Тени Луны

Глава 5 Гуси

День растворялся, как мороженое в кофе, медленно превращаясь в теплую, сладкую пенку вечера.

Лавр Петрович был доволен. Он сидел, развалившись в кресле и слушал свою лучшую ученицу, которой гордился еще и потому, что в ее присутствии отсутствовали посторонние подозрительные личности, а именно – Нильс.

- Мы завтра летим на Афон, отец Илья возьмет благословение на полет, священники обсудят все наши проблемы с монахами Афона, думаю, что они подскажут, как быть. Они провидцы, им известно многое, если не все, - спокойно рассуждала Ева Львовна. – Не надо нервничать, паниковать, Лавр Петрович. Такие случаи много раз бывали, они связаны с духовными испытаниями, миссиями. Надо просто верить, дорогой Лавр Петрович. Если мы это делаем, значит, это нужно. Если это будет не нужно, это прекратится.

- Я очень надеюсь на тебя, Ева. Ведь уже совершенно невозможно терпеть. Я крещусь, Ева, постоянно, - понизив голос сообщил Лавр Петрович.

- Хорошо.

- И на исповедь ходил. Покаялся. Я ведь, Ева, воровал.

- Воровал?

- Да, я вор. Воровал деньги.

- Лавр Петрович? Не следует мне рассказывать о тайнах исповеди. Пусть это останется неизвестным мне.

- И предавал, - добавил Лавр Петрович.

- Кого? – сорвалось с губ у Евы.

- Партию. И жену. Я поклялся в верности коммунистической партии Советского Союза, а потом предал ее. А ведь я был председателем парткома института многие годы. Я руководил институтом до момента предательства. Потом из-за него слетел…

- Ну… Лавр Петрович, я не хотела бы обсуждать…

- Да-да, моя дорогая Ева, я еще и гулял. У меня было четыре любовницы. Жил на широкую ногу.

- Достаточно, Лавр Петрович, я не хочу это слушать. Я не священник.

- Достаточно было бы одной, а не четырех. Священнику я тоже все рассказал.

Ева поднялась, пресекая разговор и стала собирать бумаги в портфель.

- Мне нужно готовиться к полету.

- Я воровал у народа. Я много своровал, - разошелся Лавр Петрович. – Расскажи там монахам на Афоне, что я за человек.

- Перестаньте, Лавр Петрович, хватит, мне неприятно… право, я растеряна…

- Может, мне нельзя лететь в Ковчеге? Может, я проклятый и создам аварийную ситуацию. Потому что Нильс говорит постоянно, что мы упадем. Спроси у монахов, можно ли мне лететь? И брать ли Нильса?

- Я спрошу, - согласилась вдруг Ева. – Но вы должны знать, что если покаялись и больше не будете совершать подобных грехов, то Бог вам все простит.

- Я воровал деньги на объекты, которые не принесли народу ничего, кроме бед. Моя деятельность была вредной. Я вредитель мира. Спроси их Ева, что теперь мне делать. Мне очень нехорошо. Душа болит…

- Я спрошу.

- А повторять эти грехи, скажи им, я не буду. Во-первых, какие теперь мне любовницы, а во-вторых, это мой последний полет. Да и партии больше нет. А деньги мне теперь противны.

Когда Ева ушла, Лавр Петрович внезапно успокоился и заснул. Несколько минут показались ему долгой ночью. Проснулся резко, будто кто-то толкнул его в спину. Начал судорожно, торопливо разбирать бумаги. Вечерело, в кабинете сгустился сумрак, и внутри этого сумрака что-то шуршало.

Лавр Петрович насторожился:

- Нильс, ты?

- Я, - сказал сумрак.

- Ну, выходи. Что прячешься? Все подслушал?

- Все.

- А ведь это нехорошо – подслушивать. Я ведь думал, что тебя в кабинете нет.

- Я и так все про тебя знаю. Мне и слушать не надо.

- Да иди ты к гусям, - сердито нахмурился Лавр Петрович.

Он уткнулся в бумаги, забыв надеть очки, прищурился, пытаясь прочесть цифры, протер глаза.

- Зря стараешься, - сказал Нильс. – Ничего у вас не получится. Упадете.

- Паршивец… Жалко, что ты маленький. Был бы ты взрослый, я бы тебе так врезал! Паршивец… Почему упадем? Из-за меня?

- Да ты ангел по сравнению с другими. Просто у вас мусульманина нет.

- Зачем нам мусульманин? – растерялся Лавр Петрович. – Час от часу не легче! Ты долго придумывал? Больше ничего не придумал?

- Без мусульман и Благодатный огонь на Пасху не зажигается, а не то что такое дело.

Лавр Петрович притих. Долго кусал губы:

- И где нам его взять?

- Нигде. Не найти вам. Потому упадете.

- Так подскажи, где найти? Жалко, что ли? Ты же знаешь, где он, этот мусульманин. Иди сюда, к столу, что ты там сидишь в потемках?

Маленький, пухлый мальчик с лицом старичка, похожий на карлика, послушно подбежал к столу, заглянул в бумаги.

- Ошибка в расчетах.

- Где?

- Здесь. – Нильс ткнул пальцем в документы, не глядя.

Лавр Петрович надел очки, внимательно вгляделся в столбцы цифр, потом медленно поднял голову, распрямил плечи, уставился взглядом в окно и сурово, торжественно перекрестился.

- Что ты все крестишься-то? А сам не веришь.

- Почему это я не верю? Я и молитвы читаю и причастился, исповедовался, покаялся. Ты мне не груби!

- Ты всего боишься. Особенно сам себя. Это не вера.

- Не твое дело! Не надо учить старших! Тем более, что ты неизвестного происхождения.

Лавр Петрович сердито замолк и тяжело засопел. Но вдруг всплеснул руками:

- Чуть не забыл! У меня есть тебе подарок!

- Подарок? – Нильс неуверенно улыбнулся, - Мне никто никогда не дарил подарки…

- Подарок хороший, тебе понравится. А ты мне за это скажи, где взять мусульманина? Только не ври.

Лицо Нильса помрачнело:

- Тогда это не подарок. Тогда это купля-продажа.

- Ну ладно, - согласился Лавр Петрович. – Не говори. Но подарок я тебе все же подарю.

Лавр Петрович нажал на кнопку вызова охраны.

- Сережа, стартуй. Живые они там? Ага. Неси.

Через несколько минут охранник внес в кабинет огромную клетку, в которой гоготали, шипели и пытались в тесноте хлопать крыльями белые гуси.

Нильс замер с открытым ртом. Потом подскочил и с радостным воплем побежал к клетке.

Лавр Петрович довольно заулыбался.

- Ах вы мои хорошие! – смеялся Нильс – Нашлись!

Нильс присел рядом с клеткой и начал ворковать с гусями на их языке. Гуси отвечали ему наперебой. Нильс то сердился, то смеялся, гуси то гоготали, то затихали виновато, то начинали шипеть друг на друга.

- Будешь головы отрывать им? – уточнил Лавр Петрович.

- Нет, - бросил Нильс через плечо. – Мы скоро улетаем.

- Куда ж?

- Домой, на Луну. Мама Луна ждет.

- А ты с Луны, что ли? Почему раньше не сказал? Я думал, ты местный.

Нильс накрыл клетку курткой Лавра Петровича и подошел к столу.

- Вообще-то я поторопился с ответом, - огорченно сказал он. – Но это от радости. От неожиданности. Я не могу улететь пока. У меня другое задание. Это не мои гуси. Заберите их. Я не смогу принять ваш подарок.

- Ты непоследовательный, Нильс. Ты сказал мне, что ищешь гусей, я тебе их принес.

- Нет, не могу, - печально сказал Нильс. – Или… разрешите им, пожалуйста, здесь пожить. Или давайте возьмем их в Ковчег.

- Здрасьте! – всплеснул руками Лавр Петрович. – Гусей в Ковчег!

- Отвезем на место, - решительно сказал Нильс. – Там озеро пустое. Заселим.

- На какое место? Где это – там? – насторожился Лавр Петрович. – И тем более, что, как ты говоришь, мы упадем.

Нильс задумался.

- Мне надо посоветоваться с руководством, - резко сказал он.

- А где твое руководство?

- Во дворе. Нам нельзя радоваться. Нам нельзя быть счастливыми. Мы сразу делаем ошибки. Я ошибся. Несколько раз уже ошибся!

Он рванулся к двери.

- Подожди, я тоже во двор пойду! – крикнул Лавр Петрович. – Ты меня тогда с ним познакомь, с руководством!

- Нет! – чуть не плача крикнул Нильс – Я делаю ошибку за ошибкой! Оставь меня в покое!

Нильс быстро побежал прочь из кабинета, столкнулся в дверях со священником отцом Ильей, прошмыгнул у него под рукой.

Отец Илья был по профессии физиком-ядерщиком и много лет работал раньше в институте, потом стал священником.

- Что это у вас, Лавр, такое происходит? Собаки ходят по территории, гуси гогочут. Зоопарк какой-то. Для психологического климата накупили?

- У нас тут все - не понять что. Но мы уже привыкли, - сказал Лавр Петрович.

- Ева ушла?

- Да, завтра у вас рано утром самолет.

- Я посоветоваться хотел с тобой, Лавр. Может быть, мне стоит отказаться от полета в Ковчеге? – неуверенно начал отец Илья.

- Бойся дающих советы, Илья. Дадут на копейку, а заберут на миллион.

Отец Илья досадливо поморщился.

- Дурные какие-то сны, Лавр, предчувствия нехорошие меня мучают. Упадем мы, Лавр. Разобьемся. Или взрыв на старте…

- Не каркай, - рассердился Лавр Петрович. - Верь, что не упадем и все будет нормально. Думай хорошо.

- Прямо не знаю, что делать. У меня ведь семья.

- А у меня – что? Не семья? У всех семья, Илья. Ты ослаб духом. Тебе на исповедь надо. Я вот сегодня сходил, потом сразу гусей купил. Наладил отношения с лунатиком своим.

- С каким лунатиком?

- Да вот с мальчонкой, что выбегал.

- Никто не выбегал, Лавр…

- Ты с ним в дверях столкнулся. Толстенький мальчонка. Нильс. Как старичок-карлик. Он с Луны. Вредить хотел, а теперь, может, мы найдем компромисс.

- Ни с кем я не столкнулся, Лавр…

- Да?

Лавр Петрович медленно вытянулся, распрямил плечи, сурово уставился в окно и чинно, торжественно перекрестился.

- Значит, Илья, все-таки дела мои плохи… дела у нас всех плохи, - медленно, по слогам произнес он.

- У кого?

- У нас с Борей, к примеру…

Лавр Петрович подошел к окну. Долго разглядывал играющих во дворе в свете вечернего фонаря долговязую собаку, девочку и двух мальчиков, потом повернулся к отцу Илье. Глаза его лихорадочно блестели, пальцы отчаянно впивались в виски:

- Я попрошу только тебя, Илья, найти для полета мусульманина- физика. В крайнем случае, Илья, хотя бы электронщика. Но лучше, конечно, ядерщика.

- Хорошо, - неожиданно согласился отец Илья, - Я найду.

- Вот спасибо тебе, Илья. Ты не переживай. Мы не упадем. Мы гусей возьмем. С ними не упадем. Они же летающие. Ну, а если упадем, то с гусями.

Лавр Петрович подошел к шкафу, открыл его и достал пакет с одеждой.

- Все, нету сил… нету сил… - шептал он, нервно сдирая с себя пиджак и рубашку и надевая розовый мохеровый свитер.

- Позволь узнать, Лавр, чей это ты свитер надеваешь? И зачем? – изумился отец Илья.

- Чей-чей – жены моей бывшей. Чей же еще? Не секретарши же? - сказал Лавр Петрович.

Глава 6 Ева

Гул проник в сон исподтишка, медленно впился в него, как острие натянутой струны, задрожал, заныл и вдруг взвился, зазвенел истерично, будто кто-то ударил по струне ногтем. Сон вздрогнул, картинки перемешались, спутались, растаяли и остался только этот торжествующий визг, от которого заледенело и остановилось сердце. Тело Евы толкнуло само себя и заставило Еву проснуться. Сердце хрипло и медленно било в грудь, руки и ноги не двигались, лицо похолодело, губы занемели, визг остался во сне, а в явь пробрался медленный гул, стихающий до угрюмого баса.
Ева слышала его через двойные стекла, она его узнала, так гудела иногда земля, а иногда небо. Ева судорожно вздохнула, потерла ледяной рукой холодный лоб, встала с постели и вышла на балкон.
Далеко впереди раскинулся морем огней город. Все равно какой город, Ева забыла, какой это город, она вся превратилась в слух, впитывая в себя этот гул и пытаясь определить, откуда он исходит. Он был везде. Мозг терялся в догадках и определениях, не находил ни слов, ни образов, ни смыслов. Это невозможно было объяснить и назвать какими-то словами, измерить мерами и облечь в форму. Гул выходил из земли, но был неземным, лился с неба, но не был небесным.
- Ну что ты, что ты?... – обращаясь к небу или к земле, как к маленькому невидимому ребенку, утешающе зашептала Ева, - Что случилось, скажи, что? Я не понимаю… я не понимаю, - повторяла она с отчаянием, будто чем-то могла помочь этому тяжелому густому, живому гулу, дрожащему в горле и в груди. И вдруг она услышала ответ – вернее, не услышала, а поняла прорисованные в сознании слова, уловила буквы, почувствовала звук, сложила все, как разноцветные морские камушки, как рассыпанную по траве мозаику и вспыхнуло: «самолет разобьется».
- Нет! - резко сказала Ева, но мозаика снова выстроилась в образ двух слов «самолет разобьется».
- Мам! – донеслось из кухни, - А чего ты не спишь?
Ева отшатнулась от перил и проскочила в кухню. Дочь в ночной пижаме была похожа на гномика с копной белых волос, на клоуна и принцессу одновременно.
- Мам, не лети, самолеты опасные.
- Надо лететь. Иди спать.
- Езжай на машине. Ты же хорошо водишь машину, посмотришь мир.
- Самолеты абсолютно безопасные. Туда нельзя на машине – там море.
- А что это гудит? Я думаю, поезд...
- Я тоже так думаю.
- Откуда тут поезд?
- Далеко где-то, может, на Московском вокзале…
Дочь наклонила голову, прищурила глаза, прислушалась.
- Мама, как-то он все гудит и гудит. Очень нехорошо… А самолет русский?
- Русский.
Ева поставила на плиту чайник и стала собирать сумку.
- Ты бабушке не говори, что я лечу, если позвонит. Я ей потом сама позвоню, из Греции. Как обычно. Все как обычно.
- Может, это воздушная тревога? Может, война? Что это гудит? - снова насторожилась дочка.
- Мне кажется, это просто земля гудит. Бывает такой земной гул. Стонет, больно ей. Она ведь – живая.
- Мне тоже так кажется, - кивнула дочка и, успокоившись, пошла досыпать.
Ева стала собирать дорожную сумку, мыть посуду, полы, холодильник – все как всегда, все как обычно перед отъездом.


В аэропорту и познакомились, узнали друг друга, хотя ни разу раньше не встречались. Высокий Олег четким взглядом шнырял по фигурам зала ожидания – типичный считывающий взгляд-рентген-сканер профессионального охранника - сразу острым крючком зацепил и потянул, потянул к себе Еву. Ева поддалась, не сопротивлялась, подошла.
- Семицветова? Евления? – спросил Олег, - Громкое имя, редкая фамилия. А я вас узнал интуитивно. Почувствовал, - он попытался мило улыбнуться, но улыбаться он не умел.
- Немудрено, у вас все мои документы с фотографиями, - сказала Ева.
- О кей, возьмите свой билет.
Рядом стояли три священника, члены их делегации. Олег – сопровождал. Он вдруг подхватился с места и помчался к стойке контроля, махая всем рукой и призывая следовать за ним. Делегация внезапно превратилась в управляемую им толпу.
Бесцветный, хотя и брюнет, безликий, хотя и с правильными чертами лица, включая крупный породистый нос, бесполый, хотя басовитый и бородатый – Олег был типичной агентурой не самого высокого класса.
- Я Ева, - сказал Ева на ходу отцу Стефану.
- Я понял, будем знакомы. Вы едете как менеджер от комитета по туризму, мне так сказали.
- Да, а вы по вопросу закупки у греков икон.
- Приблизительно так. Греческие монахи пишут прекрасные иконы.
- Я все сделал. Ноу проблем! – крикнул, обернувшись издалека Олег.
- Мерси, - кивнула Ева, не удивившись, будто они были на радиосвязи.
Быстро и действительно без проблем прошли контроль, сели пить кофе в зале ожидания.
- Царские дни пропущу , - сокрушался, причмокивая кофе, отец Илья, - У меня доклад, я его опубликовал, сейчас покажу. Он полез к дерматиновую сумку на ремне, выпущенную сразу после войны где-то на эвакуированном в Сибирь заводе.
- Да не надо, не надо! Ну потом, потом, - замахал руками отец Стефан, видимо неоднократно читавший этот доклад и ему подобные тексты.
- Нет, не здесь, в чемодане оставил, - сокрушенно помотал головой отец Илья.
Отец Стефан обрадовался так, что рассмеялся:
- Боже, как мало мне надо, чтобы быть счастливым, - хохотал он.
- Это у вас нервное, отец, это перед полетом, - поджав губы, сдержанно сказал отец Илья, стало понятно, что над докладом на Царские дни они работали вместе долго и плотно.
Отец Стефан продолжал изредка заходиться смехом, а у отца Ильи резко испортилось настроение, он помрачнел.
- Доклад серьезный, - доверительно пояснил отец Илья отцу Артемию, будто они были только вдвоем, - О Распутине. Тут смех последний. Пусть смеется тот, кто смеется, а смеяться незачем.
- А что Распутин. Распутин, Распутин, - раскинувшись вальяжно в кресле, почувствовав себя неожиданно хозяином мира, пробасил отец Артемий, заалев маковыми щеками. – Что о нем и говорить? Не буди лиха, пока тихо. Не зови беса к полету, отец Илья, брось. Видишь, хохочет. Брат, что ты смеешься? Ты в себе ли?
Отец Стефан действительно не мог остановить смех. Он снял запотевшие очки и вытирал слезы с глаз тонким шелковым платочком, белоснежным до синевы. Потом опять вдруг всхлипнул и начал давиться и хрюкать, дергая плечами и мотая головой.
- Вот, видите, нехорошо как, - кивнул на него отец Илья, - И действительно, зачем это я вспомнил, не надо было мне вспоминать. Спаси Господь, спаси Господь. Помолимтеся, братья! Помолимтеся!
Он поднялся из-за стола.
- Потом, потом, - отмахнулся отец Стефан, - Потом, дай я успокоюсь.
- Ты никогда не успокоишься. Шутки нашел! Твой смех и погубит тебя! – пафосно воскликнул отец Илья.
Отец Стефан взял себя в руки, глубоко вздохнул и трясущимися руками взялся за чашку с кофе.
- Не ссорьтесь, - сказал Ева, - Распутин нам поможет, Распутин святой старец, он нас не оставит, все будет хорошо.
Отец Артемий и отец Борис одинаково медленно вытянули лица.
- Правда, отец Стефан? – спросила Ева.
Отец Стефан шмыгнул носом и опять странно захрюкал, косясь то на отца Илью, то на отца Артемия.
Олег пошел купить себе булочку, принес и стал молча есть ее.
- Уважаемая, как вас - Евления! – скал вдруг отец Артемий, разглаживая медленно завитки рыжих волос над своими ушами и аккуратно, с любовью заправляя их за уши толстыми короткими пальцами, - Запомните и передайте другим. Свят тот, кто канонизирован Церковью Христа. Распутин – колдун, развратник, бражник, богоотступник. Святым он быть не может. Он язычник и точка. Он использовал для лечения некие языческие знания, и от кого он их приобрел, вы должны догадываться.
- Многие святые сначала были язычниками. Апостолы не родились христианами, а стали ими, уверовав в Христа. Княгиня Ольга, помните, города жгла, живьем в землю послов зарывала, в бане палила, вином поила войска на тризне, потом пьяных всех перерезала – так за мужа мстила. Святыми не рождаются, отец Артемий.
- Уважаемая Евления! – повысил голос отец Артемий.
- А, например, колдун Киприан - он ведь даже христиан убивал! Много кто сначала боролся с Христом до последних сил, а потом уже, без сил, - принимал Его. Святость – цель, а не путь. Путь может быть разный. Бог принимает и тех, кто утром пришел и тех, кто в одиннадцатом часу – одинаково. Смотря что принес. Правда, отец Стефан?
Отец Стефан перестал смеяться и, поправив тяжелые очки, кашлянул.
- Во как! - восхитился отец Артемий, - Ну-ну, дальше…
- Святость – только цель, она задана, как нам, например – Афон. Вот мы и летим на Афон. А путь к цели – любовь. Распутин лечил. Не убивал, не грабил, не боролся ни с кем, кроме себя. Но он не умел ненавидеть. Для меня этого достаточно. Царь и Царица звали его Другом, благословения у него просили. То, что он ведуном был – это так, не спорю. Но где вы видели хотя бы одного русского – не ведуна? Русские все ведуны. Распутин – прообраз русского народа, верный до смерти Царю и умерший за Царя.
- Уважаемая Евления, - тихо и ласково, понизив голос до вкрадчивого бархатного шепота, сказал отец Артемий. - Я все же настоятельно не рекомендую вам упоминать это имя во время нашей поездки, если вы желаете себе добра. Вы наверняка неверующая, невоцерковленная женщина, вы не попросили даже благословения, хотя перед вами три священника.
- Я не хочу просить благословения в суете. Я подойду, когда захочу, - сказала Ева.
- Ева, ну ладно, ладно. Зачем спорить? - растерянно сказал отец Илья, - Братья и сестра, давайте помолимтеся!
- Душа сама управляет, – взволнованно выпалила Ева.
- Уж не знаю, кто вами управляет, милая, но только лучше бы вам было молчать в присутствии трех священников , а уж спорить – и вовсе не следует, - сказал строго отец Артемий.
- Это так, - согласился отец Стефан, - Гордынька. Ну ничего, ничего, помучает да и отпустит.

Полет в Грецию был с пересадкой в Вене. Перерыв между полетами более 5 часов. Решили посмотреть за это время центр Вены. Оказалось, что ехать до центра Вены от аэропорта очень далеко. Попали в пробку. Приехали, бегом пробежались по площади, заскочили в кафе, чтобы выпить традиционный венский кофе, выпили и помчались назад в аэропорт. Опять попали в пробку и чуть не опоздали. Перессорились. Батюшки ругались и спорили, как дети, Ева не могла сдержать смеха, она привыкла слушать взрослые жесткие и тяжелые ссоры на работе, а батюшки ссорились беззлобно, и обижались друг на друга, как дети.
Олег цаплей вышагивал впереди, оглядывая со своей высоты, не потерялся ли кто. Ева вприпрыжку бежала позади. Заблудились в аэропорту, спутали выходы, бегали за журавлиными ногами Олега, пока не услышали по радио свои фамилии и номер прохода:
- Семицветова… Родинов… Это нас зовут, отец Илья, нас зовут, вы же – Родинов! Рейс задержан, вы по-немецки понимаете? - закричала Ева.
- Без нас не улетят, Господи, помоги! - причитал отец Илья, торопясь к указанному по радио проходу.
- Вена прекрасна! – блаженно улыбался отец Артемий. - Я хотел бы остаться здесь! Вернее, вернуться сюда когда-нибудь. Хочется посмотреть и почувствовать ее целиком…
- А-а! У тебя есть шанс. Оставайся. Самолет сейчас улетит, - бросил через плечо отец Илья.
- Да, хорошо бы - вернуться! – сказала Ева. - Давайте все вместе попросим у Вены, пусть она нас позовет, чтобы мы могли однажды к ней вернуться! Может быть, мы прилетим сюда на звездолете?
Они подбежали к месту посадки, предъявили билеты и по рукаву побежали в самолет.
Ева вытащила на ходу из сумки маленький литой валдайский колокольчик и позвонила в него.
- Звоню, чтобы мы вернулись в Вену. Вена! Жди нас!
- Не надо, прошу вас, всех этих разных обрядов, зачем звонить? - недовольно оглянулся отец Артемий.
- Но это правда, если хочешь вернуться, нужно просто позвонить в колокольчик! – радостно сказала Ева и снова зазвонила в голосистый, золотистый, маленький, с ноготочек, валдайский колокольчик. Звонкая радостная трель, разлетелась как брызги и роса, как капли-дождинки золотого небесного волшебного дождя по всему аэропорту Вены и сказочно изменили его, он вдруг ожил, заулыбался, вздохнул удивленно и свободно, и все вдруг поверили в этот звон-трезвон-да-перезвон-да-переливы, поверили, что когда-нибудь вернутся, обязательно вернутся в эту сложную, призрачную Вену, великую, как тихая сказка и многосложную, как каждая буква в ней.


Места в самолете были вразброс. Олег сел впереди, батюшки – вместе – посередине, Ева – в хвосте самолета. Высокий красивый индеец согласился поменяться с ней местами и уступил ей свое место у иллюминатора. Ева любила смотреть с небес на землю. Она никогда не спала в самолетах, не отрываясь смотрела вниз и чувствовала себя Богом. Она всегда во время полетов плакала от счастья и жалости к малюсеньким,беспомощным, невидимым сверху людям.
Индеец-араб говорил по телефону на турецком, и Ева уловила несколько знакомых слов. Его бизнес был связан со сладостями. Сладкий бизнес – у такого красавца – логично. Ева покосилась на мужчину. Она никогда не встречал таких великолепных шведов-персов, разговаривающих на турецком о тортах для детского дома и поставках восточных сладостей в Швейцарию.
Перс-турок, смуглый, ухоженный, с высоким царским лбом, одетый просто в свитер и джинсы, положил телефон в нагрудный карман и медленно сверху вниз глянул на нее, прищурив умные вишневые глаза. Как из пулемета прошил очередью лицо-волосы-плечи-руки-колени-сумку-грудь-снова волосы – и впился в глаза. Ева вдруг похолодела и откинулась на спинку кресла, будто увидела и узнала своего убийцу. Она мельком глянула на свои бледные сухие руки с синеватыми ногтями и спрятала ногти в кулаки. Перс-грек тоже выпрямился, взгляд его тоже похолодел и он перевел его на иллюминатор.
Самолет начал движение, быстро разогнался, задрожал и на секунду замер, готовый вот-вот рухнуть всей своей многотонной тяжестью на брюхо, как вздумавшая лететь жаба. Ева напряглась, перестала дышать, вцепилась в ручки кресла, закряхтела едва слышно, как бы помогая самолету подняться, оторваться от земли, зашевелила ногами, ища педаль газа, уперлась в ножку кресла и нажала на нее изо всей силы, зажмурив глаза, как на газ.
Грек-египтянин покосился на нее, лицо его оставалось невозмутимым и холодным.
Высоту набирали тяжело и долго, попали в зону турбулентности. Самолет болтало в разные стороны, едва поднявшись, он проваливался в воздушную яму и снова набирал и никак не мог набрать высоту. Стюардессы как ни в чем не бывало начали раздавать напитки, запахло жареной курицей , и Ева отпустила все педали, вспомнив, что голодна.
- Сорри, - она попросила канадца-турка пропустить ее и зачем-то направилась к батюшкам. Подошла, приветливо улыбнулась, но они посмотрели на нее, как на чужую, незнакомую женщину.
-Тяжело летим, - пожаловалась она отцу Стефану.
- Да-да, ложись спать. Покушай и ложись спать, - невпопад ответил отец Стефан, - Все очень устали.
Ева прошла между кресел к Олегу. Тот тоже, увидев ее, равнодушно отвернулся к иллюминатору и Ева послушно пошла на свое место.
Египтянин-шумер пропустил ее к иллюминатору, вежливо наклонив в приветствии голову.
«Ну бывают же такие красивые мужчины в мире! – подумала Ева.
- Привет, - вдруг сказал шумер-немец.
- Привет, - кивнула Ева.
-Ти рус? Ти как зовут?
- Евления…Ева. Я - Ева.
Щеки ее внезапно загорелись огнем, она прямо почувствовала, как огонь полыхнул по ним и опалил губы, потом хлестнул по лбу.
Ева схватила щеки ладонями, испугавшись, что это с ними случилось?
- Я Адам.
- Как?
- Я Адам.
- Очень приятно, Адам. Я Ева. Вот это да!!! Адам и Ева…
Ева озадаченно потерла ледяными ладонями пылающий лоб. Она чувствовала, что ведет себя неадекватно.
- Ти как дела? – спросил Адам.
- Я хорошо. Только лицо горит. Щеки… Горит лицо у меня, понимаешь? – ляпнула Ева, поражаясь, какими глупыми могут быть слова и надеясь, что он их не понял.
- Понимаешь, - серьезно кивнул Адам. -Ти где живешь?
- В Санкт-Петербурге. Мы летим в Афины. На Афон. С делегацией. Батюшки там, священники. Россия.
- Кирасива Русия. Я к тебе приеду.
- Понятно, - кивнула Ева, - А кто тебя приглашал?
- Не понимаешь…
- Я говорю, куда ты приедешь? В Россию?
- Ти , - Адам указал на нее, почти прикоснувшись рукой к плечу.
- Ко мне приедешь? - изумилась Ева, - А, ну приезжай, хорошо, приезжай, - согласилась вдруг она.
- Я жениться на тебе. Ти мне приедешь, мы свадьба, потом я приеду ти в Русия.
- Да, я поняла, поняла, это шутка такая. Молодец, ладно, договорились, - улыбнулась она.
- Хорошо? – переспросил Адам.
- Хорошо, - кивнула Ева.
Адам взял ее за руку и мягко сжал ладонь, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.
- Начинается приключение, - прошептала Ева и попыталась высвободить руку, но он не отпустил. – А ведь меня предупреждали… Что они приходят… Вот, пришли… Все вместе…

Ева покосилась на четкий, будто вырубленный из скалы профиль и спрятала растерянный взгляд в иллюминаторе.
Земля была уже далеко внизу. Она, как короткие воспоминания о прошлом, проглядывала тусклыми обрывками между груд облаков и едва светилась прозрачными огнями. Солнце садилось. Наступала ночь.
Но где-то она видела эту руку…Где? Это была очень знакомая рука… Ева снова попыталась высвободить ладонь, но Адам вдруг медленно развернулся к ней, наклонился и спокойно поцеловал – как ребенок, легко и мягко, едва коснувшись виска. Как ребенка. Ева издала какой-то восхитительный звук и отшатнулась.
- Здравствуй, - сказал Адам и впервые улыбнулся.
- Здравствуй, - завороженно прошептала Ева.
- Я тебя нашел. Ти понимаешь?
- Понимаешь…
- Я тебя искал. Ти понимаешь?
- Понимаешь.
- Хорошо, - кивнул он, - Спи, - и снова откинулся в кресле, закрыв глаза и крепко держа ее за руку.
Да, она видела эту руку, в том сне, много лет назад. Она всегда помнила тот сон. Он подошел, взял за руку и повел, говоря что-то непонятное. Она спросила:
- Кто ты?
Он сказал с акцентом:
- Твой муж.
- Ты иностранец?
- Твой муж.
- Как тебя зовут?
- Ма-…
В имени было два слога и второй она не расслышала, снова спросила:
- Как тебя зовут?
- Ма-…
Она опять не расслышала, опять переспросила, он снова повторил, и она снова не расслышала.
«А этот - Адам, это другой человек, не из того сна, - успокоила себя Ева, - У того были тоже длинные волосы, высокий лоб, но - он был абсолютно седой! Абсолютно! Только вот рука…»
Ева хорошо помнила руку – именно эту руку, которая сейчас крепко сжимала ее ладонь.
- Я с ума сошла, - прошептала Ева в иллюминатор, - Хорошо, что этого никто не знает.
Так рука в руке они и заснули. Проснулась Ева от какого-то внешнего толчка. Будто кто-то невидимый пихнул ее в грудь. Адам спал. Его горячая рука уже стала привычной, она разливала тепло по всему телу и сердце дремало, свившись в клубок, как кошка в сладком уюте.
Самолет вдруг дернулся, вздрогнул, на долю секунды остановился, как вкопанный посередине неба, будто что-то забыл или вспомнил, но потом все же полетел дальше, махнув на все крылом. Ева очень хорошо чувствовала самолеты. Она посмотрела в иллюминатор. За бортом было темно, только два ярких, неожиданных всполоха молнии ослепили ее. Она снова прислушалась к гулу двигателя. Ничего не произошло, ничего не случилось, ничего не изменилось, но внезапно изменилось все.
Адам приоткрыл глаза и посмотрел на нее:
- Что?
- Молния, - сказал Ева. – В нас попала молния. В самолет ударила молния, гром, гроза, понимаешь?
- Не понимаешь…
- Зевс, дождь! Понимаешь, Зевс!
- Понимаешь., - кивнул Адам.
- Это плохо.
- Да, - кивнул Адам и стал оглядывать салон. Стюардессы быстро, будто по вызову, удалились за штору.
- Я так и знала, - прошептала Ева, - Мне сказали утром, мне утром сегодня об этом сказали, понимаешь?
- Нет…
- Был гул. Земля гудела, понимаешь? Мы можем разбиться… Понимаешь?
- Понимаешь, - кивнул Адам.
Самолет медленно наклонился на левое крыло, лег на него, и Еву прижало к Адаму.
- Не бойся, - сказал он, обнимая ее за плечи. - Это назад. Летим Вена.
- Разворачиваемся?
- Ми назад домой.
Адам изобразил ладонью в воздухе, как самолет ложится на крыло и делает большой разворот на левом крыле, чтобы взять курс на Вену.
- Зачем? До Афин осталось полчаса.
- Молния да, Зевс.
Где-то в глубине души Ева оставила право на ошибку, но он удалил это право, убил словом «Зевс».
- Сорри, Адам, мои друзья, я должна их разбудить, френд, аркадаш, сорри, беним аркадаш…френдс.
Ева выскочила в проход и почти побежала к батюшкам.
- Отец Стефан, проснитесь, отец Стефан!
- Что случилось, Евления?
- В самолет ударила молния, мы летим в Вену, отец Стефан. Отец Артемий, проснитесь!
- Кто тебе сказал, - потянулся отец Артемий и сладко зевнул, - Ева, ты нас утомила.
- Не то слово! За один день она измучила нас, будто за сто веков, - недовольно потер глаза отец Илья. – Ева Львовна! Что происходит?
- Мы летим в Вену! Я боюсь, что мы упадем.
- Ева, через полчаса мы будем в Афинах, какая Вена? Успокойся и иди спать. Ну ты же взрослая женщина, ты не ребенок. Что это за поведение?
- Нет! Мы летим в Вену! У нас авария! Я думаю, что мы упадем!
- Кто тебе это сказал? Командир корабля?
- Адам. И я сама знаю.
- Кто такой Адам?
- Мой жених. Я выхожу замуж.

- Вот за этого сфинкса? – спросил отец Илья, повернув голову и пристально глядя на Адама.

- За него. Он русский язык хорошо знает.
- Так, ну все. Это предел. Идите спать, Евления, - строго сказал отец Стефан, - Хватит. Это бывает на высоте – нервы, и прочие там женские проблемы, но не до такой же степени? Дать вам валерьянки?
- Молитесь, отцы, молитесь! Наши молитвы, может быть, спасут самолет, но навряд ли. Мне утром сказали. Я все знаю.
Отец Илья что-то почуял, открыл иллюминатор и стал изучать темноту.
- Да, действительно, полыхает, грозовой фронт проходим, это верно, - сказал он раздумчиво.
- А что там на горизонте – Вена или Афины, брат? – пошутил отец Стефан.
Отец Артемий медленно и неотвратимо багровел от злости:
- Ева, честное слово, вы сложная женщина. Кто вам утром это сказал? Пусть вам говорят, что угодно, но все мы в руце Божьей. Суждено утонуть – не сгорим. Идите.
- Черт! – вскрикнул вдруг отец Илья и отшатнулся от иллюминатора, затем снова прилип лицом к нему.
- Что это ты, брат? - недовольно поморщился и перекрестился отец Артемий.
- Черт! Что это я сейчас опять увидел?! – воскликнул отец Илья, вытаращившись на всех.
- Что это ты опять, брат?! – возмущенно переспросил отец Артемий, - Чертыхаешься!
- А я видел его, видел, - прошептал отец Илья, - Смотри, смотри, Артемий, на облаке видишь? Вон, стоит, сейчас молния как вспыхнет, ты сразу и увидишь его. Вот тут он, глянь-ка.
- Что там? – недовольно протянул отец Артемий и, уставившись в иллюминатор, долго смотрел, ждал, впившись глазами в тьму и вдруг взвизгнул, будто его ужалила пчела:
- Кто ты?!
- Господи, помилуй, - испугался отец Стефан, - Отцы! Кто это там?
- Ты видел его, видел? – весь белый от ужаса спрашивал отец Илья отца Артемия.
- Ты видел его, видел? - багровый от напряжения спрашивал отец Артемий отца Илью в ответ, - Видел или я сошел с ума?
- Видел! – крестился и божился отец Илья, - Видел!
- Да уймитесь вы! Дайте-ка я тоже гляну!
Но отцу Стефану трудно было добраться до иллюминатора.
- Что вы увидели там, отцы? Зачем вы кричите, разбудили людей!
- Человек стоял на облаке, брат. Настоящий живой человек! И махнул нам рукой, - прошептал отец Илья в страхе.
- И в глаза смотрел, – ледяным шепотом, брызжа слюной сообщил отец Артемий.
- Да какой же, помилуйте, человек может быть в небе на облаке? – озадачился отец Стефан, внимательно разглядывая ошалевшие глаза отца Ильи и отца Артемия. – Вы точно видели его, отцы? Оба видели?
- Стоял. И смотрел. Стоял?! Я спрашиваю, стоял? – взвизгнул отец Артемий, обращаясь к отцу Илье.
- Стоял! – таким же фальцетом, как эхо, взвизгнул отец Илья.
Ева испуганно спросила:
- А что сказал?
- Ничего не сказал, гул был, не слышно. В глаза смотрел, губами шевелил и гул был.
- Гул… - обреченно обронила Ева.
Отец Артемий снова полез к иллюминатору:
- Это что-то не то, это что-то не то…
- Все то, - решительно сказал отец Илья и направился к выходу.
- Куда вы, отец Илья? – растерялась Ева.
- В туалет.
- Спроси, Илья, у кого-нибудь, куда мы летим? - попросил отец Стефан.
- Спрошу, - сурово кивнул отец Илья.
Ева потопталась в нерешительности и пошла на свое место.
Прошел час, потом другой. Гул и полет, никаких стюардесс, никаких напитков, никаких объявлений по радио, только гулкий гул и полет, как в космосе.
Батюшки наконец-то поняли, что по времени давно должны были приземлиться в Афинах, стали по очереди оглядываться на Еву. Ева, не выпуская левую руку из руки Адама, правой крестилась и кивала им, мол, молитесь, отцы, что же вы не молитесь?
Неизвестно, молились ли батюшки, но самолет шел ровно, спокойно, как здоровый, но что-то задумавший, потом плавно пошел на снижение. Прошло еще минут пятнадцать и командир корабля объявил на немецком языке, что по техническим причинам самолет пребывает в аэропорт Вены и он просит всех пристегнуть ремни и не покидать свои места, слушать дальнейшие распоряжения стюардесс, потому что на самолете аварийная ситуация.
Ева знала поверхностно несколько языков и знаний немецкого ей хватило, чтобы понять, что жизнь ее заканчивается. Это утреннее предупреждение, - ведь дочка ведь тоже его почувствовала, проснулась… Огород не посажен, помидоры переросли на подоконниках, мама ничего не знает, она старая, ей не дорастить детей, они попадут в детский дом, книжка не вышла, счет в типографии не оплачен и главное – Ковчег! Надо позвонить и сказать маме, что – к отцу ее похоронить. Хотя – что хоронить?
Ева потянулась к сумке, чтобы достать телефон.
- Мы не умрем, - сказал вдруг Адам.
- Не умрем? Почему?
- Потому что я тебя нашел.
- Я должна позвонить дочке…
- Ноу паник, Ева.
- Маме позвонить…
- Тиха, Ева, тиха! Не звонить плохо, не пиши плохо, не думать плохо. О кей?
- О кей.
- Думать хорошо.
- Я думаю хорошо.
- Да, думай сейчас только хорошо. Я к тебе приеду Русия. Твоя дочка будет рада?
- Да. Она хорошая.
- Она моя дочка.
Самолет круг за кругом закружил над сияющим аэропортом, выжигая топливо. Ева увидела в иллюминатор скопления мигающих пожарных машин и снова стала думать плохо.
- Ева, думай хорошо! – велел Адам.
- Я должна пойти к моим друзьям, я сейчас вернусь.
- Быстро. Сейчас ми будем земля.
- Что ты говоришь – мы будем земля! Ты сказал плохо! Не говори плохо!
- Самолет - на земля - хорошо, - поправился Адам.
Батюшки облачались в рясы, доставали из сумок Евангелие. Пассажиры завороженно наблюдали за ними. Все все поняли. Олег спал.
- Олег, проснитесь! – тормошила его Ева.
- Что случилось?
- В самолет ударила молния, мы прилетели назад в Вену, сейчас кружим, выжигаем топливо, будем приземляться. Позвоните, куда следует, сообщите о ситуации, на всякий случай… Пусть ваши органы.., понимаете, документы там, разное… У меня дети!
- А у меня будто – коты! – вскочил Олег – Что происходит?!
- Мы падаем.
- Мы летим!
- Мы падаем…
- Дай сюда свой колокольчик! Зачем звонила?! Где он?!
Ева отшатнулась от него, как от безумного, и побежала к Адаму.
Она протиснулась между вышедшими в проход салона батюшками, они уже начали службу. Мягким, неожиданно очень низким басом запел отец Стефан. Отец Илья и отец Артемий подхватили, и молитва, как медленный свет, полилась по салону самолета.
Еву заколотило крупной, тяжелой дрожью. Она шла по салону, крестилась и видела, что справа и слева, вторя ей, крестятся все пассажиры: и белые, и черные, и с узкими глазами, и с круглыми, и с карими, и с голубыми, и с зелеными - все, как могли, неловко и неумело, внимательно следя за батюшками и Евой, осеняли себя крестом.
Она села на свое место. Стюардессы стояли позади батюшек и не решались просить их занять свои места и пристегнуть ремни. Они тоже, повторяя за батюшками, крестились. Ева глянула мельком в иллюминатор. Земля приближалась, самолет шел на посадку. Она не хотела умирать.
- Верую! Во единого Бога, Отца Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым, - запели священники неожиданно мощно, как будто огромная волна поднялась с таинственного дна спящего океана. Ева забыла о страхе. Она завороженно смотрела на священников.

Какими красивыми стали вдруг эти три поющих человека! Их лица были светлы, чисты, абсолютно великолепны, спокойны, бесстрастны и бесстрашны. Не было ничего лишнего – ни огненных кудрей, ни алых щек, ни толстой черной оправы очков, лица преобразились до безграничного совершенства, до неузнаваемости. Ева не видела ни отца Стефана, ни отца Ильи, ни отца Артемия. Посередине салона падающего самолета свободно и радостно говорили с Богом - три Христа.
- И во единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единородного, Иже от Отца рожденного прежде всех век.., - пели они, и она тоже пела.
И тут она услышала гул, это был он, утренний гул, звенящий натянутой до предела струной, только в миллионы раз сильнее «У-у-ааа, и-е-аааю-ю-ю-у…» - гудел весь самолет. Пассажиры, не зная слов, не понимая смысла, вторили батюшкам чуть отстающим тяжелым, глубоким эхо – на разных языках, каждый- свое, но гул был единый, мощный, торжествующий. Он сжался в пружину и задрожал, сдерживая себя, но - рос, оглушая до предела, готовый вот-вот вырваться и – взорваться, рассыпаться, разлететься на миллиарды гулких огней по всей Вселенной…
- И в Духа Святаго, Господа, Животворящаго, Иже от Отца исходящаго, Иже со Отцем и Сыном спокланяема и сславима, глаголавшаго пророки…
Адам крепко, до боли сжал ее руку: «О-о-о-у-юююю е-и-аааа» - тихо запел он, не зная слов.
- И во Единую Святую Соборную и Апостольскую Церковь – гремел салон. Ева никогда не была так потрясающе, беспредельно, отчаянно счастлива…
И тут они рухнули.
Грубо, тяжело, со всего маху, как огромная скала, подкошенная долго звеневшими каплями, как планета с неба, со всего маха, всей жизненной силой, - рухнули навеки и в тот же миг взлетели - легко подпрыгнув, покатились по взлетно-посадочной полосе. Свет в салоне погас и Адам сказал:
- Не думай плохо!
Самолет загорелся. Они смотрели издалека, как слабое пламя лениво поползло по его животу, обреченно дожидаясь струи воды из пожарного шланга.
Экипаж наравне с пассажирами вошел в здание аэропорта. Командир экипажа жал руку каждому подходящему к нему. Олег на плохом немецком полез с расспросами.
-Вы русский? - неожиданно перебил его летчик.
- Русский…
- Я тоже. Из Пскова. Сейчас здесь работаю. Русские батюшки с вами летели?
- Да, они из моей делегации.
Отцы тихо сидели в стороне. Отец Стефан был без очков, он беспомощно жмурился от яркого неонового света, у отца Артемия было разбито лицо.
- Вот они, - указал Олег, - Упали при посадке, разбились…
- Мы слышали салон. Мы такого никогда не слышали…
Летчик подошел к священникам, взял у них благословение и внезапно исчез, будто его не было.
Ева плакала. Плакала и плакала - и на паспортном контроле, и в гостинице, где их разместили до утра, до следующего рейса, и в ночном кафе, куда они с Адамом забрели попить кофе, и возле каких-то фонтанов недалеко от аэропорта, плакала, понимая, что становится очень некрасивой от слез и оттого начинала вовсе рыдать. Наверное, за всю жизнь она не выплакала столько счастливых слез, сколько за эту ночь. Наверное, выплакала все невыплаканные.
- Хватит, Ева, етер, финиш, дур, стоп, - просил ее на всех языках Адам, и тогда она начинала выплакивать прошлые, несчастливые слезы и тоже потихоньку выплакала все.

Глава 7 Зоюла

Ион отложил в сторону расписанный елочный шар и стал пристально разглядывать картину: домик в снегу на опушке леса, звездная ночь, темные ели, тонкий месяц в бархатном небе и счастье, спрятанное в серебряном тумане и алмазной изморози. Домик скромный, как был у бабушки. Тончайшая работа – бабушкин дом. Ювелирная, филигранная, неповторимая работа – бабушкин дом…

Ион улыбнулся, проникая сквозь желтое, сияющее окошко внутрь деревенской старой избы, подошел к печи, забрался на нее, снял с гвоздя полотняный мешочек с сушеными грушами, уже начал жевать, прислушиваясь, как бабушка гремит ухватами и чугунками, а в открытой русской печке трещит огонь. Да так громко щелкают сухие дрова, что он вздрагивает изредка и кашляет, поперхнувшись вязкой, сладкой вяленой грушей.

- Научи и меня, - услышал он за спиной. – Я тоже хочу так рисовать.

Ион оглянулся и увидел невысокую худенькую, невзрачную девушку с перемазанным золой лицом.

- Кто ты? – отшатнулся Ион.

- Зоюла. Я тут живу теперь. Мне нравятся твои шары. Я жду праздник Нового года и елку. У нас никогда не было елки и Нового года. У нас всегда один и тот же год и нет елок. У нас время прозрачное. Не так как у вас. У нас ведь вообще времени нет. Мы его вам отдали. Вы живете по нашему времени. И по нашему календарю. Мы вам отдали даже свой календарь. А я так хочу Новый год! Я так хочу бал, туфельки, танцы, принца… Я ведь тоже хочу праздник! Ну почему же я должна жить без времени? Я поэтому рада, что теперь с тобой, как тебя зовут?...

- Стоп, стоп, остановись, - прервал ее Ион. – Где это нет времени?

- Я потом тебе расскажу. Нельзя же сразу все говорить. У тебя голова заболит. На Луне. А я должна тебя беречь. Мне так велели. Хоть ты и строгий, и сердитый, и много врешь, но ты хороший. Поэтому я все не скажу. Я буду медленно говорить, по капельке, а то ведь много нельзя…

-Ты умеешь останавливаться? Или тебя всегда надо прерывать? – спросил Ион, беря девушку за руку.

- Прерывать надо, – печально кивнула она, - Меня надо останавливать. Мной надо руководить. А иначе я буду говорить и говорить, говорить и говорить. И никогда не остановлюсь. А это ведь влияет на голову. У тебя может разболеться голова…

- Она уже болит.

Девушка кивнула и замолчала.

- Отвечай строго на мои вопросы: да или нет. Другие ответы – от лукавого, – сказал Ион.

- Никакого лукавого нет! Я не лукавлю. Я всегда говорю правду. Я же сказала тебе, зачем я здесь, как меня зовут, что я хочу, откуда я…

- Стоп! Откуда ты – уточни.

- Я с Луны. Меня прислала Мама Луна. И когда я летела сюда…

- Стоп. Далее. Зачем летела?

- Чтобы летать с тобой. А если ты не захочешь, то я все равно полечу. Потому что всегда бывает так, как я хочу. Это такой секрет, который даже я сама не могу объяснить. К тому же моя крестная дала мне алмазные башмачки. Два! Ты думал – один? Два алмазных башмачка! Вот они, сейчас я тебе покажу...

Зоюла подняла замызганный серый передник и достала из большого грубого кармана холщового серого платья два малюсеньких алмазных башмачка. Они засверкали так, что весь кабинет директора института Иона Ивановича, заискрился, заиграл всеми цветами радуги в жестких алмазных лучах.

- Видишь? Вот эти башмачки я хотела бы обуть на Новогодний бал. Я, конечно, не знаю, где он будет. Я предполагаю, но не все зависит от меня. Возможно даже, что он будет в полете, но тогда будет трудно танцевать. Ты умеешь танцевать в полете? Я умею! Хочешь, научу? А вдруг будет невесомость?..

- Я пойду лягу на диван. Ты вампир. Я догадался, - прошептал бессильно Ион.

- Нет! Нет! – замахала руками Зоюла. – Я хорошая! Я наоборот даю тебе силы! Как тебя зовут?

Ион Иванович могча грохнулся с размаху на диванчик в угол кабинета.

- Хорошо, я буду молчать, - согласилась Зоюла. – Но башмачки на бал я все же обую. Кроме того, у меня есть прекрасное платье. Тоже крестная подарила. Показать? Я могу тебе показать, но ты устал, наверное. Наверное, тебе неинтересны платья? Тебе, наверное, интересно только просто увидеть это платье на балу. Уже когда оно отглажено, с бусами, серьгами и все сияет расшитыми бриллиантами в алмазных лучах моих прекрасных маленьких башмачков! Оно смотрится именно с башмачками, понимаешь? Тебя как зовут? Ты где живешь?..

- Уходи, - велел Ион.

- Я не могу тебя оставить. Ты без меня не сумеешь взлететь. У меня есть такой ключик. Сейчас я тебе его тоже покажу. Где ты живешь? Какой у тебя адрес?

Зоюла снова приподняла старый замызганный передник, спрятала в большой карман жесткого платья свои алмазные башмачки, порылась там и вытащила малюсенький ключик. Он тоже был алмазный и тоже сверкал, как холодное солнце.

- Что это за ключ?

- Я не могу солгать, поэтому не задавай мне этот вопрос, - сказала Зоюла. – Это самый важный ключ. Без него ты не сможешь лететь. Я призвана помочь тебе. Понимаешь, у всяких весов есть две чаши. Какая перевесит, так и будет. Поэтому если кто-то призван помешать, то всегда дается тот, кто призван помочь. Остальное зависит от тебя. Смотря какое ты примешь решение, как себя поведешь. Если решение неверное – помощь будет бесполезной и событие не состоится. Если решение честное, помощь понадобится. Ну, так какое ты примешь решение? А?

- Я ничего не понял.

- Те, кто мешает, тоже нужны. Не надо на них обижаться. Они своими помехами очень помогают! Очень! Вот ты спроси у членов экипажа, как им нелегко. А ведь польза большая! Спросишь? А?

- Я опять не понял, - сказал Ион.

- Ну и не надо. Если ты не понял, значит, нет необходимости понимать. Я, когда мне непонятно, танцую. Давай я тебе покажу, как я танцую.

Зоюла захватила в пальцы края грубого, шерстяного платья, потопталась на месте и неловкими шагами начала робко ступать по полу, напевая монотонную, нескладную мелодию.

Ион завороженно смотрел на нее, потом не выдержал и с горечью спросил:

- Почему ты такая некрасивая?

Зоюла резко остановилась.

- Я красивая!

- Нет, - печально помотал головой Ион.

- Я очень красивая! Просто у тебя неверное зрение. На Земле много неверного. Иди сюда.

Зоюла снова подняла передник и принялась рыться в своем кармане. Она вытащила из него блестящий карандашик и подошла к зеркалу.

- Смотри!

Зоюла подвела карандашом брови, губы, прочертила невидимую линию вдоль носа, поставила несколько точек на щеках. Ион замер – в зеркале отразилась невиданной красоты девушка. Она улыбалась ему мягко, глаза ее лучились, ямочки на щеках заиграли, как солнечные зайчики.

- Ух ты… Какая красивая, - прошептал завороженно Ион.

- Ты тоже красивый. Смотри.

Зоюла наставила на него издалека карандашик и нажав на кончик, пустила луч прямо в лицо Иона. Он зажмурился от света, а когда открыл глаза, из зеркала на него смотрел не он. Совершенно не он, а другой человек. Потрясающий другой человек!

Ион уставился в глаза этому незнакомому человеку, долго изучал его лицо, не в силах оторвать взгляда.

- Видишь, какой ты в истинном свете? – радовалась рядом Зоюла. – Свет истины открывает красоту. А у вас здесь свет ложный. Потому что очень много лжи. Поэтому я кажусь тебе некрасивой. Ты ведь много лжешь, правда?

- Правда, - проронил Ион.

- Ну, а как же ты собираешься совершать такой полет, будучи лжецом? Надо избавляться от вредной привычки лгать. И тогда ты будешь красив сам и сможешь видеть мою красоту и правду. И красоту других людей ты тоже сможешь видеть. Конечно, если они перестанут лгать.

Зоюла снова подняла свой замызганный передничек и спрятала блестящий карандашик в карман.

- У меня много чего есть в кармашке. Я тебе буду помогать.

Человек в зеркале начал таять, медленно превращаясь из волшебного прекрасного принца в озадаченного, обычного Иона Ивановича.

- Ты красивый. Но ты не мой принц. Ты – не он. Но ты – почти король. А я лечу на бал к принцу. Поэтому я не влюблюсь в тебя. Потому что ты король. Вот почему. Понял?

Ион медленно пошел к двери.

- К тому же ты постоянно лжешь. Зачем ты бросил королеву? Не любишь ее? А кого ты любишь? – спросила строго Зоюла. – Это очень плохо. Бал не может состояться без королевы. Ты совершил большую ошибку. Ты обязан исправить ее. Но это пока тебе не по силам. Потому что у тебя есть слабость. Одна самая большая слабость. Ты знаешь ее?

Ион неуверенно потоптался возле двери, потом вдруг рванул с места и опрометью выбежал из кабинета.

Борис Никитич недовольно смотрел в окно.

- Я теперь, Ева Львовна, в сны верю. Я их даже жду. Там много что важного можно уловить, - рассуждал он, рисуя пальцем по стеклу. –Вот сегодня мне приснился Сталин. И сказал: «Боря! Ты исполнишь мою мечту! Бог тебе в помощь, Боря!»

- Не дурачься, Борис, - строго одернул его Лавр Петрович.

- Я серьезно! Так и сказал. Усы, френч, акцент. Сталин был, точно!

- Хватит, - еще строже сказал Лавр Петрович. – Я заметил: когда мы дурачимся, они приходят. В рабочем порядке они отсутствуют. И к тому же они только к нам с тобой приходят. К Еве не приходят, например. Поэтому следует отнестись к себе построже.

- О чем вы? – спросила Ева.

- Да тут… потом расскажем.

- Кстати, Сталин на Потсдамской конференции действительно предложил поделить Луну между выигравшими войну странами. Чтобы проигравшие никогда не претендовали на нее. И был прав! Он ведь исключал Китай… Так что сон в руку, - сказала Ева.

- А при чем тут Луна? – насторожился Борис Никитич. – Откуда вы знаете мой сон, Ева Львовна? Потсдамская конференция, 1947 год, страна в руинах, какая Луна? Но это так, мы действительно, шли семимильными шагами и осуществили бы полный захват Луны, если бы не скорая смерть Сталина.

- Я тоже видела этот сон. И не раз. Луна и смерть Сталина взаимосвязаны. Но последнее время больше Гитлер в снах приходит. Мы же в разработанные им территории на Северном полюсе вторгнуться собираемся. Кстати, он мне сказал, что Вторая мировая война началась не из-за обладания тайными знаниями, а уже – в строгом соответствии с ними. То есть – как по писаному.

- Никто не сомневался, что они их заполучили от тибетских монахов, - махнул рукой Лавр Петрович. – Оттуда же и современные компьютерные достижения. Но нас это не касается. Мы просто члены экипажа. Остальное решает командование.

- Много кто желал владеть миром. Много кто даже получил временное управление. И так науправлялись, что все перекромсали вдребезги и озверели окончательно. Но Сталин сказал, что в собственность мир отдадут ребенку, - сказал Борис Никитич.

- На Потсдамской конференции?

- Нет, во сне.

- И какому ж такому ребенку?

- Не знаю, не уточнял. Сталин злился. Мол, ребенку глупому доверили, а ему, гению, - нет.

- Ты, Боря, спроси у него, а где этот ребенок? Как нам его найти? Может, в Ковчег его взять? – оживился Лавр Петрович.

- Не дурачься, Лавр, опять ты за свое. Тоже будь серьезным! - одернул его Борис Никитич, - То ты требуешь у отца Ильи мусульманина найти, то ребенка ему подавай. Я не стану спрашивать Сталина, где он и кто, мне это неловко. Он и так много что рассказал.

- Мусульманин необходим. Без него огонь в Иерусалиме не загорится. И вот он, к счастью, нашелся. Да, Ева Львовна?

Ева улыбнулась загадочно:

- Не знаю! Посмотрим. Как руководство скажет, так и ответим. А вы откуда знаете?

- Ион Иванович сообщил. Ему отец Илья сказал. Но без подробностей. С Ионом стало трудно разговаривать. К нему лунатики не ходят, он один. Поэтому он совсем по-другому мыслит… Очень трудно с ним будет. Как мы вместе полетим?

- Ион с собакой, Лавр. Возьмет вместо тебя собаку, если тебе трудно.

- Собака кроме «папа» и «мама» ничего не говорит! А я знаю все секреты технологии добычи гелия! Я незаменим! – воскликнул обиженно Лавр Петрович.

В розовом мохеровом свитере он слонялся взад-вперед возле окна, изнывал от скуки и жары. Свитер был слишком плотно связан и совсем не пропускал воздух.

- Ну где же он, я устал ждать. Последнее совещание перед сдачей объекта, а он опаздывает. Все нервы измотаны. Нам может не хватить сил. Нехватка сил чревата ошибками.

- Не зуди, Лавр, не нагнетай. Месяц до полета. С нами будут работать психологи, восстановимся. Кстати, вот он бежит по двору, - сказал Борис Никитич, выглянув в окно.

Ион Иванович влетел в кабинет, с размаху плюхнулся в кресло во главе стола и скороговоркой выпалил:

- Объявляется открытым последнее совещание перед сдачей-приемкой объекта. Секретарь ведет протокол. Все под протокол, пожалуйста, попрошу фиксировать каждое слово. Для истории.

- Правильно, - сурово кивнул Лавр Петрович.

- Это я потому, что на территории института действуют инопланетные существа, - сказал Ион Иванович, пристально и строго глядя в дальний угол кабинета.

- А, позвольте узнать, вы уверены, что потомки правильно нас поймут? Вдруг они скажут, что это было собрание сумасшедших? Нужен ли протокол, Ион Иванович? Может, так поговорим, - предложил Борис Никитич.

- Что бы они ни сказали, это нас не касается. Все, что здесь происходит, нужно зафиксировать. Ибо ранее такого здесь не происходило. Поэтому, судя по всему мы находимся на грани, переломе эпох.

- На грани, это верно, - сказал отец Илья. – И монахи на Афоне так говорят. Конец мира, братья и сестры. Будьте внимательнее, Антихрист рядом.

- Рядом это где? Он кто? – зыркнул Ион Иванович.

- А хоть бы даже и вы, - махнул рукой отец Илья. – Он – дух. В любое тело заберется.

- И что делать? – спросил Ион Иванович, подозрительно ощупывая свои плечи.

- Обличать и гнать. Иного пути нет, - сказал отец Илья.

- Вот! Я же говорил?! Говорил! – хлопнул ладонью по столу Борис Никитич. Хлопок был таким звонким, что все вздрогнули и подскочили, будто взорвался кабинет.

- Я говорил! – кричал Борис Никитич.

-Я тоже говорил! – подхватил Лавр Петрович. – А вы все не верили. Как вашего зовут, Ион Иванович?

Ион Иванович уставился в какую-то соринку на столе и трагично прошептал:

- Она забрала в карман своего дурацкого дерюжного платья все мои расписные елочные шары.

- И с зайцами? – уточнил Лавр Петрович.

- И с зайцами… Над которыми я трудился несколько лет…

- Это катастрофа, - прошептал отец Илья. – Зайцы – образ Ротшильдов и Рокфеллеров. Зайцев надо вернуть. Попросите ее отдать!

- Бросьте, ерунда, пусть она берет, что хочет, - махнула рукой Ева. – Вы все несете какую-то чушь. С девчонкой вздумали воевать?

- Кто написал сказку про Снежную королеву? – вскинул вдруг голову Ион Иванович. – Под протокол мой вопрос. Пожалуйста, Ева, запротоколируйте.

- Хорошо…

- Повторяю вопрос: кто написал сказку про Снежную эту чертову куклу?

- Достоевский, - уверенно ответил Борис Никитич, и все согласно кивнули.

- Ева, вы записали?

- Да…

- Теперь запишите пояснение: а почему именно Достоевский? Почему – он?!

- Потому что этот Кай - идиот. Он игрок и бес. Я его хорошо знаю, - ответил Борис Никитич.

- Второй вопрос: кто написал про Нильса и гусей? Под протокол! – повышая голос сказал Ион Иванович.

- Достоевский, - кивнул Лавр Петрович. – Нильс тоже игрок. Гусей выиграл, потом проиграл. Потом просто бросил. Крыс утопил. А теперь исчез. Три дня как пропал…

- Я понял! – поднял вверх указательный палец Ион Иванович. – Сказки на Землю приносят с Луны! Сказки живут на Луне. Некоторые, такие как Достоевский… Ева, занесите в протокол мои слова… Некоторые люди, такие , как Достоевский, Андерсен, Гофман, братья Гримм, распространяют в человечестве сказки. Мы, нормальные люди Земли, граждане своих великих стран и народов, можем пострадать от их действий… и уже страдаем. Это к вопросу о русской литературе.

- Мы уже пострадали, - сказал Лавр Петрович, одергивая душный розовый мохеровый свитер.

- Мы можем сорвать полет из-за каких-то глупейших глупостей! Можем упасть. Можем ошибиться. Это все может произойти из-за пустых сказок! Вы понимаете в чем ужас?!

- Да нас просто не профинансируют!– воскликнул отец Илья. – И монахи на Афоне так сказали, что не будет денег в последние времена. Одни цифры. Пустые нули…

Борис Никитич потер лоб:

- Вот что я скажу. Под протокол, прошу, Ева, запишите: дело в том, что один мой лунный друг, назовем его Кай, сказал, что мы работаем на злых людей. А надо ли это делать? Или не верить ему? Но он никогда не врет. Записали, Ева?

- Записала.

-. Ага. Еще запишите, что они боятся стихов. Как связаны сказки со стихами я не понял. Но четырех поэтов они ловят и никак не могут поймать. Записали, Ева?

- Записала.

- Назад пути нет, - сказал Ион Иванович. - Под протокол, Ева: все люди злые. И добрые люди – тоже злые. Но дело жизни - оно дороже добра. И дороже зла. Мы летим в любом случае. Даже если Земля перевернется вверх ногами. И даже если мы умрем. Мы полетим даже мертвыми.

- А так и будет! – воскликнул отец Илья –И монахи на Афоне так сказали, как лунатики ваши говорят.

- Без протокола, Ева: откуда вам известно про лунатиков, отец Илья? Они же не ходят к вам, - строго спросил Ион Иванович.

- Ха! Не ходят… Ко мне кто только не ходит, мои любимые, мои дорогие мои братья и сестры! Но в отличие от вас я – молчаливый. И говорю не все, что вижу, - сказал отец Илья. – Если бы я, мои любимые и дорогие, рассказывал всем все, что я вижу, слышу и знаю, то – Ева, без протокола, - то я бы давно проживал в психиатрической больнице.

- Уважаемые коллеги! Дорогие члены экипажа и соотечественники нашей родной страны и великой планеты Земля, - заговорил взахлеб Ион Иванович, дрожащими руками опираясь о край стола и пытаясь подняться с кресла. – Мы столкнулись с чрезвычайной ситуацией. Здесь, еще на Земле, возникла незнакомая непреодолимая сила сопротивления. Нам ничего непонятно. Это точно. Сосредоточьтесь! Судя по всему, впереди будет много таких ситуаций, а мы уже слишком много говорим лишнего. Мы ослабли. Под протокол, Ева, запишите, что лишнее говорить нельзя.

- А я не ослабла. Я наоборот! – вскинула голову от протокола Ева. – Я воскресла! Можно сказать, только начала жить! Без протокола!

- Это хорошо, - равнодушно кивнул Ион Иванович. – Протокол - под гриф «совершенно секретно» и в сейф. И если хоть слово из здесь услышанного кто-то повторит при посторонних, то немедленно отправится на лечение.

- Ну, может, это и к лучшему, - согласился вдруг отец Илья. – Тем более, что нет мусульманина. А проскочить мы можем только при условии присутствия мусульманина.

- Уже есть мусульманин, - сказала Ева. – Все ваши Нильсы и Снежные королевы – тени по сравнению с главными героями. Правда, Ион Иванович? – загадочно подмигнула Ева.

- Правда, - кивнул и весь сжался, горестно ссутулился Ион Иванович.

- А что происходит? Я что-то не понял. В чем дело? – оживился отец Илья. – Я что-то пропустил? Вы имеете в виду самолет и человека за бортом? Или что?

- Я имею в виду необходимость собрать всех вместе, - сказала Ева. – Таким образом произойдет очная ставка. Мы будем иметь возможность наблюдать за тем, как они общаются между собой. Каждый будет пристально наблюдать за своим. Потом обсудим.

- За чьим – за своим? - насторожился отец Илья. - Вы предлагаете пригласить их на комиссию?

- Лучше бы - до комиссии. Прямо в Ковчег. Иначе, Ион Иванович, нам не выбраться из этой ситуации и не найти компромисса. Либо это война. И тогда нужно избрать стратегию и тактику ведения военных действий. Либо это мир. И тогда нужно объявить общую сверхзадачу.

- Это слишком уж бесхитростно и прямо. Простота хуже воровства, - засомневался Лавр Петрович.

-Лучше расставить все точки над «и» еще на Земле. Если они не умеют лгать – тогда не следует и нам им лгать. Следует говорить открыто о том, что знаем. Ведь наши-то задачи не подлые.

- Неизвестно… - засомневался Борис Никитич, - Тем более, что они убеждают нас в том, что мы служим злым людям и наш проект несет зло.

- В любом случае нам нужно попытаться их понять. Узнать, враги они или друзья, - сказала Ева.

- Мне кажется, что враги. Они воруют. К примеру, мои елочные шары с зайцами украли, - сказал Ион Иванович.

- Нужно вызнать их планы. Ведь чтобы победить врага, нужно победить его сверхзадачу. А чтобы узнать сверхзадачу, нужно его понять. А чтобы понять врага, нужно его полюбить.

- Ну уж… - засомневался Лавр Петрович, - Таких противных… Полюбить.

- Легко полюбить чистеньких, красивеньких, добреньких друзей. А ты попробуй полюбить грязного врага! – сказала Ева.

- Сама-то с красавцем, - буркнул Лавр Петрович.

- Моя вся в золе… Передник такой замусоленный, дальше некуда. А шары куда спрятала, не знаю, - сказал Ион Иванович.

- Я могу полюбить, мне несложно, - улыбнулся вдруг отец Илья, - Я уже его люблю. У меня малыш. Мальчик с пальчик. У него случилось несчастье. Такое несчастье! Такое великое горе! Самое великое горе на земле. Его родители предали. В лес завели, хотели, чтобы он умер. Нечем кормить было. Родители его не любили, понимаете? Как же я могу его не любить? Я его люблю. Я жалею его…

Отец Илья шмыгнул носом и смахнул слезу.

- Ну вот, хорошо, теперь, раз есть малыш, уже пойдет попроще, - облегченно вздохнула Ева.

Глава 8 Взлет

Вход в объект находился прямо в стене кабинета. Министр энергетики торжественно нажал кнопку, и стена от центра расползлась по четырем сторонам. Перед глазами членов приемной комиссии засверкал неоновым туманным светом узкий рукав, ведущий вглубь синего, темного пространства. Казалось, размер Ковчега настолько велик, что если пойти вперед по этому коридору, то можно будет выйти в открытый космос.

Члены комиссии во главе с министром энергетики нерешительно топтались перед провалом в стене, боясь сделать первый шаг, будто впереди была бездна.

- Добро пожаловать в мир иной! Проходите, проходите, дорогие члены комиссии, члены экипажа и наши гости. Прошу! – скороговоркой сказал Ион Иванович и поспешил вглубь первым.

За ним последовала обезличенная белыми халатами и колпаками толпа, позади которой, лениво вихляя тощим задом недовольно брел пес Эй. Он один был без белого халата.

Ион Иванович то и дело оглядывался и рассматривал идущих за ним, отчего выражение его лица становилось все жестче и напряженней: ни одно лицо не было ему знакомо. В глубине синего пространства безликая толпа растворилась и внезапно превратилась в бледное туманное облако, плывущее по синему глубокому бархату. Из облака то и дело доносились восторженные и удивленные возгласы.

Голоса Иона Ивановича не было слышно, фоном звучала однообразная занудная мелодия, будто фальшиво играл где-то высоко сонный скрипач, лениво водя лохматым смычком по голой одинокой струне. И мелькал тонкий луч указки, высвечивая на темной синеве бархата выпуклые пустоты и наполненные провалы, поясняя приемной комиссии устройство Ковчега.

Луч указки плавно скользил в такт неясной музыке и вдруг вздрогнул, будто наткнулся на некое препятствие, задрожал и начал таять. На темном фоне его пересек, махом разрубил пополам другой, более тонкий, но более сильный острый, как алмазное жало, луч. Он начал скользить по окружности, распарывая глубину и запаляя ее со всех сторон тревожным неоновым светом. В облаке растворившихся было людей снова стали постепенно проступать контуры фигур, очертания рук, ног, раздались сначала восторженные восклицания, затем кто-то резко пронзительно завизжал. Облако хором завопило, затряслось. Испуганные крики мгновенно переросли в один бесконечный вопль ужаса и бледный туман вдруг взорвался, разлетелся в разные стороны клочьями, комами и клоками, медленно растворяясь в темноте.

В центре взрыва остался Ион Иванович. Он стоял, замерев неподвижно с разведенными в стороны руками. У его ног лежал и равнодушно подергивал ухом сияющий серебряным светом Эй.

- Что это было? – громко спросил Ион Иванович.

- Я включила истинный свет своего карандашика, - ответила выглянувшая из-за спины пса Зоюла.

- Зачем?

- А чтобы они правильно смотрели. Это были важные люди, министры. Зачем им видеть все в ложном свете?

- Кто тебя просил?! Ты сорвала мне сдачу объекта! Зачем ты лезешь со своими карандашами в чужой мир?

- Это уже другой мир. Здесь мои мерки, - сказала Зоюла.

- Не спорь со старшими! Ты маленькая девочка неизвестно откуда, а они великие ученые, политики, сильные мира сего! Почему ты хулиганишь постоянно?

- Ай, ну какие же они ученые? Какие же они сильные мира сего? Убежали куда глаза глядят от собственного вида. А глаза глядят везде. И всегда. И отовсюду. Просто раньше они этого не знали. Лучше было бы, чтобы они дождались, когда я включу карандашик другим концом. И пошли бы себе спокойно в мир свой, в ложный свой свет. А так вот что теперь они там станут делать с новыми глазами-то. А? Ведь так и будут бегать и кричать.

- Так и будут? – растерянно переспросил Ион Иванович.

- Конечно, - кивнула Зоюла. – Кричать будут громко, потому что им теперь страшно. У них теперь новые глаза и видят они видят все напрямую. Но с другой стороны это хорошо. Мы освободились от трусов.

- А у меня какие глаза? – спросил Ион Иванович осторожно.

- У тебя нормальные глаза. Когда рядом нет зеркал, то нормальные. Терпимо.

Зоюла пригладила одной ручкой свой замызганный передничек, другой поправила светлые кудряшки, потом потерла ладонями щечки. Улыбнулась, сверкнув ямочками на щеках:

- Я красивая? – спросила она.

Эй громко тявкнул.

- И не грязная? Нет золы на лице?

- Нет, - натянуто улыбнулся Ион Иванович.

Зойла строго кивнула. Она достала из своего бездонного кармана маленький ключик и подошла к Эю.

- Подвинься, Эй. Ты лег прямо на пульт. Почему ты всегда мешаешь?

Эй уперто лежал на месте.

Зоюла схватила его за хвост и с трудом оттащила в сторону. Эй зарычал и вернулся на прежнее место.

- Давай, давай, уходи, - сказала Зоюла и легонько подпихнула его в бок.

Но Эй отвернулся и сделал вид, что рядом с ним никого нет и он никого не видит.

Тогда Зоюла взяла его за задние лапы и отволокла в сторону.

Эй громко залаял.

- А не твое собачье дело! - рассердилась Зоюла.

Она приподняла концы платья и оказалось, что на ее ножки были обуты алмазные башмачки. Башмачки сверкнули, как молнии. Она постучала каблучками, и раздались раскаты грома, из гладкого пола вырос, как высокий пень срубленного дерева, пульт управления Ковчегом.

Зоюла прикоснулась к центру пульта звездным ключиком и вокруг взвыли, завизжали оглушительно сирены.

- Что происходит? – кричал, зажимая уши руками, Ион Иванович.

Но все просветы всех входов и выходов стали медленно гаснуть и плавно закрываться. Пол мелко задрожал, и сердце Иона Ивановича стало медленно падать на пол. Он понял, что они взлетают.

Казалось, прошла вечность.

- Что ты натворила, безумная девчонка! – сокрушенно причитал Ион Иванович, разглядывая одинаково беспросветную черноту за иллюминатором. – Где мы летим? Мы одни?

- Как сказать, - загадочно пожала плечами Зоюла.

- Как есть, так и говори! Кто в Ковчеге, кроме нас? Ковчег еще не готов к полету. Ты это знаешь? Плановый полет назначен через месяц. Экипаж остался на земле? Министр энергетики где? В Кремле? Это катастрофа…

- Стоп. Слишком много вопросов. Говори медленно, - строго сказала Зоюла.

- Я не могу управлять Ковчегом. Я ничего не могу без Евы! – признался Ион Иванович.

- Ну вот наконец-то ты сказал правду. А то заврался совсем, - довольно кивнула Зоюла.

- Где Ева?

- Когда будет нужно, она будет здесь, - сказала Зоюла.

- К тому же я не знаю подробностей технологии добычи Гелия-3. Только в общих чертах. Я ничего не смогу сделать один без них! Я пустое место! Ноль! Зачем мы взлетели?!

- Вот как хорошо! Очень хорошо, что ты наконец-то признался в этом. А то совсем загордился, - сказала радостно Зоюла. – Адам все знает.

- Какой еще Адам? У нас нет Адама в экипаже.

- Когда будет надо, он будет, - сказала Зоюла.

- Послушай, исчадие ада. Я не знаю места первого приземления. Я не знаю, как сажать недостроенный Ковчег. Зачем ты подняла его? Как ты смогла это сделать?! Что теперь происходит на Земле? Там ведь переполох! Закроют институт, разгонят всех по домам. У меня там жена… Тамара… Их посадят в тюрьму!

- А! Вспомнил! Молодец! Впервые за три месяца ты вспомнил о жене!

- Три месяца прошло?

Зоюла вздохнула:

- Прошло уже четыре. Только напрасно ты вспоминаешь о прошлом. Забудь про Землю. Помощи с Земли не будет. Там произошел взрыв. Теперь они ничего не узнают, что было. О Ковчеге не осталось ни одной записи. Нигде. Он там не существует.

- Три месяца уже прошло… Четыре… Это конец… - прошептал Ион Иванович.

- Это начало, - возразила Зоюла.

- Моя жена жива?

- У тебя разве была жена?

- Я же уже сказал тебе, Тамара зовут…

- Когда будет нужно, она будет.

- Зоюла, мы здесь втроем? Ты, я и пес?

- Не спрашивай меня. Мне нельзя лгать, а правду говорить рано.

- Правда всегда вовремя.

- Есть такая правда, которая может убить, - печально сказала Зоюла.

- А тогда отдай мои елочные расписные шары, которые ты украла у меня! Все отдай!

Зоюла оторопела.

- Я рисовал много лет, а ты не оставила мне ни одного!

- Не отдам, - сердито сказала Зоюла. – Ты мне их теперь подари. Я же их спасла. Они бы тоже сгорели.

- Нет уж, отдай. Воровка!

Зоюла задумалась:

- Один или два отдам. Три. Остальные не отдам.

Она подняла свой серый передник и достала из холщового кармана три маленьких блестящих черных елочных шара. На каждом из них был нарисован золотом квадрат, а по квадрату – черный крест так, что получалось окно.

- О, да! Вот эти! Эти мои самые любимые! – обрадовался Ион Иванович. – Там, за золотыми окнами я поселил надежду.

Ковчег вздрогнул и стал медленно вертеться на одном месте, как огромная юла. У Иона Ивановича закружилась голова. Тело отяжелело, расплылось и стало вязко погружаться вглубь жесткого кресла.

- Зоюла, кто управляет Ковчегом, скажи мне! Что я должен сейчас сделать?

- Ничего у меня не спрашивай.

- А у кого спросить?

- У себя.

Ион послушно, как ребенок, кивнул. Ковчег чуть вздрогнул и плавно наклонился набок. Откуда-то сверху повеяло холодом и свежестью. Внезапный морозный воздух заполнил сумрачное пустое пространство.

- Мне выходить? – спросил Ион.

- Ты знаешь, - сказала Зоюла.

- Я вернусь?

- Ты знаешь.

- Мне одеть скафандр?

- Ты знаешь.

Ион с ужасом обнаружил, что он действительно знает ответы на все эти вопросы. В голове звучит или «да» или «нет» и ничего кроме этого.

Он вышел по узкому серебристому трапу в белое пространство, на такой же серебристый лед. Попробовал, как в детстве, прокатиться. Получилось. Стало жарко, он хотел расстегнуть ворот рубашки и обнаружил, что на нем белый халат, под которым тонкий свитер и брюки.

Воздух пах арбузом, свежими газетами, тыквой и березовым соком – полной жизнью.

- Зоюла, это Земля? – спросил Ион, но ему никто не ответил.

Ион прислушался к себе, но так и не услышал ответа на этот вопрос.

- Зоюла! Я ухожу! – крикнул он, оглядываясь на Ковчег, но не решаясь пойти вперед. Ответа он не услышал, потоптался нерешительно, и тут вдруг ноги сами понесли его по скользкой блестящей тропинке в гору.

Идти было трудно, он то и дело падал, съезжал на животе вниз, но снова вставал и шел в гору.

- Я дебил, - шептал он себе, цепляясь окоченевшими пальцами за хрупкий лед на уступе скалы и глухо скребя лед ногтями. – Что мне здесь нужно? Зачем я сюда лезу? Не знаю, - шептал он вслух, ошеломленный своими непонятными действиями. Он был зол на себя, но все равно упрямо лез вверх, добрался до скользкого голого каменного выступа, лег на краю, тяжело дыша, слушал свои мысли.

- А! Понял! – воскликнул он радостно, захлебываясь горячим дыханием и слюной. – Это чтобы посмотреть отсюда вдаль… Вокруг… Вниз…

Он оглянулся. Абсолютная, безукоризненная безжизненная белизна простиралась вдоль всей линии горизонта, сливаясь без границ с абсолютной, безукоризненной белизной неба. Сердце Иона провалилось внезапно куда-то прямо в эту белизну – он никогда в жизни так не пугался: на абсолютной белизне он не увидел Ковчега. Его не было. Были какие-то ледяные глыбы, но не он.

- Супер! – прошептал Ион. – Супер…

Он облизал пересохшие синие губы и плюнул вниз в бесконечное белое безмолвие.

- Меня просто выгнали… И улетели… Взяли и бросили меня…

Внезапное полное бессилие овладело им. Ему стало совершенно все равно, Земля вокруг или небо, он это или не он, улетел Ковчег или прилетел – не было никакой разницы.

- Ну что? Дальше полезем в гору? – спросил он сам себя громко. Кивнул неслышному ответу и полез по скользкому склону на следующий крутой выступ.

- А зачем – я не буду никого спрашивать, - шептал он, тяжело дыша, - Потому что на такой вопрос нет ответа.

- Знаю, знаю, - вздыхал он горько, - Это я давно знаю, потому и делаю.

Он снова полз вверх. Руки его посинели от холода и уже ничего не чувствовали. Седина в короткой бороде смешалась с морозным инеем и обрамила лицо такой же абсолютной чистотой, как линия горизонта.

- Я не боюсь, не боюсь, - убеждал кого-то невидимого Ион, - Я ничего не знал о смерти. Я услышал тебя. Я понял, понял. Потому и лезу..

Он с трудом забрался на выступ скалы, упал плашмя, стал дышать жарким ртом в снег, пока не образовалась проталина с ледяной водой. Он схватил губами ее всю, эту проталину, и стал глотать воду вместе с хрупкими комками льда. Вода мгновенно обожгла нутро. Лед загорелся в животе. Ион поднял голову из снега, оперся на локти и спокойно посмотрел вдаль.

- Вот, видишь? Я растворил прошлого человека. Я его убил водой. Сжег. Стер бывшего, - сказал он и довольно перевернулся на спину. Долго разглядывал белое небо, потом что-то вспомнил, резко перевернулся на живот и стал смотреть вниз.

Да, так и было: две черных точки уже превратились в хорошо различимые женские фигуры. Ион долго вглядывался, удивляясь, как быстро они приближались. Через несколько минут он ясно видел, как две женщины волокут небольшой полированный ящик с золочеными ручками. Они утопали в глубоком, рыхлом снегу и едва переставляли тяжелые, как свинцовые столбы, ноги, обтянутые плотными резиновыми трико. На головах у женщин были надеты одинаковые детские шапочки с пушистыми помпонами, за спинами торчали одинаковые оранжевые рюкзаки.

Ион поднялся на четвереньки, раскачался, попытался встать, но не смог.

- Эй! – закричал он, - Эй!

Обе женщины одновременно задрали головы вверх, грубо, отрывисто что-то пролаяли и снова поволокли ящик.

- Эй!! – заорал что есть мочи Ион, понимая, что если они сейчас исчезнут, то больше уже никогда не появятся. – Эй! Вы есть или я вас придумал? Эй! Кто вы?

Женщины снова оглянулись. Их темные лица с узкими, прищуренными глазами были крайне недовольны. Женщины снова что-то пролаяли, свернули налево и полезли в гору, толкая ящик перед собой. Потом они вдруг остановились, отпихнули ящик, вцепились друг в друга руками и стали лаять прямо в лица друг другу.

Грубый бас то срывался в жидкое поскуливание, то переползал в вязкий, жалобный вой, то превращался в истеричный визг.

- Психопатки какие-то, - сказал Ион, поднялся и на дрожащих ногах стал спускаться к женщинам. Он подошел близко, когда они уже завалились в сугробы и хрипели друг на друга из последних сил.

- Эй! Кто вы? – спросил Ион. Но женщины уже не могли ответить, а только открывали рты и хрипло рычали.

Ион открыл полированный ящик. Там лежала половина тела человека. Ион медленно поднял похолодевший взгляд на женщин. Они оказались двойняшками.

- Это папа, - прохрипела одна из них.

- Мы несем его похоронить, - пропищала, откашливаясь, другая.

- Почему половина? Где его ноги? – спросил Ион.

- Половину отрезали в больнице. Нам повезло. Целого мы бы не донесли.

- Да, он был бы вдвойне тяжелее, - согласно кивнула другая, быстро поднимаясь из сугроба.

Она нагнулась, выставив круглый, как бомба, зад, обтянутый черными блестящими брюками, уперлась красными руками в край полированного ящика и покатила его вверх по скользкому склону, медленно и тяжело переставляя крепкие ноги в синих кроссовках.

Ион смотрел на ее тающие следы: ноги женщины, видимо, были настолько горячи, что снег под ними таял, как под раскаленными утюгами.

Вторая стояла и молча смотрела вслед сестре.

- Да пусть она идет, - засмеялась вдруг она, - Все равно вернется.

Ион встал рядом и тоже стал наблюдать, как женщина толкает ящик в гору.

- Как вы здесь оказались? – спросил Ион.

- Мы дома. Это наше отечество.

- А где люди?

- Они уже все там. А у нас не получается.

- Скажите, а вы видите там что-нибудь? – осенило вдруг Иона и он указал пальцем вдаль, в то место, где был Ковчег.

- Конечно, вижу.

- А что там? – затаил дыхание Ион.

- Ледокол. Он там много лет стоит.

- Ледокол?

- Застрял во льдах. А вы разве не видите?

- Я?!.. Нет, - судорожно выдохнул Ион.

- Плохо, - сказала женщина равнодушно и стала разглядывать вершину горы, куда ее сестра уже затаскивала ящик.

Внезапно та поскользнулась и упала навзничь. Тяжелый ящик вырвался из ее крепких рук и помчался вниз.

- Крыса!!! – заорала женщина, срывая с головы шапку, - Крыса!!!

- Кто? – вздрогнул Ион. – Где?

- Иди в свой ледокол, привидение, не мешай! – орала женщина, широко расставляя ноги и распахнув руки, приготовляясь, как вратарь, ловить летящий с вершины ящик.

- Вот, давай, давай, чучело! – орала она басом сестре. – Чучело накручено! Научили вас на свою голову! Яму вырыть некому! Вот, давай!

Ион почему-то вдруг успокоился. Он даже не стал дожидаться момента, когда женщина поймает или не поймает летящий с высоты ящик с половиной человека. И даже не задумался о том, что перламутровый ящик может сбить его с ног или даже убить. Он круто развернулся и пошел вниз к ледоколу, приговаривая:

- Вот уж нет… Дудки… Не тут-то было… Уж кто-нибудь-то выроет яму и без меня. Тем более, что лопаты нет и меня не просили.

Глава 9 Лавр Петрович