. — Не меняется. Вообще. Ни на градус. Тут еще и местные мне окружили. А мне сказать нечего. Серега твой ходит, грозится на вышку залезть.

Я почувствовал, как по спине ползёт липкий холод.

— Ты там держись, Витя. Если что, забегай ко мне. Хрен с ним, с Серёгой, он без бутылки и пальцем не пошевелит.

— Я думаю, что лучше здесь пока побуду, пока не разойдутся. — Голос Витьки стал тише. — Всё это… Коля, мне страшно.

— Мне тоже, Витя. Но мы не мальчишки. Держим строй.

— Держим.

Мы повесили трубки одновременно. И в наступившей тишине я впервые по-настоящему понял, насколько хрупким стало всё вокруг.

За это время толпа на улице потихоньку рассосалась. Кто в дом, кто к сараю, кто обратно к бутылке. Люди возвращались к своему привычному, выстраданному быту. В нём было хоть какое-то ощущение контроля, хоть иллюзия порядка. А что тут ещё поделаешь? Ну вот туча, ну вот глушь, ну вот страх. А кому ты, кроме себя, нужен?

Некоторые всё ещё стояли на крыльце, всматривались в небо, курили, перешёптывались. Кто-то даже пытался шутить. Больше для себя, чтобы не сойти с ума. Бабки, уже перекрестившись до мозолей, варили суп и шептали молитвы. Мужики ворчали, что надо бы в райцентр сообщить. Да кому и как?

— Само рассосётся, — говорили себе и другим. — Главное, не шелестеть.

Все жили с этой мыслью.

Но не рассосалось. Ни через день, ни через два, ни к выходным. Небо оставалось черным, радио молчало, а телефоны молчали. Райцентр так и не ответил. Никто не приехал. Не поинтересовался. Ни одной машины, ни вертолёта, ни посыльного. Такое чувство, будто нас попросту забыли.

Не сказать, чтобы раньше уж часто вспоминали. Но это. Это было уже за гранью.

Мы с Витькой созванивались почти каждый день. Обсуждали, что видим, слышим. Сравнивали данные, пытались хоть как-то нащупать логику в происходящем. Витька, как мог, вел метеонаблюдение, хотя сам уже начал признавать, что тут не про погоду речь. Я запустил свою радиостанцию в режим постоянного поиска. Ловил всё подряд, крутил диапазоны, подключал старые фильтры, даже собрал дополнительную антенну из проволоки и швабры. Хоть бы один сигнал. Хоть бы шум. Хоть бы треск. Ничего.

На вторую неделю стало совсем скверно.

Кто-то из местной шпаны, влепил кирпич в окно. Я тогда выскочил на крыльцо, дрожащими руками сжимая ружье.

— Сгинь, чертята! — рявкнул я хрипло, — Тут вам не клуб!

Тени шарахнулись, и исчезли в темноте. Но это был только первый звонок.

Магазин стал недоступен. Сначала его пытались держать закрытым, но на вторую ночь алкаши выломали дверь. Вынесли всё спиртное, сигареты, заодно прихватили консервы и пачки крупы. Кто-то даже стащил две швейные машинки и утюг.

Обыватели, не знавшие, как быть, начали таскать остатки. Сначала молча, по-тихому. Потом уже в открытую. Мародёрство стало нормой. Без власти, без связи, без объяснений, всё разрешено.

Поселок начал трещать по швам.

А потом пропал и последний канал связи. Проводной телефон. Я, как обычно, поднял трубку, собираясь позвонить Витьке, но услышал только пугающую тишину. Несколько раз нажал рычаг, проверил соединение у себя дома.Всё было в порядке. Тогда я накинул куртку и пошёл в сторону узла связи.

Автоматический коммутатор находился в небольшом сером ящике за клубом, на столбе. Там уже толпились двое местных. Молча курили, глядя наверх. Я подошёл, посмотрел… и выругался про себя.

Кто-то срезал провода. Просто взял и оборвал кабель, изуродовав всё к чертям. Аккуратно, с ножом, местами даже с плоскогубцами. Явно делали не в спешке. Может, искали медь. Может — просто от нечего делать. А может, просто кто-то уже умом тронулся.

— АТС-то в райцентре, — пробормотал я. — Тут только распределение. Ну какого чёрта?!… кому он…

Никто не ответил. Мужики курили, глядя сквозь меня. Один из них шмыгнул носом и ушёл. Второй ещё постоял, затем тоже растворился в безмолвии улиц.

Когда в окно прилетел еще один кирпич, я уже не выдержал.

— Ну и хрен с вами, — буркнул себе под нос, направляясь в сарай.

Старенький Иж с коляской стоял под брезентом, как реликвия ушедшего времени. Я сдёрнул покрытие, проверил масло, топливо, дунул в карбюратор. Аккумулятор, к его удивлению, ещё держал заряд. Один, второй, третий толчок. Мотор заурчал, закашлял и, немного подумав, ожил. Мотоцикл зашевелился, осветив тусклой фарой ночной двор.

Поправив шлем, я выкатился на дорогу. Поселок быстро остался позади. Пустые дома, редкие огоньки, покосившиеся заборы. Выехал на главную улицу, миновал старую водонапорную башню и свернул в сторону райцентра.

Дорога шла сквозь глухую тайгу. Фара дрожала на ухабах, бросая пляшущие тени на деревья. Мотоцикл кряхтел, иногда подпрыгивал, рычал, но уверенно держал темп. Я глядел вперёд, сосредоточенно, напряжённо. Никаких огней. Ни встречных машин, ни одинокой фары вдали, ничего.

Уже почти достиг поворота, ведущего на основное шоссе, когда в свете фары замелькали знакомые очертания. Дерево с дуплом. Старый указатель. Я резко затормозил. Сердце заколотилось.

Передо мной снова был его родной посёлок. Я сделал круг. Чёткий, абсолютный. Ехал по прямой, но вернулся туда, откуда выехал. На мгновение подумал, что ошибся. Что свернул не туда, да и не заметил. В такой темноте не мудрено заплутать.

Развернулся, проехал ещё раз. И ещё. Но всякий раз, куда бы я ни поехал, в конце пути оказывался здесь, на въезде, где покосившийся знак гласил: «Верхняя Дыра», будто насмехаясь.

Я не поверил глазам.

Заглушил мотоцикл, спрыгнул. Подошёл к указателю, потрогал — краска облупилась, дерево влажное от росы. Всё как должно быть. Это мой посёлок. Я знал каждый камень тут, каждый столб.

— Чёрт бы тебя побрал, — прошептал я и сел обратно.

Проехал пять километров. Десять. Асфальт местами сменялся щебёнкой, потом снова становился гладким. Лес остался позади. Я выехал в открытую степную местность… и опять почувствовал странное дежавю. Знакомый изгиб дороги. Знакомые кусты.

Я резко сбросил газ.

Тот же знак, те же провода, даже старая собака у сарая, которая лениво подняла голову, словно удивлялась: «Ты чего, дед, круги нарезаешь?»

Я замер. Руки затряслись. Хорошенько выругался. Коротко, зло. Я человек интеллигентный, но даже меня можно довести. Я бросил руль, и дышал тяжело, будто от долгого бега, упал на сырую землю.

— Как так-то?.. — выдохнул я, уже сомневаясь в реальности происходящего. — Да что тут происходит!

Я подошёл к ближайшему столбу. Рядом поскрипывал мотор, сбрасывая последние обороты. Потрогал кору дерева рядом. Щупал, все как слепой. Землю под ногами, колею на обочине. Всё реально. Настоящее. Но дорога лгала.

— Ладно, сука, — пробурчал я, — играем по твоим правилам.

Я достал из багажной сумки, кусок мела. Начертил большой крест на асфальте. Обошёл вокруг. Сел обратно. Газанул и поехал снова, ещё раз, медленно, внимательно. Смотрел по сторонам, сверял повороты.

И когда вновь выехал на прямой, с надеждой вгляделся вперёд и увидел крест. Тот же. Свой.

— Ах ты ж… мразь… — ударил я по рулю.

Что бы это ни было, оно не выпускало. Ни меня, ни посёлок. Как будто выдрали страницу из карты мира и зашили по краям, чтобы никто не сбежал. И ч почувствовал... не страх. Нет. Страх уже прошёл. Я почувствовал, как поднимается злость. На эту тучу. На связь. На себя, что не уехал отсюда ещё тридцать лет назад. На всё!

Порядком устав издеваться над техникой, я чертыхнулся и вернулся домой. Заглушил мотоцикл и, с трудом вкатив его в сарай, повесил тяжелый амбарный замок. Топливо теперь стало почти как золото. В деревне его не было ни у кого, а до заправки, если она вообще ещё существует, было не добраться. Я вытер лоб рукавом, тяжело вздохнул и, прихватив плащ и флягу воды, отправился пешком к Витьке.

Дорога к метеостанции была почти не видна. Тьма, висевшая над посёлком, глушила даже память о солнечном свете. Я шёл больше по памяти, чем по видимым ориентирам. Дождя не было, ветра тоже. Только вязкий мрак и странный хруст под ногами, будто замёрзшая пыль.

Метеостанция стояла на отшибе, низкое здание с облезшей вывеской: «МО-12. Гидрометцентр». Из трубы вяло поднимался дым. Единственное движение в окружающем безвременье. Я постучал в дверь.

— Вить, открой. Это я, Коля.

За дверью что-то брякнуло, послышались шаги, затем замок щёлкнул, и дверь распахнулась внутрь, пропуская запах махорки, старого пластика и слабого тепла.

Витя стоял в проходе, с сигаретой в зубах и увесистым железнодорожным фонарем. Лицо у него было серое, а глаза красными.

— Проходи, — сказал он, — дверь не закрывай сильно, заедает.

Внутри всё было как и всегда: облупившиеся панели, приборы из другой эпохи, заиндевевшее окно, и термос с чаем, который вряд ли ещё был горячим. Николай присел на стул у пульта и протёр очки.

— Ну что, Вить? Ты что-нибудь понял?

Витя присел напротив, поставив между ними кружку с мутной жидкостью.

— Не небо это, Коль, — сказал он, вдыхая дым. — Это… ну как тебе сказать… весь космос выключили. - Он замолчал, словно прислушиваясь к чаю. Потом добавил — Ты знаешь, а я ведь вспомнил. Это уже однажды было.

Я приподнял брови.

— Когда?

— Ямал. Тридцать восьмой год. Я ещё пацаном был, но слышал от одного дедка. Он метеорологом был. Тогда на утром светло, потом в девять, как в могиле. Ни одного луча, ни одного звука. Радио мертво. Люди ходили на голос. Панику били.

Он затянулся, выпустил дым в потолок.

— Говорили, геологи там были, ракеты запускали. И знаешь, они шли по горизонту — видно. А вверх — исчезали. Как будто вверх исчез. Понял, Коль? Не небо — а вверх.

Я сглотнул. Пальцы сжались на ручке трости.

— Это были тучи?

Витя хмыкнул. Не то усмехнулся, не то сплюнул.

— А пёс его знает...

— И что потом?

— А ничего. Свет включили. Сказали, метеоявление. Хотя никакой пыли, никаких осадков. А потом деда того не стало. И не вспоминал никто. А зря.

Он встал, подошёл к барометру, постучал по стеклу. Стрелка стояла на месте.

— Потому что оно двигается. Не первый раз, и не в последний.

Я посмотрел в окно. Там была всё та же непроницаемая тьма. Ни одного огонька. Даже звук шагов был глухим, будто земля и воздух в сговоре.

— А если оно не уйдет? — тихо спросил я.

Витя не ответил. Лишь щёлкнул зажигалкой, поджигая следующую сигарету. В пламени его глаза блеснули, и на миг я подумал, что взгляд у него был какой-то странный. Словно он знает больше, чем говорит.

— Тогда, Коль, — сказал Витя, — у нас есть только одна проблема.

— Какая?

— Знать бы самому...

Витя долго молчал. Сигарета в его пальцах тлела, оставляя пепел на полу — он даже не замечал. За окном медленно дрожало несуществующее, беззвучное марево — тьма, в которой не было ни горизонта, ни времени.

Я потёр переносицу и, наконец, проговорил:

— Я тебе не говорил, думал ерунда, но в наших условиях… я кое-что услышал.

Витя не отреагировал, только взглядом обозначил: «Говори дальше».

— На восемнадцать и двадцать семь… мегагерц.

— И что? — Витя поднял бровь. — Пустая полоса.

Николай медленно кивнул:

— Обычно, да. Но не тогда. Там была… пульсация.

— Помехи?

— Нет, ритм. Очень низкий, почти на грани слышимости. Не шум, не сигнал, как дыхание. С интервалом в две с половиной секунды. Появился и внезапно пропало. Я записал.

Я достал из внутреннего кармана куртки ту самую кассету, положил её на стол.

Витя на мгновение напрягся. Взял кассету двумя пальцами, как капсулу с ядом.

— Ты уверен, что не генератор зашумел?

— Это точно не он, Вить. Шум — совсем другой. А это…

— ...похоже на живое?

— Да.

Мы замолчали.

— Ты не один это слышал? — спросил Витя.

— Не знаю. Да и кто у нас еще будет этим заниматься?

— Надо проверить спектр, — тихо сказал Витя, включая компьютер. — Если это ритм — он оставит отпечаток. Если это код — может быть, он повторяется.

Мы зарядили кассету. Я потянулся к наушникам, но Витька остановил меня:

— Нет. Сначала — визуально.

Экран ожил. На черном фоне появилась ровная пилообразная волна. Почти идеальная. Тёплый, гипнотизирующий ритм. Витя наклонился ближе.

— Это не импульсная помеха… это метрическая структура. Видишь? Вот гармоника, вот вторая… и фаза стабильная.

Он щёлкнул по спектру. Появилось второе окно.

— Так… так-так… Коль, а ты ничего не чувствовал? Голова? Сон? Галлюцинации?

— Нет. — о своей поездке я решил пока умолчать, мало ли. — Только странное ощущение… будто в воздухе что-то есть, когда сигнал звучал. Как будто воздух звенит, но не в ушах.

Витя посмотрел на меня так, как смотрят врачи в приёмном отделении, когда диагноз уже поставлен, но пациент ещё не в курсе.

— У меня дед, который ту историю про Ямал рассказывал… — Витя заговорил медленно, словно вытаскивал слова из склепа. — Он тогда говорил одну вещь, которую я запомнил. Он сказал: «Когда сигнал в эфире — не слушай. Потому что это оно тебя слушает».

Монитор слегка мигнул.

— Вить…

— Молчи, — прошептал он. — Не сейчас.

Он вынул кассету, выдернул питание, потушил экран. В комнате снова стало темно, и в этом мраке было слышно только двойное биение — не сердца, а чего-то рядом. Или внутри.

Витя молча смотрел на экран. Волна пульсации двигалась, будто дышала — размеренно, уверенно, без единого сбоя.

— Скажи, — тихо произнёс он, не отрывая взгляда, — а ты пробовал… ну… ответить на этой частоте?

Я медленно повернулся к нему и какое-то время просто молчал, будто не сразу понял, серьёзно ли тот спрашивает. Потом фыркнул, устало, нервно.

— Дурак ты, Витька. И шутки у тебя дурацкие. — я откинулся на спинку стула и тяжело вздохнул. — Кому тут отвечать, а? Зелёным человечкам? Или, может, самой туче? Я к тебе пришёл как к знающему человеку. Понять, что происходит. А ты мне мистику тут разводишь.

Я мотнул головой в сторону окна, за которым по-прежнему висела та же чёрная вуаль, будто стекло смотрело в бездну:

— Мы с тобой люди науки, Вить. Не шаманы. Если ты что-то знаешь, говори. Если не знаешь, то скажи, что не знаешь. Только не надо этих сказочек.

Витька медленно протёр лицо ладонями, и выдохнул.

— Я… — начал он, — Ладно. Прости. Ты прав. Просто… это необычно, понимаешь? Очень необычно. Не похоже на природное явления. Не на Солнце. Не на генератор в соседнем сарае. И даже не на военных, чёрт бы их...

— Я и сам это всё знаю, — перебил я. — Поэтому и пришёл.

— Тогда давай подумаем, — сказал Витя, уже спокойнее, собираясь. — Есть сигнал. Он стабильный. Он… не наводка. Не ошибка. И он возник после того, как началась эта чертовщина за окном.

— Одновременно, — уточнил я. — Минута в минуту. Я смотрел по часам, когда фонарь потух. Десять, двадцать семь утра. И ровно в этот момент пошла пульсация.

— Чёрт, — выдохнул Витя. — Ладно. Тогда… давай попробуем не фантазировать. Просто собрать факты. Что у нас есть?

Он встал, подошёл к полке, достал старый планшет, куда записывал наблюдения с метеостанции вручную, по привычке. Открыл нужную страницу, пробежал глазами.

— Температура стабильная, давление стабильно. Магнитное поле — в норме. Радиация. Ну, чуть выше фоновой, но здесь это нормально. Зато… — он поднял палец, словно его осенило, но так и застыл.

— Ну же, давай не тяни!

— Если это… не посылка, не передача, а просто… факт? Как биение сердца. Звук, который всегда был, просто мы его раньше не слышали.

— Что ты имеешь ввиду? — спросил я, но Виктору уже было не до него.

Он резко встал и заметался по комнате. Перевернул все ящики, выкидывая свою одежду на пол.

— У тебя есть генератор? — спросил Витя.

— Ты же знаешь, что есть. А тебе зачем?

Он подошёл к окну и, не открывая штор, приложил ладонь к стеклу.

— Мне кажется, я знаю, что надо делать. А я ведь почти забыл. Понимаешь? Хотел забыть, но…

— Опять ты загадками говоришь, Вить, — буркнул я, поднимаясь с табурета.

Витя уже натягивал телогрейку поверх свитера, застегиваясь на ходу.

— Да погоди ты. Просто пошли, сам всё увидишь.

Мы не стали долго собираться — каждый взял по тяжёлому железнодорожному фонарю, старым, ещё советским, но с аккумуляторами, которые, как ни странно, держали заряд лучше, чем современные. Свет у них был резкий, узкий, как клинок.

Выходя за порог, Витя оглянулся, будто прощался с чем-то. Или с кем-то. Я уловил этот взгляд, но не стал спрашивать. Дверь скрипнула.

На крыльце, прямо под навесом, стоял Серёга. В ватнике, с охотничьим ружьём в руках, перехваченным старым ремнём через плечо. Лицо хмурое, глаза красные, будто не спал. Или пил. Судя по резкому перегару, и то и другое. На голове, шапка-ушанка, засаленная, с гербом СССР. Над левым глазом свежий шрам, тонкая корочка, как будто недавно кто-то приложился кулаком или прикладом.

— Стоять, — сказал он негромко.

Я остановился первым, Витя по инерции чуть не врезался в него.

— Ты что, Серёга? — Витя сделал шаг вперёд. — Не узнал?

— Узнал, — кивнул тот. — Потому и стою. Куда это вы вдвоём, ночью-то?

— Не ночью, — устало сказал я. — Время час дня.

— А ты докажи, что день, — буркнул Серёга. — Ты в небо глянь. Оно тебе…Ык!… что?

Он мотнул ружьём в сторону улицы.

— Мы… — начал Витя, но Серёга перебил:

— Сколько вас там в доме?

— Двое. Мы же перед тобой стоим.

— Ясно. А третий кто тогда ходил час назад?

Повисла тишина. Даже ветер будто затих, прислушиваясь.

Я медленно повернул голову к Вите. Тот смотрел на Серёгу, не моргая. Лицо как у человека, который знает больше, чем говорит, но боится сказать всё.

— Никого там не было, — выдавил я. — ты бы шёл проспался.

Серёга пожал плечами.

— Не знаю, может и не было. Может, собака. А может, и нарушители. Я теперь всё записываю. Всё. Даже тишину. Потому что она, бывает такое говорит.

Он вынул из-за пазухи маленький блокнот и показал: жирный, нажимистый почерк, как у школьника на контрольной. Дата. Время. Фраза: «Тень под окнами. Три шага. Нет следов».

— Это... белочка пришла, тебя искала — сказал я, с нескрываемым сарказмом.

— Может. Надо ее записать. — он попытался что-то начеркать, но карандаш все время мазал мимо — А вы куда собрались?

— Проверить одно место, — ответил Витя. — В лесополосе.

Серёга сжал губы, кивнул, будто сам себе.

— Хорошо. Но я с вами. Не хочу потом записывать: «Ушли вдвоём, не вернулись». Вы, мужики, не обижайтесь, но мне тут как-никак порядок держать.

— Да на здоровье, — вздохнул я. — Только ружье опусти, ладно? А то сам подстрелишься.

— Я не могу, — отрезал Серёга, перезаряжая ружьё с сухим щелчком. — Я же сторож. А сторож без ружья, как баба без...хэ-хэ…но это, тссс!

Пришлось идти втроем, ко мне домой. Во дворе всё было так же — недвижимая темнота, только фонари наши цепляли светом отдельные пятна реальности, как будто вырезали её из окружающего сна.

Старый дизельный генератор стоял в сарае, накрытый брезентом и частично засыпанный угольной пылью. Раньше пару раз использовал на рыбалке, но слишком он был громоздким. С тех пор он тут и стоял, ждал своего часа.

— Живой? — спросил Витя, когда я сорвал брезент и стал проверять крепления.

— Если солярка не сгнила, то завестись должен. А если нет, будем греть его пионерскими кострами.

Прицеп сзади к мотоциклу цеплялся без проблем, я и не думал, что когда-то этот хлам ещё пригодится. Генератор завалили тряпками, прижали досками, чтоб по дороге не подскакивал.

Серёга, не говоря ни слова, залез в коляску, как будто всю жизнь этого ждал. При этом ухитрился держать ружьё так, что оно не мешало, но всё равно будто смотрело на всех нас, на всякий случай.

— Никак не могу привыкнуть, что ты теперь... это... народная милиция, — пробормотал Витя.

— Я не милиция, — отозвался Серёга, хлопнув себя по груди. — Я ополчение. Я последний хрен на обороне здравого смысла.

Сказал он и хлебнул из плоской алюминиевой фляги, которую извлёк с такой скоростью, что я даже не понял, откуда. По запаху, как солярка с добавкой каких-то душистых трав.

— Бросал бы эту дрянь! — не выдержал я.

— Дезинфекция, — буркнул Серёга. — От мыслей. А то начнёшь думать и всё. Воронки в небе и деревья разговаривают.

— А так не разговаривают?

— Разговаривают, только тише.

Я завёл мотоцикл.

— Ну, показывай дорогу.

Газ дал осторожно. Колёса зарычали, фонари дрожали на ухабах. Мы выехали с улицы на просёлок, затем свернули на старую лесополосу.

Я молчал, сжимая руль, надеясь опять не угодить в петлю. Витя сидел сзади, придерживая генератор и время от времени оглядываясь назад, будто что-то могло догнать нас. Серёга в коляске тихо насвистывал что-то знакомое. То ли старую солдатскую песню, то ли гимн Кубы.

Путь занял минут сорок, может, чуть меньше, но во тьме время вязнет, так что хрен разберёшь. Фонари освещали только ближайшие метры, и за пределами их лучей будто не было вообще ничего. Ни леса, ни неба, ни самой земли. И как только Витька умудрялся показывать путь, ума не приложу.

Иногда в кустах что-то трещало. Пару раз мелькали глаза низко, в траве. Зверьё, может. А может и не совсем зверьё. Но мы не останавливались.

Вскоре показалась знакомая громада. Старая радиовышка, что ещё с советских времён торчала на краю посёлка, за бывшим складом. Никому она была не нужна, до сего дня.

— Приехали, — сказал Витька вполголоса.

Я заглушил двигатель. Последний пых мотора разнёсся в ночи, и стало тихо. Слишком тихо. Даже насекомых не слышно.

Витькая уже вылез. Подошёл к Сереге. Тот сидел в коляске, голова на груди, глаза закрыты. Дышал ровно, но лицо было напряжённым.

— Спит — прошептал Виктор.

— Оставь его. А то еще пальнёт ненароком.

Взяли с собой один из фонарей и пошли к вышке. Её металлические пролёты тонули в темноте, уходили вверх в никуда. Воздух тут был другой. Тяжёлый, что-ли? Будто с привкусом ржавчины и болотной тины, хотя болот тут не было.

— Сюда? — спросил я, кивнув на бетонную коробку у основания вышки.

— Сюда, сюда, — подтвердил Витя, — Я когда-то тут сторожем подрабатывал, пока ещё связь шла, антенны обслуживали. Надеюсь, что проводка еще целая.

Подошли ближе. Дверь будки была покосившейся, железной, с облупившейся красной краской и древним замком, который кто-то аккуратно открыл ещё лет десять назад и больше не закрывал.

Внутри пахло сыростью, металлом и чем-то ещё. Пространство было тесным, но под правой стенкой, чуть присмотревшись, можно было увидеть металлический люк в полу. Сначала я подумал, что это просто сливная яма. Но какая, к черту сливная яма у радиомачты?

Витя присел на корточки, постучал по крышке.

— Может ты наконец скажешь, что мы тут забыли? — хмуро спросил я.

Витя не сразу ответил. Провёл ладонью по холодному металлу, будто вспоминая или прощаясь.

— Мы идём... туда, где когда-то всё началось.

Я вздохнул, почесал затылок.

— Опять ты загадками, Вить…

— Не загадками, Коль. Я тебе по-человечески объясняю, просто… оно не объясняется словами. Это как показать слепому цвет. Ну, не видел ты этого раньше, и хорошо. А я, может, и зря видел.

Он поднатужился, вставил монтировку под петлю и с усилием дёрнул. Металл хрипло скрежетнул, крышка люка повела себя сначала неохотно, но потом вдруг поддалась — с неожиданной лёгкостью. Как будто её не держало ничего, кроме воли.

Изнутри пахнуло холодом. Таким, какой не найти в морозилке — сырым, земляным, тяжёлым, как подвал без времени. Свет фонаря заглянул в темноту: ступени вниз, металлические, узкие, покрытые налётом вековой сырости. Слишком ровные, чтобы быть совсем старыми. И слишком знакомые.

— Ну что, — сказал Витя, выпрямляясь, — идём?

Я заглянул в проём и передёрнул плечами.

— Туда?

— Конечно.

Он улыбнулся, как человек, который сделал ставку на плохую карту, но другого выхода у него всё равно не было.

— А Серёге что скажем, когда вернёмся? — буркнул я, направляя фонарь вниз.

— Скажем, что там было темно, страшно… и пусто. Не забивай голову, пошли.

Витя посмотрел на меня, как смотрят на двоечников, которые снова забыли дневник дома.

Мы, пыхтя и матерясь, на салазках из досок затащили генератор внутрь будки, прямо к щиту старого трансформатора.

— Держи крокодила, — сказал Витя, протягивая кабель с облупленной изоляцией. — Смотри, только не на массу, а то долбанёт так, что в тучу переселишься.

— Давай уже, — буркнул я.

Щёлк. Крокодил схватил клемму. Щёлк. Второй — на корпус трансформатора.

— Готово! — сказал я.

Витя дернул за шнур стартера. Генератор сперва прокашлялся, как старик, затем затарахтел тяжёлым, злым рыком. Пошёл глухой гул по стенам, и вскоре в глубине подземелья один за другим, с задержкой, зажглись желтые дежурные лампы. Тусклые, будто воспалённые глаза, они оживали по коридору, уводя вглубь бетонной кишки.

Я прислушался. В тишине за звуком дизеля угадывался другой, едва различимый шум. Как будто электричество шепталось с кабелями. Или что-то просыпалось.

— Ну… — выдохнул Витька, — вот мы и дома.

Он уже шёл вперёд, не оглядываясь, фонарь в руке, шаг уверенный. Как будто он знал, куда ведут эти лампы.

— Подожди ты, — окликнул его я, но не громко. — А если тут кто-то есть?

— Нет тут больше никого, — отозвался Витя.

Он остановился у массивной двери с табличкой, на которой некогда были буквы, но теперь осталась только ржавчина. Витя провёл пальцем по металлу, будто читал по шрамам.

— Помнишь, Коль, мы же не знали тогда, что оно ещё работает… Когда отключили внешнее питание, оно всё равно слушало. Питалось от чего-то… другого.

— О чем ты?

— Вот это и надо выяснить. Потому что та частота… она ведь не из радиоэфира. Она отсюда.

Коля сглотнул, сжал фонарь крепче. На лбу выступил пот.

— Так ты что? — выпалил я, оборачиваясь к Вите. — Всё это время знал и просто голову мне морочил?

Витя замер, потом отвёл взгляд.

— Да не знал я… Просто… Нет, знал. Но…

— Что но?! — я шагнул к нему, фонарь качнулся в воздухе, выхватив из темноты кусок облупленной стены и полуразвалившийся шкаф с надписью «СВЯЗЬ».

— Не поверил, — наконец выдохнул Витя.

— Так, — я стиснул челюсти, — кончай уже в бирюльки играть!

— Да успокойся ты, — Витя вскинул руки, как будто ожидал удара. — Ладно-ладно. Сейчас.

Он глубоко вдохнул, обернулся к тёмному коридору и заговорил, уже не глядя на Колю:

— Знаешь, та история… про Ямальскую мглу… она меня не отпускала. Не просто байка, Коль. Что-то в ней было такое… как заноза под ногтем. Слишком много совпадений, слишком много тишины там, где должна быть документация. Я начал копаться. Сначала для себя — записывал всё, собирал обрывки. Потом пошло дальше — построил пару гипотез, написал статьи, правда под псевдонимом. Не в научные журналы, конечно, туда такое не пускают. Но кое-где меня заметили.

Он провёл ладонью по стене, как будто проверяя, не шевельнётся ли бетон.

— И однажды... пришли. Военные. Без формы, без знаков. Просто предложили работу. Сказали, что есть место, где можно всё это проверить. Где можно узнать правду. Это место. Здесь, под нами. Тогда тут ещё не было ни завода, ни дороги. Только старый ангар и колючка по периметру. Секретный объект. Гарпун.

Я слушал, не перебивая. В его взгляде было что-то между недоверием и страхом.

— Мы пытались… управлять ионосферой, — продолжал Витя, — хотели разогревать её, вызывать определённые волны, отражения. Управлять погодой. Красиво на бумаге. А на деле…

Он замолчал. Фонарь в его руке едва заметно дрожал.

— На деле, Коль, мы открыли небо. Не фигурально, не метафорически. Буквально. На нас смотрели. Не сверху, не сбоку, не извне. Как будто изнутри. Поначалу это был просто фоновый шум. Потом… потом пришёл сигнал. Частота. Та же самая, что ты поймал. Ровно та же. Ритмичная пульсация, будто сердце. Или, знаешь, как скрежет зубов под землёй.

Он замолчал. Только генератор урчал за стеной, а лампы всё ещё слабо трещали.

— Мы думали, что это отражённый сигнал. Может, с Солнца, может с верхних слоев отмосферы. Но это… не отражение. Он отвечал. Причём только в определённые моменты. Когда определённая фаза Луны. Когда Солнце под определённым углом. И главное, когда мы были здесь.

Я шумно выдохнул и, наконец, подал голос:

— То есть… ты хочешь сказать, что вы с военными… открыли это?

Витя молча кивнул.

— И что было дальше?

— Исчез один человек. Потом второй. Потом проект свернули. Всё закопали, засыпали бетоном, сделали вид, что тут был просто склад. Меня отозвали. Подписал бумаги. Думал, всё — забыто. А потом — ты. С тем же сигналом. В то же время. В том же месте.

Витя всё ещё смотрел в темноту коридора. Его голос звучал теперь глуше, но твёрже:

— У военных узколобая логика, Коль. Если что-то нельзя объяснить или контролировать, значит это угроза. А если угроза, значит, надо засыпать бетоном, засекретить, забыть. Как будто реальность работает по их уставу! Идиоты! Для них все враги, если не в казарме.

Он отвернулся от стены и посмотрел прямо на меня:

— Знаю, ты просил без мистики. Но местные шаманы, которые жили тут задолго до нас, знали об этом месте. Они использовали бубны не просто как инструмент а как ключ. Ритм, Коль. Пульсация. Шум. Всё это, не абстракция. Это способ связи. Они знали, что определённый ритм способен... открыть что-то. Наладить контакт. Они говорили, что слышат духов.

Он постучал по груди двумя пальцами.

— А я скажу тебе вот что. Нет никакого потустороннего мира. Есть один. Целостный. Просто мы, как муравьи, которые видят только то, что перед носом. Мир един. Просто есть уровни, которых мы не касаемся... пока. И шаманы эти, они не с духами говорили. Они обращались к тому, что лежит глубже. Ниже. К фундаменту этого мира. К слоям, которые под языком, под кожей, под временем.

Я молчал и смотрел на него, сжав кулаки. Все хотелось что-то сказать, но слова застревали в горле.

Витя, не дожидаясь, шагнул ближе к двери.

— Ты сам слышал это. Ты почувствовал. Неважно, веришь ты мне или нет. Важно — что ты уже на крючке. А значит, или мы идём туда сейчас, пока ещё можем… или ждём, пока оно само придёт за нами.

Я с опаской посмотрел на Витю, фонарь в его руке слегка дрожал.

— Витя… ты бредишь.

Тот стоял у спуска, освещая ступени, но не двигаясь. Плечи его были напряжены, голос сорвался на хрип:

— Возможно. Мне и самому кажется, что это всё бред. Знаешь… иногда просыпаюсь ночью и думаю, что этого места вообще никогда не было. Я думал, что забыл. Хотел забыть. А теперь, мы в ловушке, Коль. Мы все в ловушке. Не в пространстве, а в восприятии. Как будто… кто-то щёлкнул тумблером, и теперь мы видим только то, что он хочет показать.

Он замолчал на секунду, потом добавил тише:

— Эта тьма… она не просто снаружи. Она внутри. Мы слепые котята, которые еще не видели настоящего мира. И это оно нам хочет показать.

Он отвернулся, будто стыдясь своих слов, и выдавил:

— Коля… мне страшно. Ты веришь?

В коридоре внизу что-то тихо щёлкнуло, как будто по выключателю провели ногтем.

— Верю. — сглотнул я. — Мне тоже. Но, раз уж ты меня сюда притащил… веди.

— Помоги открыть.

Мы уцепились за дверной запор. Вместе, пыхтя, все-же провернули заевший механизм. Он с неохотой скрипнул, дрогнул, и дверь медленно поддалась, выпуская волной холодного воздуха и глухой тишины.

За ней — коридор с зелёным, чуть мигающим светом под потолком. Пол был покрыт резиновым покрытием, кое-где потрескавшимся и отслоившимся. Таблички на стенах: «Сектор 3-Б», «Пультовая», «Объект 12». Стрелка указывала налево.

— Сюда, — сказал Витя. Он говорил уже спокойнее, будто с каждой пройденной секцией собирал себя обратно.

Мы миновали пару пустых помещений, и наконец, дверь с надписью «ОПЕРАТИВНЫЙ ПУЛЬТ». Внутри царил полумрак. Несколько панелей всё ещё подавали признаки жизни — тихое, мерцающее свечение тусклых ламп и гудение застарелой аппаратуры. На столах — старые папки, замотанные в полиэтилен, кассетные бобины, пыльные приборы. В центре — главный пульт с микрофоном, старым осциллографом и аналоговыми ручками.

Витя подошёл к панели и коснулся её с лёгкой нерешительностью, как будто приветствовал старого врага.

— Вот оно, — сказал он почти шепотом. — Отсюда всё начиналось.

Я подошёл ближе, поводя фонарём по поверхности. Пыль заколебалась в воздухе.

— Что дальше? — спросил я, глядя на Витю.

Тот не сразу ответил. Он стоял, прислушиваясь к низкой ритмичной пульсации, что доносилась из наушников. Она была не просто звуком — она будто стучала в грудную клетку, резонировала внутри черепа. Неуловимо живое биение. Не машинное.

— Дальше… — Витя медленно поднял взгляд на Колю. — Мы попытаемся поговорить с этим..

— Ты с ума сошёл? — выдохнул я, — Что говорить? «Алло, туча? Приём!»?

Витя не обиделся, но призадумался.

— Попробуем сказать, что мы это услышали. Наверняка оно хочет установить с нами контакт. — он медленно надел наушники и включил микрофон — Говорит объект «Север-3». Повторяю. Объект «Север-3». Связь установлена. Мы вас слышим. Прием.

Пауза.

Ответа не последовало.

Но в динамике появилась знакомая пульсация. Словно кто-то, по ту сторону эфира, действительно отзывался.

Он повторили запрос.
— Объект «Север-3». Повторяю: объект «Север-3». Связь установлена. Мы вас слышим. Приём.

Ответа не последовало.

Пульсация в наушниках пошла сбоями. Вместо ровного ритма — едва уловимое дрожание частоты, будто кто-то, услышав их, перестал стучать. Или... прислушался.

— Что-то не так, — прошептал Витя, убирая наушники.

— Может, с проводка шалит? — я метнулся к пульту, проверяя стрелки амперметров. Всё в норме.

— Нет, — Витя покачал головой. — Это не техника. Это… как будто они нас узнали, но не поняли.

— Они? — Я повысил голос. — Стоп. Кто они, Витя?

— Я не знаю! — вспылил он. — Но ты сам слышал! Эта пульсация — она, как дыхание. Это живое, Коля. И оно откликнулось, просто мы говорим на разных языках.

В этот момент по бетонному потолку прошёл глухой скрежет. Будто кто-то шёл по нему, медленно и не совсем уверенно.

Фонари метнулись вверх. Пыль дрожала в лучах, но ничего видимого не было. Только гул и ощущение, что сверху давит не масса грунта, а чьё-то внимание.

— Кто-то ещё здесь? — засуетился я.

— Не отвлекайся, — тихо сказал Витя. — нужно понять как правильно им ответить. Может попробовать генератор частот?

В этот момент сзади раздался сухой металлический щелчок.

— Серёга, стой! — обернулся я.

Поздно.

Грохот выстрела загремел в узком пространстве, как взрыв. Вспышка вырвала тени из углов, и почти сразу треск, искры, дым. Пульт связи, лопнул, как старая банка, рассыпаясь осколками. Один из них полоснул Витьку по ладони. Он зажал руку, кровь хлынула между пальцами.

— Ах вы! — раздалось сипло. — Гаденькие интеллегентешки…

Серёга стоял, пошатываясь, в проёме коридора. Ружьё дымилось. В его глазах метался пьяный ужас.

— Чего удумали, паскуды? Руки! — крикнул он. — Эксперименты над нами проводите? Как над крысами. Так и знал, что это всё ваших рук дело! Предатели! Змеюки подколодные!

— Серёжа, послушай! — я сделал шаг вперёд. — Мы ничего такого… Это не эксперимент. Это...

— Заткнись! — заорал тот. — Призвали свою дрянь? Я всё видел! Фонари, провода! Теперь вот ток по мне пустите, да? Или мозги промоете?!

Он сделал шаг внутрь. Щелчок затвора. Дуло навелось на Витю.

— Я вас остановлю. Даже если поздно... я должен! — рычал Серёга, держа ружьё прямо на Витю. В глазах — безумие, обида, фанатичная решимость.

Витя, зажимая окровавленную ладонь, проговорил, голос дрожал от боли и отчаяния:

— Серёжа... послушай! Это не мы.

— А кто?! — заорал тот, губы обнажили зубы, будто он уже не человек, а зверь. — Пушкин, что ли? Союз развалили, теперь и вовсе со свету сжить решили! Я ж знаю! Эксперименты! Полигон! НЛО! Антенны эти ваши! Всю жизнь нас за мясо держали! Но я не позволю... Меня вам не взять!

Он направил ружьё чуть в мою сторону. Видно было, как палец напрягся на спусковом крючке.

Я тотчас метнулся в сторону. Рядом с пультом валялся тяжёлый лом. Рука сама потянулась, мышцы свело от напряжения. Я не думал. Я действовал.

С тихим выдохом я врезал Серёге по плечу. Удар был слабым, чтобы свалить такого кабана, тем более пьяного и разъярённого. Но этого хватило. Хватило, чтобы сбить прицел. Хватило, чтобы дать шанс. Глухой хруст. Серёга взревел, отшатнулся, ружьё дёрнулось вверх и выстрелило в бетонный потолок. Грохот. Обломки осыпались вниз.

Серёга закачался, ошалело мотая головой.

— Ах ты... мразь... — прохрипел он, хватаясь за стену, — я... я ж хотел как лучше...

Фонари снова дрогнули. Где-то в глубине коридора, что-то глухо зарычало. Не животное. Не человек. Не техника.

Витя поднялся на ноги, побелевший, с трясущейся рукой, и прошептал.

— Поздно.

Земля под ногами затряслась, как будто что-то пробуждалось глубоко под бетонными плитами. Сначала дрожь была слабой, как если бы по земле прокатилась тяжёлая техника. Но затем — резкий, хлесткий удар по воздуху, как от сверхзвуковой волны. И всё начало рушиться.

Фонари погасли. Потолок сипло застонал. Из щелей посыпались щебёнка и пыль, воздух стал густым, как будто его кто-то выжал.

БАХ! С грохотом рухнул металлический шкаф. Меня отбросило назад, прямо на жёсткий пол. Ударил локоть, зашипел сквозь зубы.

Рядом с ним завывал Витя, прижавшись спиной к полу, зажав раненую руку. Глаза распахнуты от ужаса и боли. Серёга, как мешок, отлетел к стене и остался лежать без движения, ружьё валялось в метрах трех.

Я дрожащими руками уцепившись за выступ стены, попытался подняться. Под ногами трещины, пыль, осколки приборов. Металл скрежетал. Что-то огромное словно двигалось внизу, как будто сама земля стонала от боли.

— Что происходит?! — закричал я, перекрывая нарастающий вой.

Витя попытался что-то сказать, но слова захлебнулись в грохоте.

Потом, словно бы отвечая на его вопрос, в глубине подземелья вспыхнул багровый свет. Он пробежал по стенам, по полу, по пульту. Искорёженные провода внезапно начали светиться, как живые.

Пыль стелилась дымкой, как после взрыва. Ветер из ниоткуда пронизывал подземелье, гул становился всё ниже, плотнее. Будто сама тьма дышала.

Я, кряхтя и стиснув зубы, подхватил Витьку под здоровую руку и рывком поднял его на ноги.

— Пошли! Живей, живей, мать твою!

Оглянулся. Серёга валялся на полу, но, вместо того чтобы подняться, вытянул руку к ружью и пополз, отплёвываясь кровью, как бешеный пес.

— Уходи, дурак! Брось его! — заорал я, голос срывался на крик, но тот будто и не слышал. Всё, что было в глазах Сереги, лишь ярость и фанатичное упрямство.

— Я найду... я вас всех... — бормотал он, цепляясь пальцами за ружьё.

Я выругался так, что, казалось, даже бетон отозвался. Развернулся, не дожидаясь, пока потолок похоронит нас всех, и потащил Витю к лестнице. Тот хромал, с трудом дышал, но ноги слушались.

Над головой раздался жуткий треск. По потолку, как молнии, побежали трещины. Сначала тонкие, как паутина. Потом — широкие, чернеющие, сыплющие бетонной крошкой. Пахнуло землёй и озоном, будто сам воздух прогорел.

— Держись за перила! — выдохнул я, толкая Витю вперёд, сам вжимаясь в стену, чувствуя, как волна дрожи пробегает сквозь металл ступеней.

Мы рванули вверх, через бетонный колодец лестничного пролёта, на свет тусклой дежурной лампы над выходом.

Внизу что-то ухнуло. Сначала будто сундук, упавший со стола. Потом, словно взрыв авиационной бомбы. И тишина. Глубокая. Тревожная.

Мы выскочили наружу, грудью хватая сырой воздух. Земля под ногами всё ещё подрагивала. Оба рухнули на мокрую траву. Витя тяжело дышал, сжимая раненую руку. Я лежал, раскинув руки, будто распятый, и молчал. Лишь в голове обжигало простое: «Стар я уже для таких дел…» Тело ломило, суставы гудели, как ржавые шарниры, а в ушах всё ещё звенело.

И тут, всё началось.

Сначала лёгкий треск. Будто ветер трясёт ветви. Потом, вспышки. С земли, из трещин, из-под корней, из самой темноты вырвались десятки шаров. Яркие, словно прожекторы. Красные, жёлтые, синие, прозрачные, как стекло.

Сферы зависли над землёй. Каждая на своей высоте, словно примерялись. Не издавая ни звука, они пульсировали. В ритме. Почти дышали. И с каждым мигом, с каждым мерцанием, будто переговаривались между собой, передавали что-то неслышимое. Мы просто лежали и смотрели, боясь шевелиться. Боясь спугнуть это наваждение.

Затем шары начали движение. Медленно, по спирали, закручиваясь вверх. Всё быстрее и быстрее. Всё стройнее и выше. Они сливались в единый поток света. В один гигантский, переливчатый сгусток, и устремились вверх, пробивая небесную темень.

И не исчезали. Они… Они расходились. По небу. По местам.
Как если бы кто-то долго-долго собирал рассыпанные звёзды и, наконец, расставил их туда, где им и положено было быть.

Ночное небо стало приходить в свой обыденный вид.

Я не заметил, как слёзы выкатились из глаз. От чего-то древнего, тёплого. Будто я только сейчас вспомнил, кто я на самом деле. Что все мы неразрывно связаны на каком-то глубоком, фундаментальном вселенском уровне. Что, на самом деле, нет ни меня, ни Витьки, ни Сереги, как отдельной личности. Есть только оно. Единое. Неделимое. Вечное.

Затем всё прекратилось.

Не было ни вспышки, ни хлопка — просто… тишина. Глубокая, плотная, первозданная. И в этой тишине будто на мгновение застыло всё. Даже ветер затаился. Даже сами мысли.

Время, казалось, перестало идти. Как если бы весь мир затаил дыхание — и слушал. Ждал. Понимал.

А потом — мир вернулся.

Дыхание стало слышимым. Сердце билось, будто возвращаясь с того света. Где-то в стороне, в лесу, с упрямым спокойствием заухала сова. Не тревожно, как бывает перед бедой. А просто. Как и положено сове — в такую ночь, в таком мире.

Я сел. Тело болело, но уже не кричало. Витя тоже поднялся, всё ещё зажимая ладонь, но с каким-то новым, странным выражением на лице — будто его тоже только что собрали заново, как того старого робота, которому переписали душу.

И всё снова стало как прежде. И совсем не так, как прежде.

Из-за рваных облаков вынырнула луна. Большая, полная, с жёлтым глазом, как старый прожектор над пустой сценой. Её свет ложился на траву, на покосившуюся будку, на стоящий в стороне мотоцикл с прицепом. И всё вокруг казалось таким нереальным, будто это был не конец чего-то, а антракт между двумя частями пьесы.

Витя тяжело вздохнул, потянулся за грудным карманом и достал помятую пачку "Примы". Вытянул сигарету зубами. Зажигалка трижды щёлкнула холостым и, наконец, пламя вспыхнуло, отразилось в его глазах.

— Значит, сработало? — тяжело выдохнул Николай, всё ещё не отводя взгляда от неба

— Сработало, — выдохнул он, глядя вверх.

Дым от Витиной сигареты лениво тянулся в сторону леса, туда, где среди тёмных силуэтов деревьев еще дрожали остатки света, или тени. Сложно было точно сказать. Где-то вдалеке заухала сова. Так протяжно, глухо, как финальный аккорд.

— Не знаю, что именно, — добавил он. — Но что-то... сработало.

я кивнул, будто сам себе.

— Как думаешь, что это было вообще? Эти шары... Эта волна...

— Не знаю, — честно ответил Витя. — Но оно точно нам не враг. Это... будто кто-то нас услышал. Или, может, вспомнил. Зря Сережа не послушал.

Мы на мгновение замолчали. Луна висела над ними неподвижно, холодная и тихая.

— Вот черт! А как-же Серёга? — спросил я.

Витя не ответил сразу. Потом стряхнул пепел, посмотрел в темноту у подножия холма.

— Если выбрался найдет нас сам. Если нет... пусть земля ему будет не слишком шумной. Так или иначе, он сам выбрал себе судьбу.

Я поморщился.

— Ишь ты. На поэзию потянуло?

— После такого, Коль, каждый поэтом станет. Хотя бы на одну ночь.

Мы оба уселись на траву. Тело ныло, в голове гудело. Но внутри, стало странно спокойно.

Прошло время. Всё вернулось в норму. Ну, почти.

Солнце снова заняло своё законное место в небе. Радио заиграло голосами дикторов, на проводах запрыгали воробьи. Телефоны зазвонили, как ни в чём не бывало. А люди… люди вернулись к привычному. Кто к огороду, кто к бутылке, кто к телевизору.

Серёга так и остался там, под бетонным завалом. Никто его не выкапывал. И никто, по правде сказать, особо и не искал.

Через пару недель в посёлке появились незнакомцы в штатском. Без формы, но с такими лицами, что сразу понятно, не почтальоны. Расспрашивали тихо, по одному. Переписывали фамилии, задавали странные вопросы. Про тучу. Про огни. У Витьки изъяли все записи за тот период. Даже старые метеосводки на потёртой бумаге и те увезли.

На прощание сказали: «Спасибо за сотрудничество. Вы ничего не видели. Вы просто немного… переволновались».

Больше их никто не видел.

С тех пор Витя стал молчаливее. Больше не спорит, не философствует. Чаще сидит у себя, курит и смотрит в небо. Иногда говорит:

— Главное, не пытайся всё понять. Просто живи.

Жизнь продолжилась. Медленно, как после затяжного сна. Люди будто чувствовали, что что-то изменилось, но никто не мог сказать, что именно. Только глядят в небо чуть дольше. Слушают чуть тише. И тень в глазах . Такая, которую даже время не сотрёт.

А я всё так же каждое утро включаю приёмник. Сигнал идёт. Не тот, как раньше. Другой. Мягкий. Почти родной. Без слов. Без смысла. Просто присутствие. Как если бы говорил: «Ты не один»

И этого, пожалуй, достаточно.