Тени Заката. Колонисты

Гулкий, ровный шум вентиляционных турбин отражался от металлических стен, превращаясь в пульсирующий фон, похожий на дыхание самой аркологии.

Игорь шагал по длинному техническому коридору, где свет панелей отражался от полированных труб и кабелей. Он машинально проверял каждый осветительный модуль — надеялся найти хоть одну лампу, которая не горит, хоть крошечное мигание. Хотелось дела, а не этой бесконечной скуки.

После того как они с отцом в последний раз ремонтировали рубку связи, жизнь Игоря круто изменилась. Тогда он, 16-летний стажёр, поскользнулся, отступая назад, и уронил на себя резервный аккумулятор. В результате — перелом руки, визит в биорегенератор, и… вечное недоверие.

Теперь отец — Брусков Иван Константинович, техник-квантолог с двадцатилетним стажем, — давал ему самые скучные задания из возможных.
Игорь прекрасно знал почему, но от этого было только обиднее.

Сейчас он не ремонтировал даже неисправности — если найдёт что-то сломанное, должен просто вызвать специалиста и идти дальше.
Полдня на бессмысленную ходьбу. А после ещё и возвращаться тем же путём.
Даже в коммуникаторе посидеть нельзя — отец поставил родительский контроль.

Игорь с досадой почесал височную зону — под кожей ощущалась гладкая плёнка мембраны-коммуникатора.
Она слегка нагрелась от прикосновения.
Хоть ему и шестнадцать, но пока не исполнится восемнадцать — отец имеет полное право ограничивать доступ к сетевым функциям.
«Как будто я ребёнок», — подумал Игорь, вздохнул и пошёл дальше.

Через десять минут в голове раздался мягкий звуковой сигнал.
Коммуникатор ожил.
Перед глазами, прямо в воздухе, возникло полупрозрачное окно с улыбающимся лицом отца, сидящего в рубке связи.

— Ну как прогулка, оболдуй? — насмешливо произнёс он.

Игорь скривился.
— Пап, я же не специально тогда упал! Ну чего ты надо мной издеваешься?

— Ещё бы ты специально руку себе сломал! — театрально всплеснул руками отец. — Ты бы у меня тогда прямым ходом пошёл на психо-курсы, герой неудач.

— Пап!

— Да шучу я, шучу. — Он улыбнулся теплее. — Ты хоть ел сегодня? А то я тебя знаю: если не напомнить — забудешь даже, как жевать.

— Ел, в столовой третьего сектора. Пюре из синто-картофеля.

— Фу, синто! Я же говорил, возьми хотя бы био-мясо, а не этот пластилин.

— Ты просто старый, пап. Не привык к нормальной еде.

— Старый?! — отец изобразил возмущение. — Да я моложе всех ваших шкетов в отделе! И между прочим, до сих пор могу залезть в грави-шахту без страховки.

— А потом снова биорегенератор будет чинить твоё старьё, ага.

— Неблагодарный сын. Я, между прочим, с тобой всю ночь рубку связи чинил. А ты мне — “старый”.

— Да я не со зла… просто ты перегибаешь палку.

— Игорь, ты понимаешь, я переживаю. Один раз споткнулся, и чуть не остался без руки. А если бы рядом был не аккумулятор, а квант-резонатор?

— Ну не был же.

— Ты слишком доверяешь удаче. А я знаю, как она заканчивается.

— Ладно, ладно. Я аккуратен.

— Вот и молодец. Только не беги по коридорам, слышишь? Там после вчерашней проверки давление скакало.

— Ага, понял. Скучновато, правда.

— Скука — лучший друг живого техника, сынок. Поверь старому дураку.

— Ты не дурак. Просто зануда.

— Это семейное. Передаётся по отцовской линии, вместе с чувством юмора.

— Если это юмор, то я боюсь узнать, что у нас за трагедия.

— Трагедия — это когда сын считает, что знает лучше.

— О, пошло наставление века.

— Вот именно! Запомни: если когда-нибудь всё вокруг пойдёт не по плану — думай, а не паникуй. Паника убивает быстрее, чем взрыв.

— Понял, пап. Буду думать. Даже когда ты ворчишь.

— Вот и отлично. А теперь марш работать, герой биорегенератора. И не ломай больше ничего.

— Да чтоб я… ладно, понял.

Отец усмехнулся, показал большой палец и хотел ещё что-то сказать — но изображение внезапно дёрнулось и исчезло.

В следующую секунду воздух взорвался.
Гул ударной волны прошёл по коридору, сбивая Игоря с ног.
Световые панели мигнули, сменив цвет на кроваво-красный.

Из встроенных динамиков донёсся металлический голос ИИ аркологии:

«Внимание! В районе вакуумной магистрали произошёл взрыв! Повторяю! В районе вакуумной магистрали произошёл взрыв! Срочно покиньте опасную территорию!»

Игорь, задыхаясь от пыли и дыма, вскочил на ноги.
— ПАП! ПАП, ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ?! — крикнул он в коммуникатор, но ответом было только шипение помех.

Он сорвался с места, побежал туда, где только что видел лицо отца.
Металлические стены мелькали в красных вспышках тревоги, под ногами звенели обломки.

Он бежал тридцать минут, не останавливаясь, чувствуя, как мышцы горят, лёгкие режет воздухом, а сердце будто хочет вырваться наружу.
Но когда, наконец, достиг поворота, откуда начинался его маршрут — застыл.

Перед ним зияла гигантская дыра.
Коридора больше не существовало.
Часть аркологии просто исчезла — металл расплавился, опоры были вырваны, повсюду клубился дым.
Внизу, в огненном аду, метались люди в защитных костюмах, тушили пламя, закрепляли конструкции.

Коммуникатор на виске всё повторял одно и тоже:

«Покиньте опасную зону… покиньте опасную зону…»

Но Игорь не слушал.
До рубки связи — тридцать метров.
Тридцать жалких метров, за которыми остался его отец.

Он опустился на колени. Тело дрожало от усталости, руки не слушались.
Боль от отчаяния и страха пронзила сознание.
Коммуникатор мигнул, перегрелся от перегрузки сигнала.

— Пап… — выдохнул Игорь, — пожалуйста… ответь…

Мир поплыл.
Боль ударила в мозг, мышцы свело судорогой.
Он почувствовал, как сознание гаснет, а последние слова отца — «думай, а не паникуй» — эхом отозвались в голове.

Тьма сомкнулась.

Где-то сквозь тьму пробивались звуки — гул металла, крики, шипение огня.
Сознание Игоря всплывало, как тело, поднимающееся с глубины.
Воздух пах расплавленным пластиком и озоном, а в ушах стоял звон.

Сквозь мутное зрение он увидел над собой силуэты — двое в тяжёлых бронекостюмах аварийной службы.
Лампы на их шлемах слепили глаза.

— Живой! Парень жив! — голос женщины, глухой через фильтр шлема.
— Пульс нестабилен, но мозговая активность есть. Быстро, на носилки!

Чьи-то руки осторожно подхватили Игоря.
Тело словно не принадлежало ему: лёгкое, безвольное, но внутри всё горело болью.

— Аккуратней! У него микроповреждения сосудов — пульсирующее кровотечение, похоже, от ударной волны!
— Понял. Нанопласты — сюда!

Он почувствовал холод — по коже расползлась гелевая ткань нанопластов.
Дышать стало легче, но грудь всё ещё сжимала боль.

— Эвак-модуль уже ждёт у третьего шлюза, давай быстрее! Этот сектор вот-вот осыплется!

Игорь с трудом открыл глаза.
Мимо пролетали фрагменты металла, языки пламени, клубы дыма.
Где-то вдали грохнула перекрывающаяся гермодверь.

— Папа… где… отец… — прохрипел он, едва двигая губами.

Женщина в шлеме наклонилась.
— Не говори. Тебе нельзя. Мы найдём твоего отца, обещаю. Сейчас главное — ты.

Но в её голосе было что-то, чего Игорь не хотел слышать.
Она избегала взгляда.

Они несли его по коридору, под красным светом тревоги.
Каждый шаг отзывался гулом в висках.

Перед глазами вспыхнули голограммы интерфейсов — аварийные отметки, отчёты ИИ, всполохи статистики о жертвах.
Сквозь всё это пробивался один только голос в его голове: «думай, а не паникуй».

— Держись, парень! — сказал кто-то справа.
— Мы почти у шлюза!

Взрыв позади осветил всё пространство — вспышка и волна жара ударили в спину спасателям.
Один из них заслонил Игоря корпусом, удар пришёлся по броне.

Они успели в последний момент — гермодверь шлюза закрылась, отсек заполнился серым газом пожаротушения.
Тишина. Только тяжёлое дыхание и звук сердечного монитора.

Игоря положили в транспортный кокон, и прозрачный купол сомкнулся над ним.
Автодрон поднял капсулу в воздух и направился к медблоку.

Сквозь мутную оболочку купола он видел лишь проблески света, пока всё не растворилось в белом сиянии.
Сознание снова утекало, будто кто-то выключал свет изнутри. Пока окончательно не потухло.

Тишина.
Но не полная — вокруг стояли звуки, слишком ровные, чтобы быть настоящими: шорох воздуха, едва слышный писк монитора, ритмичное жужжание биоплазменных фильтров.
Так звучала жизнь в медицинском отсеке аркологии — ровно, искусственно, как будто сама смерть здесь не имела права вмешиваться без разрешения.

Игорь медленно открыл глаза.
Белый свет ударил в зрачки, и зрение размыто сложилось в картину — купол прозрачного стекла над ним, голубоватое сияние наномедов, и мягкое биение света в ритм его пульса.
Он лежал в капсуле восстановления — внутри чувствовался лёгкий запах озона и чего-то сладковатого, почти синтетического.

Первое, что он ощутил, — это тяжесть.
Будто кто-то положил на грудь плиту из свинца.
Каждое дыхание давалось с усилием, каждая мысль проходила сквозь вязкий туман.

На внутренней панели купола вспыхнули надписи:

Биосостояние: стабилизировано.

Мышечные спазмы: устранены.

Нейроактивность: восстановлена на 82%.

Пациент: Брусков Игорь Иванович. Возраст: 16 лет.

Статус: выживший.

Последнее слово будто обожгло изнутри. Выживший.
Он не сразу понял, почему от этого стало хуже.

Он попробовал пошевелиться — тело отозвалось дрожью, мышцы отзывались болью, как будто их сожгли и заново собрали.
Пальцы рук двигались неуверенно, кожа была слишком чувствительной, как после ожога.

Вдруг купол капсулы мягко поднялся, и в помещение вошёл медик — высокий человек в серебристом халате, с голографическим интерфейсом на предплечье.
Его лицо было спокойным, даже слишком спокойным — лицо человека, который привык видеть страдания каждый день.

— Доброе утро, Игорь. — Голос ровный, без эмоций, но не холодный.
— Ты в медблоке третьего сектора. Взрыв в вакуумной магистрали, сектор связи пострадал сильнее всего. Тебя доставили спасатели через сорок две минуты после происшествия.

Игорь попытался что-то сказать, но горло пересохло. Звук сорвался на хрип.
Медик поднёс к его губам тонкий манипулятор с микрокапсулой — тёплая жидкость растеклась по языку, мгновенно снимая жжение.

— Где… отец?.. — наконец выдавил он.

Пауза.
Тишина снова наполнилась ровным гулом аппаратов.
Медик не сразу ответил. Он отвёл взгляд на интерфейс, будто проверяя показатели, хотя всё уже знал.

— По официальным данным, в рубке связи… никто не выжил. — тихо сказал он. — Мне жаль, Игорь.

Мир словно оборвался.
Все звуки стали далекими, будто сквозь воду.
Губы двигались, но мыслей не было. Только одно чувство — пустота.

Он отвернулся, закрыл глаза, и по щеке скатилась одна-единственная слеза, почти машинально стёртая пальцем.
Но боль не уходила.
Она просто заполняла пространство, пока в груди не осталось ничего, кроме звона.

Медик не стал говорить больше. Он знал, что любые слова в этот момент только обидят.
Он лишь активировал на панели новый протокол — над телом Игоря медленно зажглись мягкие лазерные линии, отслеживающие пульс и активность мозга.

— Тебе нужно отдохнуть. Сеть восстановит синаптическую активность, и тебя переведут в стационар.

Он ушёл, оставив за собой слабый шлейф дезинфекционного запаха.
Дверь мягко закрылась, и снова остался только гул.

Игорь смотрел в потолок — белый, стерильный, без единого пятна.
Где-то там, за слоями титана и стекла, ещё дымились обломки того места, где они с отцом смеялись всего час назад.
Он пытался вспомнить последние слова.
«Думай, а не паникуй.»

Игорь тихо рассмеялся — коротко, безрадостно. Смех перешёл в кашель.

Он повернул голову. На соседних койках лежали другие пострадавшие — кто-то без сознания, кто-то с повязками на глазах, кто-то молился шёпотом.
Вдалеке скользили автоматические меддроны, их движения были плавными, почти человеческими.
Ни один не смотрел в его сторону — будто знали, что делать с телом можно, но не с душой.

На стене рядом замерцал голографический экран.
ИИ аркологии говорил ровным голосом:

“Пострадавшим сектора связи предоставлены временные жилые модули. Сбор личных данных и восстановление документов начнётся после стабилизации состояния.”

Личные данные.
Документы.
Отец больше не в списке живых.

Игорь сжал кулак — мышцы отозвались болью, но он не разжал руку.
Тепло крови из растрескавшихся швов регенерации смешалось с гелем — капля скатилась на белую простыню и растеклась, оставив красноватое пятно.

— Я выжил, — подумал он. — А он нет.

Где-то далеко снова раздался тревожный сигнал — напоминание о том, что аркология всё ещё борется с последствиями взрыва.
Но внутри Игоря всё стихло.
Никаких звуков, никакой паники. Только гул в висках и бесконечный, выжженный свет под веками.

Он закрыл глаза, чувствуя, как дышит в унисон с ритмом аппаратов.
И впервые за всё это время — не из-за боли, не из-за страха, а из-за пустоты — Игорь тихо заплакал.
Беззвучно. Как будто даже слёзы боялись нарушить стерильность этого холодного, идеального мира.