Тени Новоархейска: Первородная

- Счета за электричество, телефон, оплата коммунальных услуг, - медленно перечисляла Глаша, то и дело поглядывая на меня с гаденькой ухмылкой. – Установка счётчиков, снимем квартиру недорого, славянская семья, чистоту гарантируем…

- Перестань, - наконец не выдержал я, делая вид, будто вот-вот привстану. – Просто скажи, есть извещение или нет.

- Районная газета «Наш двор – наш выбор», - младшая сестра продолжила перебирать вытащенные из почтового ящика бумажки. – Хочешь почитать? Если очень повезёт, то там попадётся кроссворд или пара-тройка анекдотов столетней давности.

- Просто. Скажи, - выдохнул я, сжимая руку в кулак.

- Волшебное слово, Игнаша, волшебное слово, – вновь ухмылка, только на этот раз – ядовитая.

- Пожалуйста, отдай извещение, - протянутая к сестре рука едва заметно подрагивала от злости.

Она снова помедлила, в задумчивости закатывая ярко-синие, почти что васильковые глаза к потолку и накручивая светлую кудряшку на палец. Наверняка просчитывала всевозможные способы унижений, но не найдя подходящих, «смилостивилась».

- Цени мою доброту, - шлёпнув на неподвижные колени два почтовых квитка, Глаша вышла в коридор. – Только учти: я за ними не пойду.

Теперь уже пришёл мой черёд прибегать к крайним средствам. Засунув руку в нагрудный карман, я достал телефон и провёл пальцем по сенсорному экрану. Тот послушно засветился синим, а после дополнительного тычка ещё и зазвучал.

«Глаша, Игнаша, привет!» нарочито бодрый голос мамы разнёсся по комнате. «Как вы там? Наша командировка затягивается, так что вернёмся через месяц, а то и через два. Впрочем, вы уже большие, не пропадёте. Деньги вышлем, как обычно».

«Надеюсь, ты там не обижаешь брата, Глаша», зазвучал низкий отцовский голос. «Ему и так от жизни досталось. Следи, чтобы у него всё было в достатке. Ни одна домработница не заменит родную кровь. И если я узнаю, что ты посмела его игнорировать…»

Многозначительная пауза, призванная ввергнуть нерадивую сестрицу в состояние страха или близкое к тому.

Взлетевший к безупречной формы губам тюбик помады замер в ожидании продолжения.

«Кредитку заблокирую».

На меня устремляется полный ненависти взгляд, но цель достигнута. Брезгливо взяв двумя пальчиками извещения, сестра отправляет их в кожаную сумочку от известного бренда.

- Дрянь ты, Игнаша, - незаслуженно злые слова легко слетают с так и не накрашенных губ. – Как есть дрянь. Я тебе, что, посыльная? Или тебе Интернет-магазинов с курьерской доставкой недостаточно?

Я неопределённо пожал плечами и, развернувшись, уставился в окно. Цель достигнута, можно и «отключаться».

Что там у нас во дворе? Детишки возятся? Отлично, понаблюдаем за детишками. И за въезжающими-выезжающими во двор машинами. И за любопытными пешеходами, так и норовящими заглянуть за окружающий территорию частного забор.

Вариантов – масса.

Хлопнувшая дверь возвестила об отбытии неуравновешенной сестрёнки. Снова разворачиваюсь, неловко задевая колесом тумбочку, отчего лежащая на ней книга с глухим стуком падает на пол. Обычный человек бы нагнулся и положил на место, но я…

Handicapped person.

Инвалид, если по-нашенски. Англикашки, конечно, здорово придумали, сгладив такое некрасивое, но чертовски правдивое слово. Вроде как в России тоже перенимают иностранный опыт. Тех же аутистов называют не аутистами, а «особенными».

Только вот если назвать собаку коровой, она всё равно мычать не станет.

А ведь когда-то я был «нормальным». Ходил в школу, на переменах пинал мяч и мечтал о том, как однажды попаду в сборную России по футболу. Такие вот нехитрые пацанские мечты.

Придерживаясь за вбитый в стену поручень, я покатил на балкон, где меня уже дожидалась полупустая пачка сигарет. Воспоминания о «прошлой» жизни вызывали уныние и лишь обостряли чувство собственной неполноценности.

Однако без них было бы куда херовее, если начистоту.

Когда-то я мог ходить, но не ценил этого. Когда-то мог свободно наклониться и поднять ту же книгу. Когда-то за один прыжок перемахивал через забор, не порвав джинсы.

Иногда я просыпался посреди ночи, счастливым и окрылённым, после чего неизменно пытался встать. И также неизменно оказывался на полу, беспомощный и запутавшийся в одеяле.

Две палки, некогда служившие мне ногами, были мертвы. Можно было сколько угодно уповать на чудо или животворящие иконы, к которым меня не раз возила религиозно настроенная мама, но пали оставались палками.

Нанятые отцом врачи тоже были настроены скептически. Всё, что можно заштопать – заштопали, но что-то там отказывалось работать как положено и поддерживать тело в вертикальном положении.

Постепенно я и сам понял, что мне никогда не встать на ноги. Во снах – пожалуйста, но не в реальности. Только вот и в них я всё чаще видел себя в коляске и всё реже – идущим.

Дурацкое инвалидное кресло казалось естественным продолжением туловища, а четыре колеса – ничтожной заменой утраченному. Помнится, я первое время отказывался в него садиться. Всё верил в то, что в один прекрасный день встану и пойду.

Наивный дурак.

Закурив, я взял с подоконника альбом с детскими фотографиями и принялся неспешно его пролистывать. Не из сентиментальности, о нет. Просто чтоб напомнить себе, что когда-то всё было иначе.

Я невольно улыбнулся, вспомнив нашу перепалку с мамой, утверждавшей, что фотоальбомы – прошлый век и вся порядочная молодёжь хранит фотки в Сети.

«Пофиг», отмахивался от её доводов я. «Мне хочется держать фотки в руках, вытаскивать, рассматривать, щупать, нюхать и – если уж очень припрёт – облизывать. Что мне с твоих электронок?»

«Да уж, монитор не пооблизываешь», согласилась мама и на следующий же день вручила мне кожаный альбом, с «избранными» фотографиями.

То есть теми, которые гарантированно не могли бы меня расстроить.

Например, все школьные фотографии, где я играл в футбол, ожидаемо оказались под запретом, равно как и многие другие, прыгающие-бегающие-активничающие.

Поэтому на «безопасных», прошедших жёсткую мамину цензуру фотографиях я, в основном, стоял. Или сидел. Или лежал.

А ещё – улыбался, ведь врачи сказали, что в моём положении отрицательные эмоции вредны и могут спровоцировать рецидив.

Мельком глянув на почти затянувшийся шрам на запястье и стряхнув пепел, отыскал любимую фотографию, где ещё здоровый я гордо сжимал в руках полученный нашей командой кубок за почётное второе место, занятое нашей футбольной командой.

Даже странно, что он прошёл мамин ценз, ведь напоминал о том, на что я больше не способен.

Отложив альбом и докурив сигарету, я выкатился обратно. Почта находилась в пятнадцати минутах ходьбы, а значит Глаша, сделав предельно недовольное выражение лица, вот-вот должна была вернуться.

Тук-ту-ту-ту-тук-тук-ту-тук.

Барабанная дробь условного сигнала вызвала лёгкую улыбку. Подкатившись к входной двери, переделанной под меня, как и всё остальное в доме, я «снялся» с охраны и провернул ключ в замке:

- Заваливайся, Серый.

Серый не стал упираться и жизнерадостно ввалился в коридор, помахивая двумя посылочками, заказанными на АлПресс. Его пышущее здоровьем лицо выражало крайнюю степень довольства.

- Хаюхай, братишка, - дружелюбно ткнув меня кулаком в плечо, он ринулся на кухню. – Пирожки пекли, что ли?

- Ага, с мясом, - закрыв за ним дверь, я проехал следом. – Угощайся, чё как не родной.

- Эт дело, - довольно кивнув, Серый стряхнул с себя куртку и потянулся за лежащим на блюде пирожком, но на полпути замер: - Слух, ты чего Глашке-ебанашке сделал? Она там прям ваще!

Он многозначительно покрутил пальцем у виска, после чего всё-таки цапнул пирожок и смачно зачавкал. Глядя на друга, я тоже почувствовал голод и, сглотнув слюну, ответил:

- Кто ж её разберёт.

- А, ну бывает, - Серый протянул мне половинку честно сожранного. – Ты эт… тоже угощайся. Твоя ж хата, ну!

Послушно закинув пирожок в рот, я широко улыбнулся другу. Всё-таки верно говорят: в компании и еда вкуснее кажется.