Тени прошлого

Удивительная штука воспоминания. Один звук, запах — и ты погружаешься прямиком в тот день и час, откуда оно пришло. Погружаешься не в детали момента, а именно в атмосферу, в чувства, которые ты тогда испытал. Запах пирогов бабули, любимая песня, которую горланил с кем-то в машине, рассвет на берегу моря, первый поцелуй и еще очень много всего. Хорошие воспоминания хранить легко, окунаться в них приятно. А вот что делать с тем прошлым, что ломает тебя изнутри, никто не говорит. Все говорят эту изъезженную фразу «Время лечит», но, господи, как же она раздражает — и совсем не соответствует действительности. Я, к сожалению, знаю это не понаслышке.

Мне десять лет. Папа учит меня плавать. Озеро за городом, вода холодная даже в июле. Я цепляюсь за его шею, очень боюсь его отпустить, ноги не достают дна, и мне страшно.

— Папа, держи меня вот так, а я буду плавать. — Он смеется в ответ на мою детскую наглость.

— Не отпускай меня, — шепчу я.

— Никогда.

Он врал. Я узнаю это уже через год. Но в тот момент, под тем самым солнцем, я верю. Потому что он — мой любимый папа. Он читает со мной книжки, шьет для кукол одежду, печет мне блинчики и возит на рыбалку в своей старенькой оранжевой машине. Но, правда, только в периоды, когда не в запое. Остальное время я провожу у бабушки.

Однажды, после очередного скандала с бабушкой, папа уезжает в соседний город на заработки, а я в последний момент вручаю ему нашу с ним фотографию — «чтобы не скучал в отъезде». Говорю это, и так тоскливо в груди, в горле ком.

Ровно через месяц, 20 октября, его найдут застрелившимся в съемной квартире. Снес себе полголовы выстрелом из ружья. Это был вторник. Как будто пообещал себе с понедельника начать новую жизнь, прожил его — и понял, что не справляется.

Говорят, была какая-то записка на обратной стороне того самого фото, записка, адресованная мне. Полиция ее так и не отдала.

Плач, завешанные зеркала, гробовозка, фотография в рамке с черной лентой — всё как в плохом кино. Я смотрю на его полку в шкафу, и к горлу подкатывает тошнота. Не верю и не понимаю, как он посмел меня оставить совсем одну.

Поминальный обед, много людей в доме. Стою в коридоре и смотрю на его ботинки. Они стоят у порога, как будто он просто вышел на минуту и сейчас вернется.

Он не возвращается.

Девять лет прошло. А я все еще смотрю на эти ботинки. Только теперь они в моей квартире. В Морригане. В городе, куда я переехала год назад. Здесь можно быть одной, и никто не спросит, почему я до сих пор храню бритву умершего человека.

Я закрываю дневник.

Кожаная обложка потерта на углах — я открываю его каждое утро. И каждое утро перечитываю последнюю запись, которую сделала в 11 лет. В конце дневника, в кармане обложки, я бережно храню открытку с папиным красивым почерком. Он прислал мне ее через две недели после отъезда. Там написано: «Доченька, у меня все хорошо, ты умничка, что получила пятерку по математике, я тобой горжусь. Скучаю по тебе и очень сильно люблю. Продолжай рисовать».

Я рисую. Карандашом, на полях дневника. Тени.

Папа весьма неплохо рисовал сам и учил этому меня — учил рисовать тени. «Свет уходит, а тень остается, — говорил он. — Это память о свете».

Я храню память. О нем. О его голосе. О его походке. О его глазах. О запахе его одеколона. О том, как он смеялся, когда я впервые встала на коньки и упала в сугроб.

Я храню. Потому что, если я перестану хранить — кто будет помнить, что он был? Бабушка? Он был для нее всегда нелюбимым сыном. Она не понимает. Она говорит: «Отпусти, Лиора. Он бы не хотел, чтобы ты так жила».

А я не могу, не умею, не хочу.

Потому что не готова потерять его во второй раз.