Тени Массиафа

Арсений Чудъ "Тени Массиафа"

"Сестра золотых грёз открой нам пути..."

Гравировка, астролябия (II в. н. э.), из фондов Британского музея

Мы с трудом нашли ту деревню. Она была слишком мала, чтобы удостоится чести быть на географических картах, горы надёжно прятали её от чужих глаз, а пастухи и провожатые, которые водили альпинистов, в ответ на наши расспросы упрямо делали вид, что нас не понимают, хотя за минуту до этого предлагали свои услуги на вполне сносном пиджн инглише.

Но всё же мы смогли подкупить одного местного. Халат его был до неприличия дыряв - даже по меркам царящей вокруг беспросветной бедности. И только этот несчастный согласился указать нам путь за цену выше белых вершин, что нас окружали. После, зажав в кулаке истёртые монеты, он, воровато озираясь, бросился бежать. Я уже не припомню его лица, но в память мою навечно врезался блеск его глаз, подёрнутых маслянистой паволокой и илистой безнадёжностью.

Так мы обнаружили скопище медно-рыжих хибар, приютившихся в низине у самого подножия гор. Глиняные и неказистые, они жались меж собой и врастали в терракотовые скалы, и каменные уступы нависали над их наклонными крышами, точно крылья стервятников над сухими трупами. Наверное, они и сейчас стоят там, выгорая под неторопливым солнцем.

Навстречу нам никто не вышел. Ни облезлые собаки, ни галдящие босоногие дети, обычно требующие с чужестранцев законную плату за вторжение в их владения. И мы медленно, без разрешения поднялись по тесным пустынным улочкам к колодцу-кудуку, одиноко торчащему из земли в самом центре кишлака.

Там, прислонившись спиной к грубой неровной кладке, он и сидел - увядший и иссохший, погруженный в знойное забытье - отшельник, беглец или отверженный. Словно собранная из жердей, его фигура с головы до пят покрылась слоем пыльной пудры. Куфия его была сера, а туника, края которой неспешно колыхал ленивый ветер, превратилась в грязное рубище.

Рядом с ним валялась вывернутая джава – так в тех краях называли холщовые котомки, и растянулась белая кобра – которая, когда мы приблизились, оказалась всего лишь кривой тёртой палкой.

Приметив нас, незнакомец медленно поднял голову,разлепил слабые веки и взглянул на нас с неприязнью, а затем, собравшись с силами, облизнул потрескавшиеся губы и прохрипел набор низких гортанных звуков.

Я вгляделся в его обветренное смуглое лицо, осмотрел ссадины и царапины на почерневших ступнях и руках - хвала всевышнему, следов проказы не было, но зато средь морщин я отметил множество давних мелких шрамов - они говорили о многом.

- Умоляет дать ему воды и… поесть, - произнесла мисс Эмили Картер, наша переводчица. - Просит...

- Скажи ему, что он получит еду, если поможет нам, - нетерпеливо перебил майор Джонатан Блейк, скидывая с плеча короткоствольный карабин. - Переведи - пусть рассчитывает на хорошую плату за свои услуги, но, если попытается нас обмануть, получит пулю в переносицу. Я весьма метко стреляю.

Не дожидаясь ответа, я снял с плеча круглую флягу и, присев на корточки, отдал страждущему, тот вцепился в неё худыми пальцами и принялся жадно пить, расплёскивая воду из трясущихся губ.

- Доктор, вы как всегда торопитесь, - скривился майор, оперев своё грузное тело на ствол карабина. - Нужно было ещё с ним поработать.

В конце концов, утолившись, человек оторвался от фляги и зло уставился на майора.

- Ну, ну...приятель. Не нервничай. Я уверен - мы с тобой ещё подружимся, - усмехнулся майор, поймав его колючий взгляд.

Эмили быстро затараторила, человек удивлённо повернулся к ней и, когда она кончила фразу, что-то уверенно и кратко произнёс.

- Он согласен, - перевела Эмили. - Он знает, зачем мы пришли.

- О, да у нас тут выискался мистер всезнайка, - съязвил майор.

- Джонатан, я прошу вас... оставьте вашу имперскую заносчивость, - огрызнулся уже я - Мы здесь ни за тем, чтобы упражняться в остроумии или ссорится с местными... Эмили, скажите ему, что мы покормим его и дадим немного денег, не взирая на его прошлое. Я прошу вас подчеркнуть, что нас совершенно не интересует - кто он и откуда, и какие грехи за ним водятся.

- Да, да, моя дорогая, и обязательно напомни этому джентльмену про то, что я попадаю промеж глаз архару с двадцати ярдов, - снова не сдержался майор.

Человек горько усмехнулся – стало быть, уловил, о чём мы говорили.

Мы представились по очереди. Он внимательно водил взглядом и после каждого услышанного имени дёргал к низу свой подбородок. Потом он назвался сам и опять кивнул. Из закрученной фразы, которую он изволил прошипеть на манер какого проклятия, я разобрал лишь - Абдулла - так мы его и называли. И он всегда потом хитро щерился, заслышав своё имя.

- Абдулла... Массиаф... - чётко произнёс я. - Скажите ему, Эмили, что мы ищем старую крепость... Старую крепость.... Массиаф... Стрый замок... Тот, что много веков стоит на скале. Он знает, о чём я говорю?

Эмили быстро заговорила. Он слушал, не перебивая, его лицо оставалось неподвижным, но в его взгляде мелькало что-то недоброе - то ли страх, то ли скорее - предвкушение. Затем он ответил – почти шёпотом, так резко разнившемся с мягким голосом Эмили.

- Он знает дорогу, - перевела Эмили. - Но предупреждает: туда нельзя идти. Там живёт зло. Там живёт... - она запнулась, как будто не могла подобрать нужное слово. - Там живёт то, что нельзя тревожить.

- Зло? - фыркнул майор, поглаживая ствол своего карабина. - Скажи ему, что мы уже видели зло. И оно не выдержало встречи с достопочтенным сэром Барнетом.

Абдулла скосился на майора – дескать, тот был ребёнком, играющим со скорпионом. Затем опять что-то пробормотал, и Эмили, чуть помедлив, сказала:

- Наше оружие бесполезно. Там, в замке, живёт нечто, что не боится стали и пуль. Оно... оно старше, чем горы... Оно старше, чем сама смерть.

Он не шутил. И не пытался нас запугать дедовскими побасенками. Я чувствовал это. Я смотрел на Абдуллу, на его израненное судьбою лицо, на его тёмные глаза, похожие на два затерянных горных озера, воды которых были отравлены грязевыми селями, и понимал, что он не врёт, он не мог врать. Он верил в каждое своё слово.

- Спросите его, - сказал я, стараясь держать спокойный тон, - почему он боится. Он что-то видел?

Эмили перевела, и Абдулла заговорил, на этот раз долго и опять шёпотом - хотя кто ещё мог его услышать в этой пустой деревне, и по мере того как Эмили передавала его слова, воздух вокруг сгущался.

- Много зим назад, он был пастухом. Он вёл овец в горы, и одна из них отбилась. Он пошёл её искать, заблудился и нашёл её у подножия скалы, на которой стоит крепость. Он хотел вернуться, но... — Эмили запнулась, её голос дрогнул. — Но он услышал голос. Голос, который звал его. Он не мог сопротивляться. Он пошёл на этот зов, и... он увидел его.

- Кого? - спросил я, пусть даже и зная ответ.

- Старца Горы, - тихо вымолвила Эмили. - Он говорит, что это был не человек. Это было... что-то другое. Оно манило, обещало ему силу, знания, богатство. Но когда он отказался, оно... оно забрало его семью. Его жену, детей... всех, кого он любил.

Абдулла замолчал, его глаза были полны слёз. Он уронил голову, сжал кулаки и задрожал сильнее, чем в приступе лихорадки.

- Он говорит, что с тех пор живёт здесь, в этой покинутой деревне и не может уйти. Оно не отпускает его. Оно... оно внутри него. - Эмили замолчала, её лицо побледнело. - Доктор, я... я не думаю, что нам стоит идти туда.

- Мы должны, - произнёс я уверенно. - Мы пришли сюда не для того, чтобы повернуть назад.

Майор хмыкнул, но ничего не сказал. Он посмотрел на Абдуллу с таким выражением, будто тот был не человек, а живой мертвец.

- Спросите его, - бросил я, - знает ли он, как попасть в крепость.

Абдулла поднял на меня свои бездонные мокрые глаза и выдавил из себя какие-то жалобные стоны. Эмили перевела:

- Он знает дорогу. Он отведёт.

Я кивнул:

- Он получит то, что хочет. Но он должен отвести нас туда… сейчас.

Эмили перевела, а мы перекинулись с майором твёрдыми взглядами. Отступать никто не собирался.

Мы накормили Абдуллу вяленым мясом и галетами, после дали ему плитку шоколада. Он ел жадно, запивая водой и обтирая губы грязным рукавом. Потом он поднялся, его движения были боязливыми - было видно, что каждое усилие даётся ему с трудом. Майор швырнул ему худые армейские ботинки. Абдулла натянул их на свои распухшие ноги, подобрал кривой посох, и, опираясь на него, повёл нас в горы - сперва по тесным улочкам, которые становились всё уже и уже, а затем, когда деревня закончилась, по старой дороге.

Мы уходили всё выше и выше. С каждым нашим шагом темнел и набирал вес небосвод. С дальних вершин налетел ветер, он норовил сбить с ног. Редкие, корявые деревца уступили место чахлому кустарнику – тот кое-как ещё умудрялся цепляться за острые камни и голые скалы, торчащие из тела земли, подобно обглоданным костям древнего гиганта.

Абдулла шёл первым. Двигался он неспешно, но уверенно – значит, знал на тропе каждый поворот и каждый выступ. Посох его глухо стучал по скользящим и режущим подошвы каменным обломкам, и этот однообразный постук был для нас единственным ориентиром в том призрачном пространстве - ибо фигура Абдуллы, сгорбленная и измождённая, почти не виделась в сыром тумане, который поглотил нас.

- Долго ещё? - громко пробурчал Джонатан.

- Говорит, что уже недалеко, - отозвалась Эмили. - Но... он предупреждает. Когда мы подойдём ближе, мы услышим голос. Мы не должны слушать его. Мы не должны... повиноваться.

Когда мы достигли вершины, тучи раздвинулись и обнажилось нежаркое солнце. Туман рассеялся. Окрестности окатились сотнями оттенков зелёного и голубого.

И нам открылся замок Массиаф.

Вечный непокорённый великан.

Он вырастал из тверди скал уродливым сталагмитом, что тянулся выше заснеженных вершин. Окна замка, острые и пустые, взирали на нас с безразличным ожиданием. Стены, огромные и тусклые, сложенные из благородного когда-то тёмного камня, теперь истрескались и посерели от наростов гнилого мха. А дозорные башни, кривясь, кутались в облака и царапали небеса своими зубцами и шпилями, походившими на когти стервятников.

Мы стояли и не дышали. Крепость терпеливо молчала в ответ.

- Боже, - проронила Эмили, её голос дрожал. - Это... это невозможно.

Я не мог с ней не согласиться. Крепость перед нами представлялась иллюзией, миражом, обманом - чем угодно, но только нереальным, потусторонним, вырванным из другой чуждой реальности, чем-то не должным находиться в мире людей. И нам думалось, что она возвышалась здесь всегда, ещё до великого потопа, с самого начала времён.

Я вынул потрёпанный путевой блокнот и бегло набросал эскиз огрызком карандаша.

Абдулла медленно повернулся. Его лицо, до этого такое неподвижное и сухое, теперь перемежалось истеричными гримасами. Он что-то залепетал, и Эмили перевела, осторожно подбирая слова:

- Он заклинает нас быть осторожными. Замок... он жив. Он чувствует нас.

Я посмотрел на блёклые стены, и в ту секунду мне показалось, что камни вздрогнули и затрепыхались - так плещется под порывами ветра парус, рвущийся от натуги суровых канатов. Хотя возможно - это моё воображение лишь на миг оживило эти стены, приняв игру света и тени за иллюзию движения.

- Мы должны идти, - произнёс я, стараясь скрыть волнение в голосе. - Мы не можем остановиться.

Майор одобрительно кивнул, его лицо стало напряжённым. Эмили, напротив, выглядела спокойной, но я знал, что это лишь маска - она вцепилась в край моей шерстяной куртки так сильно, что костяшки её пальцев побелели.

Дорога к замку была разрушена. Нам пришлось карабкаться наверх по уклону из вывернутых камней, как ящерицам. Тень замка наплывала на нас, и с каждым метром его громада становилась всё больше и неизбежнее.

Сделались несвежими порывы ветра. Воздух резко загустел, протух и сырая свежесть гор превратилась в гнилое дыхание прокаженного.

А потом ветер принёс с собой шёпот…

- Не слушайте его, - взмолился Абдулла, закрывая уши руками. Эмили молчала, но я понимал, что говорит наш проводник: - Не слушайте...

Но я уже слышал. Голос, тихий и настойчивый, звал меня, обещал все богатства мира сего и даже то, о чём я не смел мечтать - дар видеть сквозь время, играться умами людей... если стану его слугой. И я знал, что рано или поздно отвечу.

Абдулла выронил посох, ноги его подкосились, он рухнул на землю и ужом извился в судорогах. Майор лишь брезгливо покосился на него. Спокойно, почти механически, он, не сказав ни слова, взял карабин наизготовку и широким, уверенным шагом двинулся дальше. Эмили замерла на месте, её глаза были широко раскрыты. Я резко встряхнул её, схватил за руку и потащил за собой.

Ворота замка неизвестной силой разворотило настежь, и теперь створки покоробленными осенними листами висели на остатках петель. Оглядываясь, мы вошли в замок, и нас обдал лёгкий, ледяной вздох.

- Это место... оно дышит, - проронила Эмили. Её голос дрожал.

Ей ответил отчаянный вой за нашими спинами - Абдулла, бедный проводник наш, в агонии слал проклятия в даль пустых ущелий. Его истошные вопли, умноженные горным эхом, становились всё тише и тише, а потом и вовсе затихли. Майор, не оборачиваясь, перекрестился.

Впереди нас ждал сумрак. Где лишь немногие лучики света пробивались сквозь мозаичные витражи на закоптелых стрельчатых окнах - дробясь, они радужно бликовали и радовали нам путь, играясь на изящной вязи на стенах - столь ветхой, что никто из ныне живущих не взялся бы её прочесть.

- Подчинись... Прими мою волю... И ты познаешь… - без остановки грохотало в моей голове. По напряженному выражению лиц Эмили и майора я понимал - насколько им тоже нелегко.

Борясь с этим голосом и страхом, мы шли дальше, вторгаясь в огромные, как мир, и пустые, как прошлое многих людей, пространства. И боялись мы лишь остановиться - даже на миг, на секунду засомневаться, дать слабину и тогда уже навек остаться узниками этого страшного места.

Мы заходили в залы и покои - преисполненные порядком и хаосом, заваленные крошевом и кусками лепнины с потолков, подтопленные мутной жижей и сверх всякой меры забитые плодами неудержимого пагубного стяжания, богатого на сундуки с динариями, украшениями и истлевшим тряпьём.

Мы проходили по долгим коридорам, где рядами вдоль стен были расставлены дорогие доспехи, покрытые тонкими насечками сложных узоров, а под потолком висели гербы и шёлковые флаги, обрамлённые золотой бахромой. Поддавшись странному порыву, я провёл рукой по одному старинному выпуклому щиту. Пыль осыпалась и обнажился без следов ржавчины гладкий металл, который всё ещё хранил на себе лик крылатого льва.

Мы открывали усыпальницы, где стояли саркофаги, покрытые мраморными плитами – на коих возлежали статуи атлантов из легенд про Атлантиду. Их лица хранили смиренное спокойствие, а вдоль окаменевших мускулистых тел покоились великие прямые мечи. Казалось странным, что нигде больше в замке мы не натыкались ни на человеческие кости, ни на черепа, ни на иные останки живых существ, кроме чучел диких животных.

Мы посещали арсеналы, до потолков заполненные оружием. Оружием самого разного свойства - колющим, режущим, калечащим и метающим погибель. Алебарды и шестоперы - веерами своих лезвий походившие на крылья драконов; копья c волнистыми лепестками наконечников; сабли - острые, как ноготки наложниц, и точные, как скальпель хирурга; язвительные секиры; кривые тесаки и стройные стилеты; высокородные ятаганы и широкие клинки, горящие холодным отсветом, каким вспыхивают квазары в далёком космосе - оружие было повсюду, лежало в ящиках и свисало со стен, было ставлено в аккуратные пирамиды и свалено в небрежные кучи и как попало разбросано по полу.

- Красивая штука, - сказал майор за моей спиной.

Я обернулся. Он вертел в руках мушкет с прикладом благородного красного дерева, обёрнутым серебром. Такие фузели принадлежали не солдатам, а королям - замо́к был исписан латынью, а ствол, оканчивающийся воронкой, обвивался резным змием, точно лозой винограда.

- … Только бесполезная. Выстрелить из неё уже не получится, - продолжил майор.

- Почему? - удивилась Эмили.

- Потому что это символ, - ответил он, вздохнув. - И не для того, чтобы убивать. Всё это здесь - чтобы напоминать… Или украшать стены. Слишком безупречно, слишком красиво.

Я пожал плечами. Эмили подняла с затёртого паркета тончайшую шпагу.

И ещё были палаты, щедро декорированные картинами и гобеленами. В тысячах нитей на них танцевали пеликаны и распускались павлины, и охотники на прекрасных скакунах прокалывали пиками крокодилов. И в сотнях красок орды звероящеров, чьи морды прикрывали прозрачные круглые шлемы, накатывали на шеренги воинов в доспехах, видом своим не принадлежавших ни к одной известной мне эпохе. Они вели войну в ином измерении – времени или пространства - пыхая из труб огненными стрелами и извергая из странных пистолей смертоносные лучи, которыми резали и калечили друг друга.

Немалым изумлением я встретил также изображения прямоходящих рептилий, не иначе сошедших со страниц хроник доисторической земли, когда наш мир был моложе и диче. Но едва я оторвал взгляд от этих древних существ, моё внимание привлекло нечто иное - то, что соединяло прошлое и настоящее в единую линию.

С одной безмерной фрески сурово взирал на нас очень высокий человек в очень красивой мантии цвета увядших чайных роз. Он стоял на фоне горящего города, вскинув руку во властном жесте, а вокруг корчились трупы. Лицо его полностью скрывал просторный капюшон. Но я знал наверняка - кто это. Проклятый мукой всевластия. Вечный призрак. Неприкаянный. Старец Горы…

Путь наш завершился во внутреннем храме, чьи своды терялись в арочных переплетениях под гигантским полым куполом. На мозаичный пол с потолка, сквозь трещины падали тусклые косые лучи, и в этих столбах света мириадами звёзд кружилась вековая пыль.

Мы встали у алтаря. По его пепельным граням разбегались золотистые жилы, и поверх гранита, очень искусно, в сложный узор этих сияющих молний были резаны руны и пентакли. На алтаре, среди свечных огарков, забыты были многие ценные когда-то предметы: астролябия, тронутая зеленоватым налётом патины, позолоченные маски, наподобие тех, что носят богачи во время венецианского карнавала, кубки и винные чаши, разбитые песочные часы и сутулые фолианты - коснись их, и жёлтые страницы сделаются трухой.

- Мы пришли, - произнёс я, и слова мои каплями воды в океане растворились в тиши зала - так растворяются судьбы в неукротимом потоке жизни.

Я достал облезлые кожаные ножны. Из них торчала костяная рукоять – белоснежная и убористо покрытая вязью. Взявшись за неё, я почувствовал на ладони словно раскалённое железо.

Эмили сжала руки в кулаки, её пальцы дрожали. Майор, как всегда, старался не выдавать своего волнения, но я видел, как его взгляд скользил по стенам - он искал пути назад, которых уже не существовало.

Я выпустил из ножен кинжал с коротким, зеркальным лезвием, формой своей кованым в полумесяц.

- Эмили, - сказал я, и мой голос звучал чужим, будто он принадлежал кому-то другому. - Дай мне руку.

Она посмотрела на меня, её глаза были полны страха, но она покорно протянула мне свою ладонь. Я развернул её. Кончик кинжала легко коснулся нежной кожи, выступила кровь, яркая, алая, и её капли окропили клинок.

И тут же изогнутое лезвие запульсировало трепетным огнём, как будто сама сила жизни непостижимым образом потекла по его стальным артериям, заставляя кинжал пробудиться во имя исполнения замысла высшего проведения. Сила эта проистекала из самого центра мироздания. Осознавал ли я это тогда?

Майор одобрительно кивнул, но смотрел он на меня с состраданием. Его губы беззвучно зашевелились. Он зашептал про себя молитву - просил, верно, высшие силы помочь муравью забраться на ствол дерева, дабы он узрел, насколько велик лес вокруг.

И ещё во взгляде майора была зависть – ибо перст судьбы указал не на него.

Я сильно сжал рукоять и ощутил, что это не я держу в своей руке бездушное орудие, а живой поводырь тянет меня навстречу своему предназначению.

- Бессмертие рождает слава или тщеславие, - сказал я и пошёл к двери из серебряного металла, которая высилась в дальнем конце храма.

Во всю свою громаду эта дверь была усыпана цветными осколками - цена этих драгоценных камней с лихвой покрыла бы кормление множества голодающих, но спасение голодающих всегда, увы, находится в руках самих голодающих. Распахнув её, я ступил в следующий зал, который был гораздо больше и темнее прочих – и если своды предыдущего храма с алтарём были просторны, то здесь они тянулись за самые границы вселенной.

И венчали те своды отнюдь не бездушный хлам.

Пустой давящей короной они накрывали бесформенную чёрную фигуру, сотканную из клубов угольного дыма. Фигуру жуткую. Зловещую. Довлеющую. Её очертания заметно зыбились, но не по воле ветра, нет – форма фигуры постоянно менялась от силуэта человека до неясного образа - то растекаясь чернильным пятном, то вновь собираясь в оловянный оплавок, навроде мутного неустойчивого морока.

Эта фигура вытягивалась в центре зала, как бы восседая на обсидиановом троне, по пьедесталу которого изящной резьбой расползались разные твари: полулюди-полузвери, химеры и грифоны, а также в большем числе драконы с разинутыми пастями. Вокруг трона стояли мраморные статуи. Столетиями эти колоссы воздавали обет порождению тёмных миров, опустив в смирении свои суровые лица и сложив в покорности руки.

— Вними же мне, и мир будет у твоих ног, — возвестил Старец Горы, ибо это был он.

И в гласе его тысячи голосов слились в один мощный гул, и стали громче раскатов камнепада, как рыдания тысяч труб, как звон тысяч колоколов, как рычание тысяч псов. И я уже не мог разобрать – слышу ли я этот рёв в голове или же он грохочет в зале, как сошедшая с гор лавина, отражаясь от каменных стен глухим эхом.

– Скажи у тебя есть мечты? - вопросил могучий бас - Я их исполню… Я не умею быть скупым… Хотя о чём ты можешь мечтать? Разве дано тебе обозреть бесконечность миров и красоту угасающих звёзд? Разве дано тебе услышать песнь солнечного ветра? Разве можешь ты почувствовать одиночество звёздных странников? И постигнуть красоту гибели новых вселенных?

- Я не боюсь тебя. Ибо все твои знания - это порождения чёрной воли. - сказал я, и изо всех сил зажал обжигающую рукоять кинжала. Мой голос звучал твёрдо - мне выпало испытать то, о чём не мечтают даже боги. - Ты узрел лишь малую толику того, к чему тебе позволили прикоснуться. Ты испил из источника, который отравлен страшным ядом всезнания, и ты хочешь отравить им и меня… Я пришёл, чтобы низвергнуть тебя, и я уже не отступлю.

Старец Горы рассмеялся, и его смех прокатился по залу гулом далёкого грома, заставляя стены дрожать.

- Так значит, ты не хочешь быть рабом, - исторгся величавый глас. - Ты решил тягаться со мной. Наконец-то кто-то из смертных бросил мне вызов. Как долго я ждал этого… Хотя до тебя был потешный колдун, который всё бормотал свои никчёмные заклинания. И жрец, который притащил с собой рабынь, чтобы принести мне жертву… Их кости давно истлели и превратились в пыль. И вот теперь ты…

Я почувствовал, как тьма обхватывает меня, пытается поглотить, но я не дрогнул.

Лезвие кинжала полыхнуло закатным багрянцем – внутри заволновалась быстрая изумрудная лазурь, сталь запела, и по клинку расползлась густая червлёная канифоль, кипящая и напряжённая.

- Ничтожество, ты не сможешь победить меня... Меня несущего бремя вечной жизни. - грохотал Старец Горы. - Ибо я есть вечность.

Но я знал, что должен попытаться. И тогда я бросился вперед - щепка ниспадающая в пучину водопада.

Старец Горы поднялся с трона столпом кипящего чёрного дыма. Его силуэт затрепетал и расплавился тёмными потоками, вырастая гигантским воином и ниспадая тут же в субстанцию, невозможную для описания человеческим языком.

Мрак сомкнулся, поглощая последние проблески света, затягивая в чёрную дыру цвета и звуки, оставляя только пустоту и бесконечный вой.

- Как же ты безрассуден, смертный, - выдохнул Старец Горы. - Но смелость не спасает безумцев.

Он двинулся на меня. Его глаза - нет, даже не глаза, а два смоляных факела горели холодным багровым огнём и жгли меня изнутри. В его руках то появлялся огромный меч, который был чернее ночи без звёзд, то топор, чье лезвие напоминало крыло ворона или измохренный веер. Атаковал он с бешенной скоростью, выпадами нечеловеческой ярости и ударами изощрённой точности. Я с трудом успевал уворачиваться, но некоторые из них всё же касались меня. Меч рассек запястье, топор врезался в плечо, раны получились глубокие, забила кровь, и я почувствовал, как холод проникает в моё тело.

Израненный и обессиленный, я отступал. Лезвие кинжала обволокло чёрной палитрой.

Среди каменных фигур возникли и забесновались стройные тени. Они метались по залу, на ходу принимая фантомные очертания стражей замка - ассасинов. Их силуэты кружили вокруг, их движения были быстрыми и резкими - злые силы, заточённые в стенах замках, пробудились и набирали силу.

- Ты всего лишь ещё один жалкий смертный, - гремел Старец Горы. - И твой род окончится на тебе.

В изнеможении я присел на одно колено. Кровь стекала по моим рукам, но я не отпускал кинжал. Старец Горы смеялся, неистово и грозно. Он поднял свой призрачный меч в желании нанести последний удар.

- Воины, - произнёс я, поднимая голову. - Этот кинжал... он принадлежал тому, кто был низвергнут в пучину тьмы и обманом приговорён к вечной погибели. Его дух не находит спасения... Он заточен в сталь. Он здесь... он жаждет возмездия.

Я вознёс кинжал над головой, его лезвие теперь горело огнём вулканической лавы, и я ощутил, как тёмная энергия, которая окружала нас, начинает собираться вокруг меня. Время замедлилось, круговорот теней остановился, они замерли в беззвучном ожидании.

- Отомстите же за смерть вашего брата, - сказал я на забытом диалекте кочевников Аравийской пустыни, и мой голос звучал, не как мольба, а как властный приказ. – Заклинаю, отомстите же за его муки.

И тени вняли. С диким воем они бросились на Старца Горы. Как шторм, как ураган немыслимой силы обрушились они на него и ревущим хороводом слились в одну воронку смерча, которая разбухала и росла, пока не затопила весь зал. Воздух раскалился и, казалось, вот-вот вспыхнет. Старец горы заревел страшно и протяжно - так ревёт дикое животное запертое в клетку, лишённое свободы и отчаянно рвущее зубами стальные прутья в порыве изменить неизбывное. И стало уже не разобрать – взывает ли он о прощении, или хочет ещё затащить новые души в саму преисподнюю. И тени ни на секунду не останавливали своего яростного первобытного танца смерти. И тёмное облако, скрученное в водоворот, принялось медленно и неумолимо распадаться – пока мириады пепельных песчинок не рассеились на мраморный пол и не исчезли, как будто их никогда и не было.

Старец Горы извергнулся. Голос его больше не гремел, и в зале воцарилась тишина.

Я обессилено склонил голову. По моим рукам стекала кровь, но я знал, что мы победили.

В зал вбежал майор и лёгкой поступью влетела Эмили. Майор подхватил меня, в его глазах я увидел знакомое, свойственное ему упоение хождением по краю.

- Кровь невинной девы и дамасская сталь... - прошептал я, прежде чем потерять сознание…

Очнулся я в сумерках, ощущая мягкие волны тепла и нестерпимую боль по всему телу. Понять, где нахожусь, я не мог - голова моя была тяжёлой, налитой свинцом, но постепенно сознание начало возвращаться. Голоса, доносившиеся рядом, были знакомыми.

- Он приходит в себя, - услышал я голос Эмили. Она склонилась надо мной. Её лицо было усталым. Она с облегчением вздохнула. - Вы слышите меня?

Я кивнул, хотя даже это движение вызвало волну боли. Мои раны были перевязаны - я чувствовал ткань бинтов.

- Ты справился, - Над моей головой нависла румяная физиономия майора. От него веяло гордостью и десятилетним виски. - Всё будет хорошо.

Я попытался приподняться, но майор мягко сдержал меня, положив руку на моё плечо.

- Не торопись, - сказал он. - Ты потерял много крови.

Я смог повернуть голову. Мы были в небольшой хижине, стены которой были слажены из толстых прутьев. В углу горел костёр. Языки пламени отбрасывая тени, как в пещере. Тут же возился Абдулла. Он что-то бормотал себе под нос и, подкидывая в огонь сухие веточки, помешивал в котелке бурлящую воду.

- Где… где джамбия? - спросил я, мой голос был хриплым и слабым.

Лицо майора сделалось серьёзным.

- Не волнуйся, - сказал он, доставая кусок мешковины. - Он здесь.

Майор протянул мне кинжал. На широком лезвии, как в кривом зеркале, искажались языки пламени, сталь была холодной, но я всё же почувствовал в её глубине незримые эманации. Я снова закрыл глаза, усталость накрыла меня.

Мы покинули Массиаф, но тени последовали за нами. Я чувствую их присутствие. И, когда лунная парата наливается гранатовым соком, на рукояти кинжала из забвения всплывают и перламутровым светом переливаются слова древнего пророчества:

О, великий визирь

Отец всех городов

Даруй мне право спасти

Твою дочь от оков…

Дай мне силу и свет

Дай мне радость борьбы

Дай мне чашу испить

Из рук янтарной судьбы…

С Эмили мы встретились на приёме в Британском музее. Строгое вечернее платье выгодно подчёркивало её фигуру, волосы были модно уложены - она совсем не походила на ту девчонку в тяжёлых ботинках и брюках цвета хаки, которая бродила по горам всего лишь пару месяцев назад.

Я подошёл к ней и взял за локоть. Она обернулась и улыбнулась.

- Эмили, как дела? – бесцеремонно поприветствовал я её.

- Хорошо... Смотрю, ты уже полностью поправился. Я рада. - сказала она.

- Пустяки, не беспокойся, - отшутился я.

- А как там наш бравый майор… - спросила она.

- Укатил в Африку, охотится на слонов. И жрецов культа Ву-ду. Ты же знаешь - от старости он не умрёт.

Она засмеялась.

- Мило здесь. Папирусы, фараоны... - попытался я сострить. Но она вдруг перебила меня:

- Я всё хотела тебе сказать, да подходящего случая не было...

- Что-то серьёзное, - забеспокоился я.

- Не в этом дело. Послушай, - проронила она. - Ты помнишь как звали того араба?...

Я почему-то сразу понял - о ком она говорит.

- …Абдулла. - произнёс я.

- Да, верно… Абдулла. - задумчиво выговорила она. - Только это ещё не всё. Полностью его имя, если перевести дословно, звучало так... Высокочтимый Абдулла… Хозяин Слуги Тьмы.

"