Tempus mihi favet

Хан пришёл в себя в луже, не в той реке, где он оказался несколько мгновений назад, и не в том месте, где его накрыла волна забвения. Вода была густой, словно нефть, источала отвратительный запах, а на её поверхности дрожали радужные блики, будто пленка от гнили. Тело горело, будто каждую кость пропустили через мясорубку, а затем разбросали по мостовой, как окровавленные ошмётки. Впившись ладонями в асфальт, Хан попытался найти опору и поднял мутный взгляд. Стена, находившаяся в паре сантиметров от его лица, словно дышала сыростью. Он сел, опершись спиной о шершавую поверхность. Липкое влажное покрытие пропитывало футболку, словно сама ночь сочилась сквозь поры. Воздух гудел, как живой: город дышал через ржавые трубы и скрипучие вывески, а где-то вдали рокотал мотор, будто зверь, запертый в подземелье. Смрад бил в ноздри — дым, протухшая рыба, гниль мяса, ржавчина, человеческие отходы… Всё это въелось в камни, превратившись в запах вечного разложения.

«Где… я?» — шевельнулись губы, но голос утонул в гуле.

Память была пуста. Ни имени, ни лица, ни следа того, откуда он пришёл. Только холод, въевшийся в кости, и запах — не реки, а чьей-то крови, тяжёлой, словно стальная пластина на груди. На миг перед глазами мелькнул причал: солнечное небо, волны, бьющиеся о сваи. Люди в воде — не плывут, а играют, будто их тела сплетены с течением. Крики, смех — но беззвучные. И одна пара рук, тянущихся к нему из пены… Хан тряхнул головой. Обрывок чужой жизни? Или его собственной?

Но важно уже было не это. Постепенно боль отступала, движения рук становились плавными. Он встал, придерживаясь стены, и огляделся. Чуть впереди, слева, виднелась дверь чёрного хода ресторана — стальная, с высохшими пятнами соуса и вмятиной от удара каблуком. Рядом валялись ящики из-под омаров, источающие смрад солёной гнили, и куски испорченного мяса, а поверх них — обрывок меню, забрызганный кровью. Справа тянулся слепой тупик, где опрокинутые мусорные баки извергали на асфальт потроха: рыбьи скелеты, осколки фарфора, женская туфля на каблуке, оплетённая паутиной. Из-под баков выползали крысы. Не обычные — их шерсть отливала синевой, а глаза светились, как угольки в тумане. Они сновали между лужами, в которых дрожали отражения неоновой вывески с проходной улицы: «Наша МАМА ЛУЧШАЯ» — мигало оранжевое свечение, бросая на стену багровые блики.

Воздух дрожал от гула толпы — за поворотом, на улице, люди смеялись, звенели бокалы, рокотали двигатели. Но здесь звуки глохли, будто подворотня поглощала их, как паук поглощает добычу. Только ветер, пролезая сквозь щели в кирпичах, насвистывал что-то похожее на колыбельную. На стене, под слоем плесени, виднелась афиша. Полуистлевшая, она хранила обрывки слов: «…время… танец… полночь…» — и рисунок женщины в платье наподобие французских горничных. Рядом кто-то прибил гвоздём потрёпанную куклу — её фарфоровое лицо треснуло, а вместо глаз зияли дыры, в которых дрожали капли дождя. Под ней виднелись использованные презервативы и несколько упаковок одноразовых таблеток.

Хан попытался сделать шаг из подворотни, но мир словно застыл. Пропало чувство ветра, дыхание спёрлось, неоновый свет в конце улицы резко потускнел, а невозможность вдохнуть заставила сердце биться в такт панике. Это было естественное оцепенение, будто проход заколдовали. Он провёл рукой по стене — кирпичи были ледяными, но под ладонью ощущалось едва заметное дрожание, словно стена дышала. Подняв взгляд, он увидел, как дома нависают над ним, словно гиганты с обломанными зубами. Окна верхних этажей заколочены досками, будто глаза, лишённые зрачков. А люди, чьи лица напоминали стёртые углём наброски — ни возраста, ни черт, только серые пятна — мелькали за поворотом, но их смех звучал глухо, как эхо из другого измерения.

В тот момент, когда паника готова была охватить его, всё вернулось в норму. Звуки улицы, противный воздух, и воздух, застрявший в лёгких, продолжил свой путь. Но прежде чем он успел понять, что произошло, за спиной раздался скрип двери. Из чёрного хода ресторана вывалился кухонный работник — слегка полноватый, в заляпанном фартуке, с лицом, блестящим от пота и жира. В руках он держал мусорное ведро, а на поясе болтался фонарик, бросающий блики на кирпичи.

— Эй, ты! — рявкнул он, и его голос отразился эхом между стен. — Чего шаришься здесь, паразит?

Хан шагнул назад, наступив на рыбий скелет. Кости хрустнули, и крысы, сидевшие у баков, зашуршали в темноте.

— Я… ничего, — выдавил Хан, чувствуя, как ладони сами сжимаются в кулаки.

— Ничего? — работник прищурился, поднимая фонарик. Луч выхватил из мрака лицо Хана, а затем — его руку. — Это что у тебя? Ты что-то украл у нас?! Мелкий паразит!

Рука кухонного толстяка дёрнулась к телефону, прятавшемуся под фартуком. Но жир на пальцах мешал разблокировать экран, и он выглядел неуклюжим, словно пьяный.

— Не твоё дело, — бросил Хан, пытаясь проскользнуть мимо.

Но работник перегородил выход, тяжело дыша от ярости.

— Ты вор, да? Думаешь, я не видел, как ты шныряешь тут каждую ночь?! Из-за тебя я не могу забрать остатки домой! А ты, наверное, продаешь это бомжам, чтобы получить дозу! Ну что я прав?

Он шагнул вперёд, и Хан почувствовал, как асфальт под ногами становится липким от старых луж. Время. Нужно… Но прежде чем он успел сосредоточиться, работник резко замахнулся молотком для мяса — тот, видимо, был спрятан под фартуком. Хан отпрыгнул, ударившись спиной о стену. Он задел рукой старый контейнер, из которого выпали уже явно не свежие рыбы. Работник крикнул:

— Ага! Я же говорил, что ты вор! А теперь не двигайся, сейчас вызову полицию. Скажу, что ты напал на меня! Будешь знать, как воровать у меня еду! Мелкий бес! Я не позволю таким, как ты, брать то, что должно быть моим! Я не для этого горблюсь тут без выходных, уже несколько месяцев!

Безумная ухмылка появилась на его лице, глаза метались из стороны в сторону, словно собака почуявшая мясо с кровью. Хан понимал, что если он сейчас не сбежит, окажется в ловушке полиции или ранен этим безумцем. Единственный путь — бежать, несмотря на риск. Но работник стоял, заграждая все пространство. В этот момент Хан услышал тихий щелчок.

Мир начал рассыпаться. Виски словно пронзали иглы, но не та боль, что сводила с ума, а тонкий, почти неслышный музыкальный звон, будто невидимый мастер настраивал струны его нервов. Воздух налился тяжестью, превратившись в сироп, сквозь который каждый звук искажался. Хан, не понимая, что происходит, начал обходить работника. Его сознание подсказывало, что сейчас тот ничего не сделает. Как только он оказался за спиной работника, мир рухнул. Боль в висках превратилась в мучительный удар, заставляя нервы петь в такт неслышной мелодии. Воздух густел, превращаясь в смолу, и каждый звук рвался, как перетянутая струна. Гул города, крики людей, даже шелест крысиной шерсти — всё оставляло после себя вакуум, где слышен только звон собственной крови в ушах.

Вокруг всё разваливалось — стены трескались, как старый бархат, съеденный молью. Капли жидкости, уже упавшие, начали вновь подниматься, их поверхность дрожала, будто они всё ещё помнили падение. Работник из ресторана замер на полувздохе, превратившись в ледяную глыбу, которую Хан мог потрогать кончиками пальцев — холодную, шершавую, с прожилками чужого дыхания. Хан, не обращая внимания на боль, побежал к оживлённой улице. Асфальт под ногами становился вязким, как патока, а стены подворотни покрывались трещинами, из которых сочилась тьма, пахнущая ржавыми пружинами. Его кожа горела, будто он нырял в ледяную воду, а в груди билось не сердце, а крошечный метроном, отсчитывающий секунды до катастрофы. Четыре… Три… Два… Один… Щёлчок.

Мир схлопнулся. Хан стоял посреди проспекта, где снова обретали краски небоскрёбы, звуки возвращались, и барабанные перепонки наполнялись смехом прохожих и гудками машин. Асфальт снова стал твёрдым, а боль и дрожь в голове отступили. Обернувшись, он увидел, что за ним нет ни следа работника. На лице Хана появилась улыбка. Он слабо понимал, где он, что с ним случилось, и кто он такой, но то, что неприятность миновала, дарило странное облегчение. Продолжая улыбаться, он сделал шаг по проспекту и двинулся в новое для себя время, оставляя за спиной подворотню, где время застыло, а стены хранили тайны, до которых он пока не мог дотянуться.