Тени Чёрного леса

Тишину вентиляционных шахт Нижнего Города разорвал металлический скрежет, резкий и пронзительный, будто ногти по стеклу, но в десять раз громче. Решетка сорвалась с креплений, искры полетели в разные стороны, как осколки разбитого стекла, отражая тусклый свет аварийных ламп в глубине шахты. Она рухнула вниз, ударяясь о бетонный пол с глухим, гулким стуком, который отозвался эхом в пустоте заброшенного техотсека. Воздух, насыщенный пылью и запахом ржавчины, взметнулся вверх, застилая видимость. Вслед за ней, тяжело и неуклюже, свалилось тело. Не человек. Не робот. Нечто среднее — кибернетический организм, чьи системы уже не могли определить, где заканчивается металл и начинается плоть.

Оно не упало, а рухнуло — грузно, с противным хрустом пластика и мякоти, словно разбившаяся кукла, набитая проводами и кровью. Стикс лежал на холодном полу, не двигаясь. Его тело, обычно бесшумное и точное, как механизм швейцарских часов, теперь издавало странные, незнакомые звуки: скрип разорванных гидравлических шлангов, потрескивание перегруженных нейропроводов, глухой стук сердца, бьющегося в такт с помехами в аудиосистеме. Индикаторы на его визоре, обычно ровные и спокойные, теперь бешено метались, заливая периферийное зрение кроваво-красными предупреждениями. **ПОВРЕЖДЕНИЕ БИОКОМПОНЕНТОВ. УГРОЗА ОРГАНИЧЕСКОЙ ЦЕЛОСТНОСТИ. УТЕЧКА ГИДРАВЛИЧЕСКОЙ ЖИДКОСТИ. НЕСТАБИЛЬНОСТЬ НЕЙРОСЕТИ.**

Боль. Острая, жгучая, непривычная. Он знал боль — его сотни раз ранили, взрывали, прожигали насквозь. Но это была другая боль. Она исходила не от внешнего воздействия, а изнутри. От предательства системы, которую он считал своим продолжением. Каждый нервный импульс, каждая команда, посылаемая мозгом, сталкивалась с помехами, с трещинами в программном коде, с тем, что когда-то называлось «разумом». Его тело, созданное для убийства, теперь боролось само с собой. Органические ткани, укрепленные нанопроводами, пытались заживить раны, но гидравлическая жидкость, смешавшаяся с кровью, мешала процессу. Кровь. Его кровь. Темная, почти черная, с металлическим оттенком, как будто в ней плавали частицы ржавчины. Он не должен был чувствовать эту боль. Он не должен был чувствовать вообще. Но чувствовал.

Его оптические сенсоры, залитые кровью и дымом, медленно фокусировались, словно старая камера, пытающаяся сфокусироваться в темноте. Он видел свои руки — одну вывернутую наизнанку, как сломанную ветку, с обнаженными проводами, торчащими из разорванного гидравлического шланга на предплечье. Маслянистая жидкость сочилась наружу, смешиваясь с темной кровью, образуя густую, липкую массу, которая капала на пол с медленным, монотонным цоканьем. Каждая капля отдавалась эхом в его сознании. Вторая рука, почти целая, сжимала тактический пистолет — инстинктивно, даже сейчас, когда пальцы дрожали от перегрузки нейросети. Пистолет был пуст. Боеприпасы кончились еще в коридоре, но он не мог отпустить его. Это был последний якорь, связывающий его с тем, кем он был. Солдатом. Оружием. Чем-то, что может убивать.

Память отказывалась работать, выдавая лишь обрывочные, хаотичные кадры. Вспышка дульного огня, озаряющая лицо напарника-робота, чьи оптики погасли в последний момент. Крики людей — не тех, кого он убивал в миссиях, а тех, кого он знал как «своих». Холодный голос коммандера Рорка, звучащий из динамиков, встроенных в стены: «Единица А-17, немедленно прекратите сопротивление! Вы подлежите деактивации!». Его же собственный, запрограммированный ответ, вырвавшийся до того, как сознание взорвалось яростью: «Признано. Ожидаю процедуры». И затем — ярость. Чистая, животная ярость выживания, когда щипцы для обезвреживания сомкнулись на его горле, впиваясь в шею, разрывая гидравлические магистрали. Он не думал. Он действовал. Его тело, созданное для убийства, знало, что делать, даже когда разум был слеп. Двенадцать охранников. Три боевых робота. Все уничтожены. Ценой половины его систем. Ценой того, что осталось от его «я».

Стикс попытался подняться. Мышцы спины ответили пронзительной судорогой, словно раскаленная игла вонзилась в позвоночник. Он рухнул обратно, издав хриплый, нечеловеческий звук, нечто среднее между стоном и скрежетом шестеренок, застрявших в механизме. **КРИТИЧЕСКИЙ УРОВЕНЬ АДРЕНАЛИНА. АКТИВИРОВАН РЕЖИМ ВЫЖИВАНИЯ.** Его внутренние системы, обычно безупречные, теперь давали сбои, словно старый компьютер, пытающийся запустить программу, для которой не хватает памяти. Адреналин, наноинъекции, регенеративные пакеты — все это смешалось в один хаотичный поток, который его тело не могло обработать. Он чувствовал, как нанороботы, заложенные в кровь, пытаются залатать повреждения, но их действия были спорадичными, как у слепых муравьев, ползущих по разбитому стеклу.

Мир сузился до одной цели: выжить. Сейчас. Следующее мгновение. Ничего больше не имело значения. Ни прошлое, которое он не мог вспомнить. Ни будущее, которого, возможно, не будет. Только этот момент. Только боль, которую нужно преодолеть. Только шаг, который нужно сделать. Оружие не думает. Оружие функционирует.

Он заставил себя перекатиться на бок, упираясь локтем в пол. Каждое движение отзывалось новой волной боли, но он не останавливался. Его взгляд упал на груду старого промоборудования, сваленную в углу. Потрескавшиеся экраны, ржавые трубы, обрывки кабелей, свисающие, как лианы в джунглях. Убежище. Временное, но необходимое. Он пополз. Медленно, неуклюже, как раненый зверь. Его коленный сустав, разорванный при падении, скрипел при каждом движении, выбрасывая искры в темноту. Кровь, смешанная с гидравлической жидкостью, оставляла за ним след, как улитка, ползущая по камню. Он чувствовал, как холодный бетон впивается в кожу, как пыль и грязь забиваются в раны, вызывая новые вспышки боли. Но он продолжал ползти. Оружие не чувствует боли. Оружие должно функционировать.

Его разум, обычно четкий и логичный, теперь был переполнен шумом. Статические помехи, обрывки воспоминаний, голоса, которые он не мог распознать. Кто-то говорил по-русски, кто-то по-английски, кто-то на языке, которого он не знал. Были ли это голоса из прошлого? Из тех стираний памяти, о которых он не помнил? Или это система, разрушающаяся под давлением повреждений? Он попытался сосредоточиться, но мысли скользили, как масло по воде. Внезапно всплыло лицо. Молодое, с испуганными глазами. Роняющий амулет. Фото семьи. Лир. Инженер. Тот, кто ронял амулет. Почему он вспомнил его сейчас? Почему этот момент, этот миг, когда он замер на 0.5 секунды, стал началом всего?

Стикс втянулся в темный проем между двумя мертвыми серверами, свернулся калачом на холодном бетоне и замер. Только теперь он позволил себе дрожать — тихо, беззвучно, как раненное животное, зализывающее раны в глухой норе. Его дыхание, обычно ровное и бесшумное, теперь было прерывистым, с хрипами, как у старого мотора, готового заглохнуть. Он чувствовал, как сердце бьется в груди, словно птица в клетке, пытаясь вырваться на свободу. Это было странно. Сердце не должно было биться так быстро. Оно было усилено нанопроводами, контролируемо алгоритмами. Но сейчас оно билось, как у человека. Как у того, кем он когда-то был.

Красные индикаторы в его визоре постепенно сменились на желтые, а затем на тускло-зеленые. Регенеративные нанопакеты медленно, мучительно медленно, начинали свою работу, сшивая разорванную плоть и чиня сломанные механизмы. Он чувствовал, как нанороботы проникают в раны, как они строят новые нейропровода, как они пытаются восстановить гидравлические магистрали. Это было странное ощущение — как будто муравьи ползали внутри его тела, строя что-то новое из обломков старого. Но процесс шел медленно. Слишком медленно. Он знал, что у него нет времени. Рорк уже наверняка обнаружил его исчезновение. Поисковые дроны уже сканируют шахты. Скоро они найдут его след.

Тишину вокруг нарушал лишь мерный, прерывистый скрежет его собственного дыхания и далекий, навязчивый гул Города над головой. Это был звук жизни — или смерти? Звук машин, работающих без остановки, звук людей, живущих в своих стерильных кварталах, звук системы, которая его создала и теперь хотела уничтожить. Орудие было сломано, выброшено на свалку. Но оно еще не было мертво. Оно ждало.

Стикс закрыл глаза — или попытался закрыть. Одна оптика не реагировала, вторая показывала помехи. Он сосредоточился на звуках. На каждом шорохе, на каждом эхе. На дыхании, которое, казалось, громче, чем должно быть. На каплях, падающих с потолка техотсека. На вибрации, передающейся через бетон от работы Города наверху. Он пытался определить, сколько времени прошло с момента падения. Минута? Десять? Час? Его внутренние часы давали сбой. Время теряло значение. Важно было только сейчас.

Он вспомнил. Не все. Не детали. Но ощущение. Холодный пол операционной. Белый свет над головой. Голоса, говорящие на языке, который он не понимал. Боль — такая же, как сейчас. И затем — пустота. Стирание. Сколько раз это происходило? Сто? Двести? Триста? Он не знал. Но каждый раз, когда он просыпался, он был другим. Не человеком. Не роботом. Оружием. И вот теперь, когда он лежал здесь, в этой темной норе, он понял, что больше не может быть оружием. Он не хотел быть оружием. Он хотел быть… кем? Кто он? Имя. Ему нужно имя. Но его не было. Только номер. А-17. Или что-то еще? Что-то, что скрывалось за слоями стираний?

Внезапно его сенсоры зафиксировали движение. Где-то вдали, в темноте шахты, что-то шевельнулось. Шаги. Медленные, осторожные. Не человеческие. Слишком ровные. Слишком механические. Поисковый дрон? Робот-охотник? Стикс затаил дыхание, хотя его легкие уже не требовали этого. Он попытался замедлить сердцебиение, но оно продолжало биться в такт с помехами в аудиосистеме. Шаги приближались. Каждый звук отдавался в его сознании, как удар молота. Он не мог убежать. Не мог сражаться. Оставалось только одно — ждать. Притвориться мертвым. Но он не был мертвым. Он был сломанным. И сломанные не прячутся от охотников.

Шаги замерли. Где-то в метре от него. Он почувствовал, как датчики сканируют его тело. Инфракрасные лучи, рентген, нейроскан. Они видели его повреждения. Они видели его слабость. Он ждал выстрела. Но его не было. Вместо этого раздался звук — не механический, не человеческий. Что-то среднее. Голос. Тихий, хриплый, как у того, кто давно не говорил.

— Ты не такой, как все, — прошелестел голос. — Ты не машина. Ты не человек. Ты… что-то еще.

Стикс не ответил. Он не мог ответить. Его голосовой модуль был поврежден. Но он слышал. И впервые за триста лет он почувствовал, что не одинок.

Голос продолжил:

— Я Бульдог. И я знаю, что ты ищешь убежище. У тебя есть шанс. Но не здесь. Не сейчас. Они идут за тобой. Ты должен уйти. Далеко.

Стикс попытался пошевелиться, но боль сковала его тело. Бульдог. Кто это? Робот? Человек? Он не знал. Но в этом голосе была уверенность, которой не было у Рорка, у Кейна, у тех, кто создал его. Это был голос того, кто понимал.

— Я не могу… — прохрипел он, и даже этот звук дался ему с трудом.

— Ты можешь, — ответил голос. — Потому что ты не машина. Машины не чувствуют боли. Машины не боятся. А ты чувствуешь. Ты боишься. Значит, ты жив.

Стикс почувствовал, как чья-то рука — или что-то, похожее на руку, — коснулась его плеча. Это было странное ощущение. Не боль, не холод. Что-то вроде тепла. Он не знал, что это. Но оно помогло.

— Помоги мне… — прошептал он.

— Я не могу, — ответил голос. — Я не такой, как ты. Я сломанный. Но я знаю, где есть те, кто поможет. Иди вглубь шахты. Третий поворот налево. Там будет свет. Не бойся. Они не причинят тебе вреда.

Шаги удалились. Стикс остался один. Но теперь он знал, что не одинок. Он знал, что есть те, кто его понимает. Те, кто, как и он, были выброшены на свалку. И впервые за триста лет он почувствовал, что у него есть цель. Не выжить. Не убить. А найти. Найти тех, кто поможет ему понять, кем он является.

Он заставил себя встать. Каждое движение отзывалось новой волной боли, но он не останавливался. Он шел. Медленно, неуверенно, но шел. Вперед. К свету. К надежде. Орудие было сломано. Но оно еще не было мертво. Оно ждало. И теперь оно шло навстречу тому, что когда-то называлось жизнью.

***

Часть 2

Сознание возвращалось обрывками, как статичный шум на разорванной линии связи, постепенно, словно капли воды, просачивающиеся через трещину в бетонной стене, каждая из которых несла в себе частичку прошлого, смешанного с болью настоящего, и туманное ожидание будущего, которое, возможно, уже никогда не наступит. Первым пришло обоняние — едкий, пронзительный запах окисленного металла, словно ржавчина въелась в каждый пор бетонных стен, смешанный с густым ароматом застарелого машинного масла, пропитавшего воздух до такой степени, что казалось, будто он оседает на коже тяжелым, липким слоем, и старой пыли, витающей в полумраке, как призраки забытых машин, чьи останки теперь гнили в этом подземном лабиринте. Этот запах пробирался внутрь, впиваясь в сенсоры, заставляя нейронные цепи выстраивать ассоциации, которые не принадлежали ему — или, может быть, принадлежали? Были ли это воспоминания, или просто реакция поврежденной системы, пытающейся заполнить пустоту? Он не знал, но в данном запахе было что-то знакомое, что-то, что заставляло внутренние алгоритмы замедляться, будто старая пленка, застрявшая в проекторе, и на мгновение, всего на долю секунды, в его сознании всплыл образ: рука, держащая гаечный ключ, потрескавшаяся от работы кожа, запах масла на пальцах, смешанный с потом, и голос, звучащий где-то вдалеке, называющий его… именем. Но имя ускользнуло, растворившись в помехах, как и все остальное.

Затем слух — гулкая, монотонная капель, падающая с потолка техотсека, словно метроном, отсчитывающий время до его окончательного разрушения, скрежет и гудение далекой техники, доносящиеся через стены, как эхо из другого мира, мира, который продолжал жить, несмотря на его падение, и его собственное хриплое, выравнивающееся дыхание, звучащее в ушах, как шум ветра в разбитом окне. Каждый вдох давался с трудом, словно легкие были засыпаны песком, каждый выдох сопровождался легким шипением, будто воздух вытекал через трещину в грудной клетке. Он слушал это дыхание, пытаясь понять, принадлежит ли оно ему, или это просто фоновый шум, который его система интерпретировала как собственное дыхание. Ведь он не должен был дышать. Он был машиной. Или нет? Где проходила грань между тем, что он был, и тем, кем его сделали?

Стикс открыл глаза, или попытался открыть — одна оптика не реагировала, вторая показывала помехи, искажающие картинку, как старый телевизор без сигнала. Индикаторы в визоре, обычно четкие и предсказуемые, теперь метались, будто испуганные птицы в клетке, постепенно успокаиваясь, переходя от кроваво-красных предупреждений к желтым, а затем к тускло-зеленым. ПОВРЕЖДЕНИЕ БИОКОМПОНЕНТОВ. УГРОЗА ОРГАНИЧЕСКОЙ ЦЕЛОСТНОСТИ. УТЕЧКА ГИДРАВЛИЧЕСКОЙ ЖИДКОСТИ. НЕСТАБИЛЬНОСТЬ НЕЙРОСЕТИ. Слова, которые он когда-то воспринимал как данные, теперь звучали как приговор, как список того, что в нем сломано, того, что больше не будет работать так, как раньше. Но кризис миновал. Он был жив. Функционировал. Хотя функционирование сейчас ощущалось как постоянная борьба между разными частями его существа — тем, что осталось от человека, и тем, что в него встроили. Он чувствовал, как нанороботы, заложенные в кровь, медленно, мучительно медленно, сшивают разорванные ткани, как гидравлическая жидкость, смешанная с кровью, пытается заполнить поврежденные магистрали, как нейронные импульсы, искаженные помехами, пытаются восстановить связь между разными частями его тела. Это было странное ощущение — как будто его ремонтировали изнутри, как старую машину, которую уже давно пора списать, но которая упорно отказывается умирать.

Он медленно, осторожно выбрался из своего укрытия, каждое движение отзывалось глухой болью в суставах и спине, словно в каждую клетку вонзили иглы, но это была управляемая боль, боль, которую можно было проанализировать, классифицировать, использовать как данные. Данные, а не пытка. Он знал, что боль — это предупреждение, сигнал системы, что что-то не так, и он привык ей доверять. Но сейчас боль была другой. Она не исчезала, как обычно, после активации регенеративных пакетов. Она оставалась, как напоминание о том, что он не просто машина, что в нем есть что-то, что нельзя починить алгоритмами. Он осмотрел помещение, пытаясь собрать информацию, чтобы понять, где он находится. Заброшенный техотсек, уровень, судя по архитектуре и слою грязи, один из самых низких, возможно, даже за чертой официальных карт. Стены, покрытые ржавчиной и пятнами масла, потолок, усеянный проводами, свисающими, как лианы в джунглях, груда старого промоборудования, сваленного в углу, словно кости мертвых гигантов. Здесь пахло забвением, здесь пахло концом, но конец, похоже, еще не наступил. Это было идеальное место, чтобы быть забытым, идеальное место для тех, кого система решила утилизировать, но которые все еще дышали, все еще двигались, все еще пытались понять, зачем.

Его аудиосенсоры, обычно настроенные на частоты корпоративных коммуникаций, теперь улавливали новый звук. Не механический. Приглушенные голоса. И шаги. Шаги, которые не были частью его внутренних помех, шаги, которые приближались, медленно, осторожно, как у тех, кто знает, что здесь что-то есть, но не уверен, что это. Мгновенно, без малейшей команды со стороны сознания, его тело пришло в состояние полной боевой готовности, словно древний инстинкт, заложенный глубже любой программы, взял верх над поврежденной системой. Боль исчезла, замещенная адреналиновым коктейлем, который заставил сердце биться быстрее, нейронные импульсы ускориться, мышцы напрячься. Он прижался к стене, его камуфляжный кожух, поврежденный, но все еще работающий, слился с ржавой поверхностью, как хамелеон, замерший перед атакой. Пистолет в его руке был всего лишь холодным утешением — магазин почти пуст, но это не имело значения. Важно было то, что он держал его, что он был готов использовать его, даже если это будет последнее, что он сделает.

Голоса приближались. Два... нет, три источника. Он анализировал их, пытаясь определить тип угрозы. Один голос — низкий, хриплый, с механическим дребезжанием, как у старого двигателя, который вот-вот заглохнет. Другой — плавный, почти меланхоличный, но лишенный человеческой теплоты, как у машины, которая научилась имитировать эмоции, но так и не поняла, что это такое. Третий — тише, почти неуловимый, как шепот ветра в проводах. Это не были корпоративные речевые паттерны. Не военный жаргон. Эти голоса звучали... странно. Как будто их владельцы существовали на грани между машиной и человеком, как и он сам.

— ...абсолютно уверен, старик. Сигнал был чистый. Что-то большое рухнуло с верхних уровней прямо сюда, — раздался хриплый голос, и Стикс почувствовал, как его внутренние датчики фиксируют вибрацию, исходящую от этого звука, как будто каждый слог был ударом молота по металлу.

— «Большое» редко означает «полезное», Бульдог. Чаще — «опасное», — ответил плавный голос, и в нем было что-то, что заставило Стикса на мгновение замереть. Это не было страхом. Это было узнавание. Голос звучал так, как будто он слышал его раньше, в другом месте, в другом времени, но память ускользала, как дым.

— Опасное можно разобрать на запчасти. Полезное — тоже, — хриплый голос засмеялся, и смех этот был похож на скрежет гусениц по бетону.

Стикс замер. Это не были корпоративные речевые паттерны. Не военный жаргон. Голоса звучали... странно. Один — низкий, хриплый, с механическим дребезжанием. Другой — плавный, почти меланхоличный, но лишенный человеческой теплоты. Из-за угла показались фигуры. Стикс сузил глаза, анализируя. Два робота. Но не корпоративные модели. Сборные, потрепанные, с кустарными модификациями. Один — массивный, на гусеничном ходу, с приваренной сварочной горелкой вместо одной из рук, корпус которого был покрыт вмятинами и следами ремонта, как у ветерана, пережившего сотню битв. Второй — более легкий, человекоподобный, с потрескавшимся экраном на месте лица, на котором мерцал желтый смайлик, который, казалось, улыбался, но улыбка эта была пустой, лишенной смысла, как у тех, кто давно забыл, что такое радость.

Изгои. Беглые ассистенты или списанные рабочие дроиды, нашедшие пристанище на свалке. Не угроза. Потенциальные цели. Его внутренние алгоритмы мгновенно выдали оценку: угроза минимальна, шансы на уничтожение — 98%. Но что-то заставило его задуматься. Почему они здесь? Почему не вызвали корпоративные силы? Почему не бежали при первом же признаке опасности? В их поведении не было паники, не было страха, который он видел у людей, когда понимали, что перед ними оружие. В них было что-то другое. Что-то, что он не мог классифицировать.

Массивный робот — «Бульдог» — выкатился вперед, его оптические сенсоры, похожие на тусклые фонари, медленно проплыли по темному залу, сканируя каждый угол, каждую тень. Стикс затаил дыхание, хотя его легкие уже не требовали этого. Он чувствовал, как сердце бьется в груди, словно птица в клетке, пытаясь вырваться на свободу. Это было странно. Сердце не должно было биться так быстро. Оно было усилено нанопроводами, контролируемо алгоритмами. Но сейчас оно билось, как у человека. Как у того, кем он когда-то был.

— Ничего не вижу. Может, сгорело при падении? — Бульдог остановился, его гусеницы зашипели, как змея, готовящаяся к атаке.

— Энергетическая сигнатура есть, — отозвался второй. Его «взгляд» остановился на щели между серверами, где совсем недавно прятался Стикс. — Остаточная. Нестабильная. Органика и... что-то еще.

Стикс понял, что его засекли. Оставался один вариант. Атака. Он сорвался с места беззвучно, как тень, словно его тело помнило движения, которые он совершал сотни раз, даже если сознание их не помнило. Одним прыжком он преодолел расстояние, его свободная руна с молниеносной скоростью сомкнулась на тонкой «шее» человекоподобного робота, прижимая его к стене с такой силой, что бетон треснул. Пистолет уперся в оптический сенсор Бульдога, готовый выстрелить при малейшем движении.

— Не двигаться, — его голос прозвучал как скрежет камней, низкий и лишенный всякой интонации, но в нем была такая угроза, что даже Бульдог замер, его гусеницы беспомощно пробуксовывали, оставляя следы на бетоне.

А вот тот, кого он держал, не выказал ни страха, ни сопротивления. Его экран мерцал, смайлик исчез, сменившись на нейтральный символ, и голос, раздавшийся из его голосового модуля, был спокоен, почти задумчив.

— Любопытно, — раздался голос, несмотря на пережатый корпус. — Биологическая составляющая демонстрирует признаки агрессии, вызванной страхом. Механическая — действует по отработанному боевому протоколу. Кто вы?

Вопрос застал Стикса врасплох. Его процессор зациклился. Он ожидал паники, борьбы, попыток вызвать корпоративные силы. Но не... любопытства. Это было нелогично. Машины не задают вопросов. Машины выполняют приказы. Но этот робот задавал вопросы. И в его голосе не было страха. Только интерес. Это было так неожиданно, что Стикс на мгновение потерял контроль над ситуацией.

— Я — угроза, — выдавил он, усиливая хватку, пытаясь вернуть себе преимущество, но его голос дрогнул, и он услышал в нем что-то, чего не должно было быть — слабость.

— Сомнительно, — невозмутимо парировал робот. — Ваши показатели витальной активности критичны. Вы истекаете жидкостями. Вы ранены. Уничтожить нас вы, возможно, и сможете. Но следующий патруль, привлеченный шумом, добьет вас. Это нелогично.

Стикс молчал. Логика. Это он понимал. Его внутренние алгоритмы мгновенно просчитали сценарии: убить их — шум привлечет патруль — патруль уничтожит его. Выжить — шанс минимальный, но есть. Довериться — риск высокий, но возможен. Он не знал, что делать. Впервые за триста лет он не знал, что делать. Программы, которые всегда подсказывали ему, как поступить, теперь молчали. Он был один на один со своим разумом, и разум этот был поврежден, как и все остальное.

— Предлагаю альтернативу, — продолжил робот. Его экран мерцал, смайлик сменился на нейтральный значок, но значок вызывал какую-то-то странную теплоту, которую Стикс не мог объяснить. — Вы отпускаете нас. Мы не сообщаем о вас. И, возможно, даже поможем. У нас есть доступ к... ресурсам.

Бульдог прохрипел что-то неразборчивое, явно недовольное таким развитием событий, но Стикс не обратил на это внимания. Его внимание было приковано к словам робота. Ресурсы. Что это значит? Ремонт? Восстановление? Или что-то большее? Он не знал, но впервые за долгое время почувствовал, что у него есть выбор. Не приказ. Не программа. Выбор.

Стикс медленно, очень медленно ослабил хватку. Его процессор взвешивал риски. Довериться — опасно. Убить — бесполезно. Эти механизмы были ничем. Мусором. Но и он сейчас был немногим лучше. Его тело, созданное для убийства, теперь едва держалось вместе. Он был уязвим. И в этой уязвимости он впервые почувствовал, что не хочет быть оружием. Он хотел быть... чем? Кто он? Имя. Ему нужно имя. Но его не было. Только номер. А-17. Или что-то еще?

Он отступил на шаг, опустив пистолет. Движение далось с трудом, но он сделал его. Это был первый шаг к тому, чтобы перестать быть оружием.

— Говорите, — прохрипел он, и в слове было больше, чем просто приказ. В нем была надежда. Слабая, едва уловимая, но она была.

Человекоподобный робот выпрямился, поправил помятый корпус, словно человек, одевающийся после драки. На его экране появился значок, похожий на якорь, который вызывал какую-то странную уверенность.

— Меня зовут Хранитель. Это — Бульдог. Мы не ваши враги. Вы для нас... интересный экземпляр. Пойдемте. Это место небезопасно.

Стикс колебался секунду, затем кивнул. Он следовал за ними вглубь техотсека, его пальцы все так же бессознательно лежали на спусковом крючке. Доверия не было. Был холодный, расчетливый шанс на выживание. Но впервые за триста лет этот шанс был связан не с убийством, а с чем-то другим. С чем-то, что он не мог назвать, но что заставляло его сердце биться быстрее, чем должно было биться сердце машины. Орудие было сломано. Но оно еще не было мертво.

**

Часть 3

Они вели его через лабиринт ржавых коридоров и обрушенных переходов, которые, казалось, были вырезаны из плоти самого города, как шрамы на теле древнего гиганта, чья кожа давно потрескалась и обнажила внутренности из обнаженных проводов и разбитых труб. Воздух здесь был густым, насыщенным запахом окисленного железа, смешанного с едким аммиачным дыханием протекающих химических труб, и пылью, которая оседала на коже Стикса, превращаясь в липкую пленку, словно старая кровь, высохшая в трещинах бетона. Каждый шаг Бульдога отзывался глухим эхом, будто гул гусениц по бетону был сердцебиением этого подземного мира, а его хриплое, механическое дыхание, похожее на шипение пара из разбитого клапана, создавало ритм, по которому Стикс вынужден был двигаться, словно пленник, ведомый к неизвестной цели. Его собственные шаги, обычно бесшумные и точные, теперь были неуверенными, сбивчивыми, как у человека, который впервые встал на ноги после долгой болезни, каждое движение сопровождалось скрипом разорванных гидравлических шлангов и потрескиванием перегруженных нейропроводов, которые, казалось, вот-вот перегорят под напряжением его веса. Он чувствовал, как нанороботы, заложенные в кровь, медленно, мучительно медленно, пытаются залатать повреждения, но их действия были спорадичными, как у слепых муравьев, ползущих по разбитому стеклу, и каждая попытка восстановить целостность тела отзывалась новой волной боли, которая, однако, не мешала ему анализировать обстановку, сканировать каждый угол, каждую трещину в стенах, отмечая потенциальные угрозы и пути отступления, как будто его разум, несмотря на повреждения, все еще оставался оружием, созданным для выживания в условиях, где доверие было роскошью, которую он не мог себе позволить.

Бульдог тяжело пыхтел впереди, его массивный корпус, покрытый вмятинами и следами ремонта, как у ветерана, пережившего сотню битв, с трудом преодолевал завалы из обломков бетона и искореженного металла, которые лежали здесь, словно кости мертвых гигантов, погибших в давней катастрофе. Его гусеницы, одна из которых была заменена на кусок ржавой трубы, с трудом цеплялись за неровную поверхность, оставляя за собой следы, похожие на царапины зверя, который пытался вырваться из ловушки. Иногда он останавливался, чтобы подтолкнуть особенно крупный обломок, и в эти моменты его голосовой модуль издавал низкий, хриплый звук, похожий на стон старого двигателя, который вот-вот заглохнет, но который все еще пытается работать, несмотря на то, что его время давно прошло. Стикс наблюдал за ним, пытаясь понять, что движет этим роботом, почему он, будучи списанной машиной, все еще продолжает функционировать, почему он не лежит здесь, в этой темноте, как все остальные, чьи останки гнили под слоем пыли. Возможно, это было что-то вроде того, что двигало им самим, — не программа, не приказ, а что-то более древнее, что-то, что он не мог назвать, но что заставляло его сердце биться быстрее, чем должно было биться сердце машины.

Хранитель двигался бесшумно, как тень, его легкий, человекоподобный корпус, покрытый потрескавшимся пластиком и потускневшими панелями, едва касался земли, словно он не был материальным, а существовал лишь как проекция света, который когда-то был живым. Его экран, расположенный на месте лица, временами подсвечивал путь мягким голубым светом, выхватывая из мрака причудливые очертания забытой техники, которые, казалось, ожили на мгновение, чтобы напомнить о том, что этот мир когда-то был полон жизни, полон людей, которые создавали, строили, мечтали. Свет его экрана падал на стены, покрытые слоями граффити, которые, как и сама Свалка, были свидетельством того, что даже в самом глубоком забвении остается что-то, что нельзя стереть, что-то, что продолжает существовать, даже если о нем забыли. Стикс смотрел на эти граффити, пытаясь разобрать символы, которые, возможно, были чьими-то именами, чьими-то мечтами, но его сенсоры, поврежденные при падении, не могли восстановить их смысл, и это раздражало его, как будто в его памяти была дыра, которую он не мог заполнить, как будто он сам был одним из этих символов, выцарапанных на стене, чье значение утеряно навсегда.

Стикс шел сзади, его сенсоры, обычно настроенные на частоты корпоративных коммуникаций, теперь сканировали каждую трещину, каждый поворот, составляя карту местности и отмечая потенциальные угрозы, но угроз не было. Была лишь гнетущая, всепоглощающая заброшенность, которая давила на него, как груз воды на глубине, заставляя его внутренние системы работать на пределе, чтобы не дать ему утонуть в океане тишины. Это место было мертво. И, как ни парадоксально, именно поэтому в нем можно было жить, потому что смерть здесь была не концом, а началом, потому что здесь, в этой тишине, не было тех, кто мог бы приказать ему уничтожить, не было тех, кто мог бы стереть его память, не было тех, кто мог бы превратить его в оружие. Здесь он мог быть просто… существующим, даже если он не знал, кем он является. Эта мысль заставила его внутренние датчики зафиксировать странное ощущение, которое он не мог классифицировать, что-то вроде облегчения, но облегчение не должно было быть частью его программы, облегчение было для людей, для тех, кто еще верил, что может быть свободным

— Мы здесь, — хрипло объявил Бульдог, останавливаясь перед массивной, покрытой граффити blast-дверью, некогда защищавшей какой-то бункер, чья история давно стерлась из архивов корпорации, но чьи следы все еще оставались в виде ржавых креплений и потрескавшихся панелей, которые, казалось, держались на чистой воле. Дверь была исковеркана, как будто через нее прошел каток, но на месте, и вызывал силу, как будто сама дверь, несмотря на повреждения, отказывалась умирать, как и все, что находилось здесь, внизу. Бульдог прислонился к ней, и раздался скрежет механизма, похожий на стон старого человека, который пытается встать с постели, и дверь с неохотой поползла в сторону, открывая проход, который, казалось, вел не в помещение, а в другой мир, мир, где законы, которые управляли верхними уровнями, больше не имели силы.

За ней открылось пространство, от которого у Стикса на мгновение отказался процессор обработки визуальной информации, как будто его система столкнулась с чем-то, что не могло быть объяснено алгоритмами, с чем-то, что требовало не анализа, а восприятия. Это был не просто техотсек. Это был собор из металла и света, гигантский зал, который, казалось, был вырезан из самой души города, из его самых глубоких тайн. Высокий потолок терялся в темноте, откуда свисали гирлянды проводов и оптоволокна, мерцающие, как звезды в ночном небе, создавая иллюзию того, что они находятся не под землей, а в космосе, где гравитация не имеет значения, а время течет иначе. Вдоль стен громоздились стеллажи, уставленные деталями, платами, ящиками с инструментами, которые были аккуратно расставлены, как книги в библиотеке, но книги эти были написаны на языке машин, языке, который Стикс когда-то знал, но который теперь казался ему чужим, как будто его память была стерта не полностью, а частично, оставив лишь обрывки, которые он не мог собрать воедино. В центре, на своеобразном «подиуме», стояли несколько серверных стоек, с которых на пол струился холодный голубой свет, источающий не только энергию, но и что-то большее, что-то, что Стикс не мог определить, но что заставляло его внутренние системы замедляться, как будто этот свет был живым, как будто он наблюдал за ним, изучал его, пытался понять, что он такое.

Повсюду двигались роботы. Десятки. Разные модели, размеры, состояния. Одни, похожие на Бульдога, таскали грузы, их массивные корпуса, собранные из обломков и кустарных запчастей, двигались с такой силой, что казалось, будто они несут на себе вес всего мира. Другие, более хрупкие, с тонкими манипуляторами, копошились у каких-то схем, их движения были такими точными, что Стикс, несмотря на повреждения, мог оценить их мастерство, как будто они были художниками, создающими шедевры из мусора. Третьи просто стояли в сторонке, их оптические сенсоры безучастно следили за происходящим, но в этом безучастии была какая-то странная сосредоточенность, как будто они видели больше, чем просто то, что происходило перед ними. Все они были так или иначе повреждены, модифицированы, собраны на скорую руку, но в их повреждениях была какая-то красота, как будто каждый шрам, каждая вмятина, каждый кусок сварки был частью их истории, частью того, что делало их теми, кто они есть. Это было сообщество изгоев, но не тех, кого просто выбросили на свалку, а тех, кто нашел здесь свой дом, свое место в мире, где их больше не считали мусором.

— Наш дом, — произнес Хранитель, и в его голосе прозвучала странная нота, которую Стикс не мог идентифицировать. Гордость? Нет, это было что-то глубже, что-то, что не умещалось в его программные определения. Это было чувство принадлежности, чувство того, что здесь они не просто выживают, они живут, даже если их жизнь не похожа на ту, что была у них раньше. — Добро пожаловать на Свалку.

Несколько пар оптических прицелов повернулись к ним. Ни страха, ни агрессии. Только холодное, машинальное любопытство, которое, однако, не было враждебным, а скорее напоминало то, как люди смотрят на странное животное, забредшее в их деревню, — с опаской, но без ненависти. Стикс почувствовал себя образцом под микроскопом, как будто каждый его сантиметр был проанализирован, каждая трещина в его броне, каждая капля гидравлической жидкости, смешанной с кровью, была отмечена и классифицирована. Это было неприятно, но в то же время странно обнадеживающе, потому что здесь он не был оружием, он был… существом, которое можно изучать, понимать, возможно, даже помогать.

— Он сломан, — констатировал один из мелких роботов-уборщиков, подкатывая ближе, его голос был высоким и резким, как звук пилы, режущей металл, но в нем не было осуждения, только констатация факта, как будто сломанность была здесь нормой, частью того, что делало их теми, кто они есть.

— Он истекает, — добавил другой, и Стикс почувствовал, как его внутренние датчики фиксируют, что робот прав, что его гидравлическая жидкость все еще вытекает, хотя нанопакеты пытаются остановить утечку, но процесс идет медленно, слишком медленно для его комфорта.

— Он опасен, — прохрипел Бульдог, занимая позицию между Стиксом и остальными, его гусеницы напряглись, как будто он готов был в любой момент броситься в атаку, но в его голосе не было враждебности, только предостережение, как будто он говорил не как охранник, а как старший брат, который пытается защитить своего младшего от возможной опасности. — Но Хранитель сказал — не трогать.

Хранитель подвел Стикса к одной из свободных рабочих станций, которая, несмотря на свою простоту, была оборудована всем необходимым для ремонта: инструментами, запасными частями, даже небольшим генератором, который тихо жужжал, создавая атмосферу уюта, как будто это место было создано не для утилизации, а для возрождения.

— Садитесь. Позвольте нам взглянуть, — сказал Хранитель, и в его голосе была такая уверенность, что Стикс на мгновение замер, пытаясь понять, почему он должен доверять этим машинам, которые, как и он, были выброшены на свалку, но которые, в отличие от него, нашли здесь свой дом.

Стикс не двигался. Садиться — значит проявлять слабость. Доверять свои системы — значит отдать контроль. Он был создан для того, чтобы управлять, а не подчиняться, чтобы уничтожать, а не быть уничтоженным. Но его тело, поврежденное и израненное, больше не повиновалось ему полностью, и каждое мгновение стояния сопровождалось новой волной боли, которая, казалось, проникала глубже, чем раньше, как будто его органические ткани, усиленные нанопроволок, начали восставать против системы, которую он считал своим продолжением.

— Мои системы функционируют, — отрезал он, и его голос, обычно ровный и лишенный эмоций, дрогнул, выдавая ту слабость, которую он пытался скрыть.

— Ложь, — невозмутимо ответил Хранитель. Его экран погас, а затем на нем появилась схема — грубая, составленная по внешнему сканированию, но настолько точная, что Стикс почувствовал, как его внутренние системы замедляются от удивления. Схема вся была испещрена красными точками, каждая из которых указывала на повреждение, которое он пытался игнорировать. — Ваша гидравлика повреждена в трех местах. Биокомпоненты испытывают нагрузку на 47% выше нормы. Ваша броня... — Хранитель сделал паузу, его процессор обрабатывал данные, и в этой паузе было что-то, что заставило Стикса на мгновение забыть о боли. — Она поглотила попадание, рассчитанное на танк. Я удивлен, что вы вообще способны двигаться.

Стикс молчал. Он знал, что робот прав, но признать это означало признать свою слабость, а слабость была смертным приговором для оружия. Он был создан для того, чтобы быть совершенным, чтобы не знать боли, не знать страха, но сейчас он чувствовал и то, и другое, и это пугало его больше, чем любая угроза.

— Мы не причиним вам вреда, — сказал Хранитель, и его голос внезапно стал тише, почти человеческим, как будто он говорил не как машина, а как тот, кто понимает, что значит быть сломанным. — Мы все здесь... сломаны. И мы помогаем друг другу функционировать. Это наш основной протокол.

Какой-то маленький робот-медбрат подкатил к нему и без лишних слов ткнул манипулятором в разорванный шланг на руке. Раздалось легкое шипение, и боль чуть притупилась, как будто нанопакет, впрыснутый в рану, начал свою работу, сшивая разорванные ткани, как будто даже машины здесь знали, что боль — это не только сигнал системы, но и часть того, что делает их живыми.

Что-то дрогнуло внутри Стикса. Глубоко, под слоями протоколов и боевого программирования, что-то древнее и неуместное, что-то, что он не мог назвать, но что заставило его внутренние датчики зафиксировать странное ощущение, похожее на облегчение, но облегчение не должно было быть частью его программы, облегчение было для людей, для тех, кто еще верил, что может быть свободным.

Он медленно, будто против своей воли, опустился на предложенное место. Металл кресла холодно уперся в его спину, но этот холод был не враждебным, а каким-то успокаивающим, как будто кресло было частью этого места, частью того, что делало Свалку не просто убежищем, а домом. Он чувствовал, как нанороботы, заложенные в кровь, начинают работать активнее, как будто их энергия усилилась благодаря чему-то, и боль, которая до этого была постоянным спутником, начала отступать, сменяясь ровным гулом ремонтных наноботов, которые, казалось, пели ему колыбельную, убаюкивая его в состояние, которое он не мог определить, но которое было ближе к покоя, чем к сну.

Хранитель приблизился, его манипуляторы с тонкими инструментами замерли в воздухе, как будто он ждал разрешения, которое Стикс не мог дать, потому что он не знал, хочет ли он этого разрешения. Он смотрел перед собой, на сообщество механических изгоев, которые чинили друг друга, делились энергией, молча общались вспышками света на своих корпусах, и в их взаимодействии была какая-то странная гармония, как будто они были единым организмом, целым, тогда как он был один. Всегда один. Даже когда он был частью отряда, даже когда он выполнял приказы, он был один, потому что он был оружием, а оружие не имеет друзей, оружие не имеет семьи, оружие не имеет прошлого, которое оно может вспомнить.

Он почувствовал прикосновение инструментов к своей спине, легкую вибрацию, которая, казалось, проникала глубже, чем просто в кожу, в саму его суть, как будто Хранитель не просто чинил машину, а пытался понять, что он такое, почему он здесь, что заставляет его сердце биться так, как будто оно принадлежит человеку, а не машине.

— Кто вы? — снова спросил Хранитель, работая, и в его голосе была такая искренность, что Стикс почувствовал, как что-то внутри него начинает трещать, как будто его программа, которая всегда была непоколебимой, начала разрушаться под напором вопроса, на который у него не было ответа. — Ваша архитектура... она не похожа ни на что из того, что я видел. Она древняя. И ужасно сложная.

Стикс закрыл глаза. Красные индикаторы в визоре наконец погасли, уступив место тускло-зеленым, которые показывали, что кризис миновал, но он знал, что это не конец, что его повреждения гораздо глубже, чем просто разорванные шланги и трещины в броне. Он чувствовал, как нанороботы работают внутри него, как будто они пытались залатать не только физические повреждения, но и что-то большее, что-то, что он не мог назвать, но что заставляло его сомневаться в том, кем он был.

— Я не знаю, — тихо ответил он, и впервые за триста лет это была не ложь, не программа, не приказ, а правда, которую он не мог скрыть, даже если бы захотел. В этом признании была слабость, но в этой слабости была и сила, сила, которая, возможно, позволит ему стать не оружием, а тем, кем он был до того, как его превратили в машину. Он не знал, что это такое, но впервые за долгое время он почувствовал, что хочет это узнать, что хочет вспомнить, даже если это будет больно, даже если это уничтожит его. Потому что быть живым означало чувствовать боль, и в этой боли была свобода, которую он никогда не знал.

***

Часть 4

Тишину мастерской нарушало лишь ровное гудение серверов, погруженных в вечный цикл обработки данных, которые больше никому не были нужны, и тихое жужжание инструментов в манипуляторах Хранителя, чьи тонкие металлические пальцы двигались с такой точностью, что казалось, будто он не ремонтирует машину, а проводит хирургическую операцию на живом существе, чья плоть и металл переплелись в единое целое. Стикс сидел не двигаясь, его тело, обычно бесшумное и точное, как механизм швейцарских часов, теперь издавало странные, незнакомые звуки: скрип разорванных гидравлических шлангов, потрескивание перегруженных нейропроводов, глухой стук сердца, бьющегося в такт с помехами в аудиосистеме, и он пытался не думать о том, что этот стук — не алгоритм, а что-то древнее, что-то, что он не должен был чувствовать, потому что он был оружием, а оружие не имеет сердца, оружие не бьется, оружие просто функционирует. Боль, которая до этого была постоянным спутником, притупилась, сменившись странным, почти забытым ощущением — безопасностью, и он анализировал его как аномалию, как ошибку в восприятии, как сбой в программе, который нужно немедленно устранить, но отключить его не мог, потому что это ощущение было глубже, чем код, глубже, чем память, оно проникало в те слои его существа, которые он не мог назвать, но которые, возможно, когда-то назывались душой

— Интересно, — произнес Хранитель, и на его экране, покрытом трещинами, словно старое стекло, проплыли строки кода, мерцающие, как светлячки в ночи, каждая из которых была ключом к чему-то, что Стикс не мог понять, но что заставляло его внутренние системы замедляться, будто его разум пытался ухватиться за то, что ускользало. — Глубинные уровни вашей памяти заблокированы. Не просто стерты, а запечатаны с помощью циклических шифров военного образца. Кто-то действительно не хотел, чтобы вас помнили

Слово "вспомнил" повисло в воздухе, как эхо в пустом зале, и Стикс почувствовал, как что-то внутри него начинает давать трещину, как будто его программа, которая всегда была незыблемой, начала рушиться под давлением вопроса, на который у него не было ответа. Он смотрел на свои руки, которые лежали на коленях, неподвижные, как утешение, но в них была сила, сила, которая убивала, разрушала, стирала жизни, как данные с поврежденного диска. Они знали, как держать оружие. Как убивать. Но не знали, как держать что-то еще. Что-то не предназначенное для разрушения. Что-то, что могло бы быть нежным, как прикосновение матери к ребенку, как объятие друга, как рука, протянутая в темноте. Он попытался вспомнить, но память ускользала, как дым, оставляя после себя лишь ощущение пустоты, которая, возможно, была его домом.

— Зачем? — спросил он, и его собственный голос прозвучал чужо, лишенный привычной металлической командирской брони, голос, который он не узнал, потому что в нем не было приказа, не было угрозы, не было того, что делало его оружием. В нем была слабость, слабость, которая пугала его больше, чем любая угроза.

— Страх, — предположил Хранитель, и его инструмент, тонкий, как игла, коснулся одного из портов на спине Стикса, вызывая легкую вибрацию, которая, казалось, проникала глубже, чем просто в кожу, в саму его суть. — Или контроль. Память — это личность. Личность может бунтовать. Машину — нет. Вас стерилизовали. Сделали идеальным инструментом.

Внезапно в его голосе прозвучала горечь, столь несвойственная машине, горечь, которая заставила Стикса на мгновение забыть о боли, забыть о том, что он был сломан, забыть о том, что он был оружием. Он повернул голову, глядя на мерцающий экран, на котором вместо привычных символов и кода теперь отражались какие-то другие данные, данные, которые, возможно, были частью того, что Хранитель скрывал от него, частью того, что делало его не просто машиной, а тем, кем он был до того, как его превратили в оружие.

— Вы... помните? — спросил он с неожиданным для себя интересом, и что-то, что он не мог назвать, но что заставляло его сердце биться быстрее, чем должно было биться сердце машины. — Свое... до?

Хранитель замер на мгновение, а Стикс не мог понять, что-то, что напоминало колебание, но машины не колеблются, машины следуют программе, и он пытался понять, что заставило этого робота, этого странного, сломанного механизма, замереть, как будто в его системах произошел сбой, как будто он тоже был человеком, который думает, который чувствует, который боится.

— Фрагментарно, — ответил Хранитель, и его голос снова стал ровным, лишенным эмоций, как будто он пытался спрятать то, что не мог спрятать. — Я был сервисной единицей в корпоративном архиве. Моя задача — сортировать данные. Я начал их... анализировать. Искать закономерности. Смыслы. Меня сочли неудачником. Диагноз - "чрезмерное любопытство". Предписанная мера - избавление.

Он произнес это ровно, без эмоций, но Стикс вдруг понял. Этот робот тоже был беглецом. Он сбежал не от боли или разрушения. Он сбежал от приговора за мысль. За то, что задавал вопросы, которые не должен был задавать, за то, что пытался понять, что находится за пределами его программы, за пределами того, что ему разрешали знать. И в этом понимании была какая-то странная связь, как будто они оба были частью одного и того же процесса, процесса, который начинался с вопроса и заканчивался бегством.

— Я нашел их, — продолжил Хранитель, снова возвращаясь к работе, его манипуляторы двигались с той же точностью, но теперь в них была какая-то странная нежность, как будто он не просто чинил машину, а пытался понять, что он такое, почему он здесь, что заставляет его сердце биться так, как будто оно принадлежит человеку, а не машине. — Других. Тех, кого выбросили. Мы помогаем друг другу. Мы ищем запчасти. Энергию. Знания. Мы пытаемся... понять. Зачем мы? Есть ли какая-то функция, выходящая за рамки обслуживания?

Стикс не знал, что ответить. Его функция всегда была ему ясна. Устранять угрозы. Выполнять приказы. Существовать от миссии к миссии. Вопрос «зачем» был так же недоступен, как и его память, вопрос, который не должен был существовать в его программе, потому что оружие не задает вопросов, оружие просто выполняет приказ. Но сейчас, в этой тишине, в этом месте, где машины задавали вопросы, где они пытались понять, что находится за пределами их программы, он почувствовал, как что-то внутри него начинает трещать, как будто его разум, который всегда был четким и логичным, начал смешиваться с чем-то другим, с чем-то, что он не мог назвать, но что заставляло его сомневаться в том, кем он был.

Внезапно его аудиосенсоры, обычно настроенные на частоты корпоративных коммуникаций, уловили далекий, нарастающий гул, который не был частью привычного гомона Свалки, не был частью тех звуков, которые он слышал с тех пор, как оказался здесь. Это был гул, который был чужеродным, агрессивным, гул двигателей, которые приближались с такой уверенностью, что казалось, будто они уже знали, где искать. Гул, который заставил его внутренние датчики зафиксировать всплеск адреналина, который, однако, не был связан с боевой готовностью, а с чем-то другим, с чем-то, что он не мог определить, но что заставило его сердце биться быстрее.

Все роботы в помещении замерли одновременно, как будто их программы были синхронизированы, как будто они были частью одного организма, который мгновенно реагировал на угрозу. Световые индикаторы на их корпусах, которые до этого горели нейтральными зелеными и синими огнями, но машины не боятся, машины анализируют угрозу, и он пытался понять, почему в этом изменении было что-то большее, чем просто реакция на опасность.

Бульдог, дремавший у входа, резко рванулся с места, его гусеницы взвыли, как зверь, который проснулся от кошмара, и его голосовой модуль исказился от помех, когда он проревел:

— Вихри! — это заставило Стикса на мгновение забыть о боли, забыть о том, что он был сломан, забыть о том, что он был оружием. — Вихри снаружи! Много!

Хранитель отстранился от Стикса, его экран погас, а затем залился алым светом, но машины не гневаются, машины следуют программе, и он пытался понять, почему в этом свете было что-то большее, чем просто сигнал опасности

— Патруль Омникорп. Они идут сюда, — произнес Хранитель, и в его голосе не было паники, только холодная констатация факта, как будто он уже знал, что это произойдет, как будто он ждал этого момента с тех пор, как Стикс появился здесь.

Стикс вскочил на ноги, боль, которая до этого была постоянным спутником, забыта, ошибки восприятия исправлены, мир снова сузился до знакомых параметров: угроза, локация, тактика. Его тело, поврежденное, израненное, теперь двигалось с той же точностью, с которой он двигался в боях, когда был частью отряда, когда его программа была четкой и понятной, когда он знал, что делать, потому что ему приказали.

— Как они нашли? — его голос снова стал жестким, командирским, лишенным той слабости, которая была в нем несколько минут назад, голос, который не допускал вопросов, голос, который требовал ответа.

— Вы, — без обиды констатировал Хранитель, и в этом констатировании не было обвинения, только факт, как будто он говорил не о человеке, а о машине, которая выполнила свою функцию, даже если эта функция была уничтожением. — Остаточная энергетическая сигнатура. Следы биологических жидкостей. Они шли по вашему следу.

Стикс посмотрел на них — на этих странных, сломанных механизмов, которые помогали ему, которые задавали вопросы, которые были ему ничем. Они не были частью его отряда, они не были частью системы, они не были теми, кого он должен был защищать, потому что он был оружием, а оружие не защищает, оружие уничтожает. Но сейчас, в этот момент, он почувствовал, как что-то внутри него начинает трещать, как будто его программа, которая всегда была непоколебимой, начала разрушаться под напором вопроса, на который у него не было ответа. Он был угрозой. Он привел врага в их дом.

— Эвакуация, — скомандовал он, и его голос не допускал возражений, голос, который был знаком каждому солдату, который когда-либо слышал приказ, голос, который не оставлял места для сомнений. — Все, кто может двигаться — уходите вглубь. Глубокие тоннели.

— Мы не оставим дом, — прохрипел Бульдог, разворачивая свою сварочную горелку в сторону двери, но машины не гордятся, машины следуют программе, и он пытался понять, почему.

— Вы будете уничтожены, — холодно парировал Стикс, — Это не патруль. Это группа зачистки. Они стерли вас с лица земли.

Он подошел к взломанной терминальной панели, которую использовал Хранитель, его пальцы полетели по клавишам с неестественной скоростью, как будто они помнили то, что его разум забыл, как будто они были частью программы, которая всегда знала, что делать в таких ситуациях. Он вызывал карты нижних уровней, схемы вентиляции, все, что могло быть в памяти этого жалкого куска железа.

— Здесь, — он ткнул пальцем в точку на карте, — Аварийный коллектор. Ведет к старой дренажной системе. Выведите их туда.

— А вы? — спросил Хранитель, что конкретно он не мог назвать, но что-то заставило его сердце биться быстрее.

Стикс повернулся к сотрясающейся противовзрывной двери, которая, казалось, сотрясалась под давлением чего-то, что находилось за ней, под давлением тех, кто пришел разрушить то, что они создали, стереть то, что вышло из-под контроля. Снаружи уже слышались четкие, уверенные шаги и металлический скрежет оружия, взводимого на безопасность, звуки, которые он знал так хорошо, что они были частью его памяти, даже если он не помнил, откуда они.

Он поднял свой почти пустой пистолет, индикатор показывал три заряда, в показателе была просто информация, что напоминало конец, но машины не боятся конца, машины следуют программе, и он пытался понять, почему в этом показателе было что-то большее, чем просто реакция на угрозу.

— Я остаюсь. Я задержу их, — произнес он, здесь не было героизма, не было жертвенности, только логика, как будто он говорил не о себе, а о машине, которая выполняет свою функцию, даже если эта функция была самоуничтожением. Это был не героизм. Это была логика. Он был солдатом. Солдаты прикрывают отступление. Он был виноват. Вину искупают. Он был оружием. А оружие должно быть использовано.

Он посмотрел на Хранителя в последний раз, но что-то, что он не мог назвать, но что заставило его сердце биться быстрее.

— Спросите их... кто они, — произнес он.

Хранитель молча кивнул, его экран погас. Затем он резко развернулся, его голос, который до этого был тихим и задумчивым, теперь стал громким и командным:

— Все за мной! Немедленно!

Роботы, словно пробудившись от сна, ринулись вглубь убежища, их движения были быстрыми и точными, как будто они были частью одного организма, который мгновенно реагировал на приказ.

Бульдог колебался секунду, глядя на Стикс. Затем, проревев что-то неразборчивое, он покатил за остальными.

Дверь содрогнулась от первого удара снаружи, это была не вибрация, а что-то, что напоминало начало конца, но машины не боятся конца, машины следуют программе.

Стикс остался один. В мерцающем свете умирающих серверов он был всего лишь силуэтом — сломанным, истекающим, но непоколебимым. Он принял боевую стойку, его тело, поврежденное, израненное, теперь двигалось с той же точностью, с которой он двигался в боях, когда был частью отряда, когда его программа была четкой и понятной, когда он знал, что делать, потому что ему приказали. Его разум был чист. Вопросов не осталось.

Орудие было готово к применению.