Тенистые тропы Борнео

Предисловие

Все начиналось стихийно.

Где я, куда устремляюсь, откуда? Вокруг прохладная темнота, глубокая тишина и притягательное сияние вдали; не там ли райская долина? Ощущение эфирной легкости, трепет от ожидания чуда… но все пропало вдруг.

Я проснулся озадаченный картиной сна, захватившей мое летучее воображение, – будто достиг чего-то прекрасного, нового.

Успешное собеседование с главным редактором. Вихрь нахлынувших творческих планов. И вот я в штате крупного издательства, в котором подвязался делать снимки и писать небольшие репортажи для журнала, раскручивающего туристические маршруты. Вначале мне полагалось снимать достопримечательности в подмосковных городках и строчить заметки для иностранных туристов – это, как я понимал, испытание. Затем, убедившись в моих способностях, начальство отправило меня корреспондентом в Тверь на неделю. И это я выдержал, оправдав надежды редактора. Тогда он задумал выслать меня из России.

До сих пор я мечтал отправиться в Италию, но шеф с моим желанием не согласился, заявив, что в Италию и так ездят, летают, ходят на кораблях армии наших туристов. Мне рекомендовали отправиться в Азию. Вот тогда-то я и подмахнул с досады: «На Калимантан, скажете?» И он сказал: «А почему бы и нет». Я даже опешил. Это было по правде неожиданно. Лететь в такую-то даль! Но потом я смирился, начитался об острове книг и проникся к нему интересом. Теперь тропические кущи стали грезиться в причудливых снах. И сны эти превратились в реальность.

Я ухватился за идею с присущим мне русским упорством, которое непременно приводит к успеху. Ничто не воспрепятствует мне в осуществлении замысла. Мое путешествие будет самым важным уроком, который я по-настоящему желал пройти.

Билеты в Саравак с пересадкой в Сингапуре я купил заблаговременно. Потом составил маршрут поездок по острову. Трудился я над ним самозабвенно. В поисках нужных сведений пришлось выжать, наверное, весь Интернет. Денег на проживание мне полагалось вдосталь. Редактор обещал хорошие премиальные, если буду вовремя высылать качественный материал. Кроме того мне полагалось встречать и сопровождать с экскурсией туристов, которые время от времени будут приезжать на остров по путевкам от смежной компании. Только родственники сомневались: «Сумасшедший – он едет за тридевять земель, чтобы увидеть, как там цветет какой-то вонючий красный цветок». Разумеется, не только за манящим где-то в чаще леса реликтовым цветком я устремился на остров. Мне, увлеченному фотографу, страсть как загорелось попасть в тропический мир. В аэропорту провожавшие меня родственники очень беспокоились и предупреждали, чтобы я не ходил в джунгли, где опасные звери от микробов до слонов выйдут на тропу, чтобы задушить меня.

В ту осень мне еще не было двадцати трех лет. Я был уверен, что именно сейчас настало подходящее время, чтобы отправиться в подобное путешествие. Сейчас или никогда. В пути я испытывал радость от скорого свершения всего задуманного, и только опасения, что этому что-нибудь помешает, заставляло меня немало тревожиться, мешая осознавать свое счастье в полной мере. С такими вот противоречивыми чувствами, отдающими безрассудством, но полный решимости, я устремился на юг.

Райская долина

Маленьким самолетом Малазийских авиалиний я отправился в Сердце Борнео – нетронутые пилами леса, и приземлился в Мулу – заповедном горном районе штата Саравак, где каждый год биологи открывают новые виды животных, растений и грибов. Но вдруг осечка: в туристическом лагере мест не оказалось, – надо было бронировать койку заранее, – поэтому пришлось искать жилье за территорией – в «MuluRiver Lodge». Эта опрятная ночлежка со всеми удобствами и рестораном выстроена у реки Мелинау возле главного входа в Национальный парк. В длинном помещении размещены около полусотни кроватей, точно в войсковой казарме.

Я подошел к стойке администратора, за которой оказалась маленькая пожилая женщина с черными едва тронутыми сединой волосами и, поздоровавшись, сообщил:

– В лагере все места заняты.

– Все заняты, – с сочувствием повторила она.

– Много туристов приехало.

– Много, – покачала она головой.

– Не найдется ли у вас свободное место?

– Найдется, – охотно отозвалась она. – У нас места есть. Сколько человек?

– Один.

– Один? – она немного удивилась. – Хорошо, нужно зарегистрироваться. Вот здесь в журнале. Ваш паспорт, пожалуйста…

Спустя пять минут я сидел на своей прилежно заправленной постели в просторном, как бальный зал, помещении и озирался по сторонам. Большинство кроватей пустовали, на некоторых разбросаны чьи-то вещи, а на одной кто-то спал, поджав ноги. Я с облегчением вздохнул: по крайней мере, на ночь я пристроен. Зато под боком лес, и каждое утро, пройдя по колеблющемуся над рекой подвесному мосту, можно этот первозданный мир посещать.

Испытывая трепетное желание поскорее очутиться в джунглях, я наскоро переоделся, сунул в рюкзак бутылку воды, натянул его на плечи и поспешил на волю. Со мной была тетрадка, я купил ее в Кучинге и, подписав своим именем, указал московский адрес на тот случай, если она потеряется, – может быть, вышлют почтой, – и с этого времени решил каждый вечер выводить на ее страницах пройденный маршрут, впечатления, наблюдения, мысли. Они пригодятся для журнальных очерков. О, как я ждал этой встречи с джунглями – незнакомой и таинственной обителью необыкновенных звуков, красок, запахов – этими райскими кущами полными чудесных существ.

Наверное, на всю жизнь останется в памяти мое первое посещение тропического леса. Ощущение странное, захватывающее, пряное – такое оно было особенное. Казалось, что погрузился я в звенящее, дышащее влажным теплом, пестрое царство, где блуждает растерянный взгляд с непривычки не способный сосредоточиться на чем-то определенном. В тени невероятно высоких, будто колонны, стволов старых деревьев ловят солнечные лучи худосочные кустики, орхидеи, миниатюрные пальмы, а вверху плотным шатром простирается ажурный лесной полог. И лес этот, раскинувшийся среди гор, чьи вершины окутаны густыми, как взбитые сливки, облаками, представляется непреступным, с таинственной, скрытой от посторонних глаз, первобытной жизнью.

На другой день для знакомства с окрестностями я записался в группу туристов с проводником, рассудив, что потом стану бродить по лесным тропам самостоятельно. Вечером, за три часа до заката, наша группа отправилась к пещерам. Тропы из туристического лагеря к лесным диковинам выстланы для удобства деревянными половицами, над ручьями наведены мостики. Мой верный фотоаппарат «Nikon» наготове: в ночлежке возле каждой кровати в стене торчало рыльце розетки, и я сразу же зарядил для него аккумулятор. Во время этой экскурсии я рассчитывал хорошенько поснимать.

К Оленьей пещере нашу группу из пяти человек повел средних лет, полноватый малаец из служащих. На нем была темно-зеленая футболка с птицей-носорогом и надписью «Mulu», шорты и высокие ботинки. Звали его Хазрин. Попутно он знакомил нас с местными растениями и мелкими животными, которые встречались на маршруте, и позволял себе подшучивать.

– Будьте осторожны, эта гусеница ужалит вас от малейшего прикосновения к ее волоскам, – предупредил он, показывая на пушистого рыжего червяка размером с мой указательный палец, который с аппетитом грыз лист, повисший на ветке над самой тропой. – А эти лопухи не следует использовать в качестве подтирки: они жгутся. В противном случае, ваш горестный вопль распугает всех зверей в округе… Стойте! Вон там, видите?.. Нет, на соседнем стволе. Это самая маленькая белка Борнео. Местным насекомым она доставляет немало неприятностей – очень прожорливая…

Никогда не слышал, чтобы белки питались насекомыми. Впрочем, на Борнео, с его древними лесами, все возможно. Приглядевшись, я наконец разглядел крошечного, величиной с мышь, серенького зверька с пушистым хвостом. Белка замерла на стволе, разглядывая людей с любопытством, а потом, ловко цепляясь коготками за кору, побежала вверх, помахивая хвостом, словно флажком.

– Эти бабочки самые редкие в Сараваке, – объяснял Хазрин, спустя некоторое время пути, когда наша группа остановилась, пристально взирая вперед на бабочек возле маленькой лужицы. – Они названы в честь основателя династии белых раджей птицекрылками Брука…

Я с восхищением глядел на птицекрылок, потягивающих своим хоботком воду. Они были прекрасны. Их удлиненные черные крылья разрисованы рядом переливающихся зеленых треугольников, грудка украшена пушистым алым воротником, а на задних крыльях блестят голубые полосы. Несколько минут эти бабочки позировали перед объективами фотоаппаратов, а когда мы продолжили путь, они поднялись в воздух и закружили над тропой изящным хороводом. Попрощавшись с птицекрылками, Хазрин серьезно предупредил:

– За их убийство с целью коллекционирования, поедания или содержания в неволе назначается штраф 10 000 ринггит или один год тюрьмы.

А лес звенел голосами тысяч насекомых. Я восхищался мощью, пронзительностью и разнообразием певческих способностей цикад. Они заглушали всех прочих вокалистов леса. Их пение сливалось в единый звон. Казалось, где-то вверху деревья облепили пилильщики-гиганты, на самом же деле, самые крупные цикады здесь величиной с воробья. Но даже мелкие певцы умеют оглушить своими трелями.

Лес полон жизни. Но без проводника я бы мало что увидел – нужно привыкнуть. Впереди еще много дней для походов. Ведь мне хотелось испытать, почувствовать, осознать, каково это быть в джунглях одному. Я делал снимки. И добычей моего Никона становились самые разные существа: длинная розовая многоножка на замшелом валуне, элегантная цикада-фонарница в зеленоватом с золотистыми пятнами наряде и длинным изогнутым носом, сверкающий бронзовой чешуей юркий сцинк в палой листве, черная с белыми полосами сухопутная планария с такой странной серповидной головой, точно она подавилась полумесяцем. И вдруг группа полунагих даяков из племени оранг улу. Они возвращались из леса с плетеными из ротанга корзинами, висящими на спине. Невысокие, смуглые, черноволосые мужчины в набедренных повязках украшены татуировкой на груди, руках и ногах. Женщины в саронгах вроде юбки, увешаны разноцветными бусами, в их отвислые продырявленные мочки продеты по нескольку блестящих колец. Эти люди показались мне очень серьезными и невозмутимыми. Хазрин поприветствовал старшего из них, который шел впереди, после чего даяки продолжили путь в молчаливой задумчивости. Я тогда решил, хорошо бы посетить их деревню, чтобы поснимать быт этого племени.

Возле маленькой лужайки со скамейками тропа повернула к скале, едва различимой среди деревьев. По сторонам возвышались утесы покрытые папоротниками, кустами и мхами. И вскоре мы оказались перед входом в пещеру, темнеющую посреди леса, словно раскрытая пасть какого-то гиганта. Хазрин рассказал, что это одна из самых больших пещер мира, что ее протяженность около двух километров, а высота в некоторых местах достигает более ста метров, что называется пещера «Оленья», поскольку в этих местах пасутся олени; они приходят сюда пить воду, лизать соль или укрыться от дождя. Пещера эта сквозная, как туннель. Сверху свисают каменные сосульки – сталактиты. На потолке темнеет скопище летучих мышей. Их здесь несколько миллионов, и перед закатом, как обещал Хазрин, у нас еще будет возможность увидеть их вылет на ночную охоту. Я никогда еще не был в пещерах, потому сравнивать мне было не с чем, но это не помешало мне осознать величие Оленьей пещеры.

Войдя в сумрачную галерею, мы двинулись по тропе, освещенной фонарями, к которым электричество подавалось от генератора, гудевшего в кустах снаружи. После жаркого лесного воздуха, взмокшее тело приятно окутывала прохлада, и освежал сквозной ветерок. Тропа огибала скалы. Я двигался в полумраке, стирая с лица упавшую каплю, и фотографировал сталагмиты, которые представляли собой нерукотворные изваяния: чудовищ, монахов, зверей, застывших в причудливых позах. Тут и там звякала в лужах капель, журчали ручейки, а где-то вдали бурлила подземная река. Легендарное Царство Тьмы. Тени, демоны, таинственные звуки… Как вдруг далеко впереди завиднелся яркий свет. Он увлек мой любопытный взгляд. Свет этот поначалу казался маленьким пятнышком, бликом. И я устремился к нему, поднялся по склону пригорка и остановился перед ограждением на маленькой смотровой площадке. Теперь это «окно», из которого лилось золотисто-зеленое сияние, было передо мной. Казалось, до него только руку протяни, но между нами сотни метров. И тут я испытал странное ощущение, будто бы уже был здесь, видел это свечение и стремился к нему. Это был сон? Я вспомнил его. Сон сделался явью. Но как отчетливо он сейчас проявился! Это таинственное совпадение потрясло меня… Вдруг неожиданный голос проводника Хазрина оборвал мои размышления.

– То выход в Райскую долину, – объяснил он, отдышавшись после подъема. – Удивительное место, отрезанное скалами от внешнего мира. Нужно иметь альпинистское снаряжение, опыт и закалку, чтобы спуститься с этой вот скалы, перейти вброд подземную реку и, преодолев небольшое ущелье, выбраться из вечной тьмы в сад Эдема.

Я все глядел на изумрудные деревья, облитые ярким тропическим солнцем, и думал, что в таком вот саду первые люди жили счастливо в своей беззаботной жизни, пока не были навсегда изгнаны Отцом за свое преступление. Эта пещера Тьмы, свет, увлекающий к выходу в Рай, и сад, кажущийся таким недоступным, – точно ожившая иллюстрация из Библии. С благоговением я взирал из мрака на этот желанный пейзаж. На обратном пути он долго не выходил из моей головы. А потом, на лужайке со скамейками, напротив пещеры, вход в которую теперь скрывали деревья, летучие мыши устроили вечернее представление. Они покидали свою обитель большими стаями, растянувшись в змеевидные ленты, как сигаретный дым, и отправлялись кормиться до утра. Задрав голову, я следил за полетом этих зверьков, и пещера словно выдыхала их из своего зева в вечернее, но еще светлое небо.

Лунная пещера

Все последующие дни, что я жил в Мулу, прошли на лесных тропах. Сначала это были короткие маршруты утомительные для непривычного к экваториальному климату моего северного организма: тело скоро сдавалось и требовало отдыха, а дух, неутомимый и очень любопытный, заставлял, уговаривал, требовал продолжения пути. Но спустя несколько дней я начал привыкать переносить влажную жару, брал в дорогу бутылки воды и освободил рюкзак от всего лишнего. Так, постепенно, я уходил от туристического лагеря все дальше, а возвращался все позже.

Увлечение фотографией затянуло меня безвозвратно. Мой верный Ники ненасытно требовал новых впечатлений. И я покорно следовал по тропе, осматриваясь, прислушиваясь, и делал снимки. Вскоре мои глаза привыкли к пестрому разнообразию лесных зарослей и научились вылавливать в них самое ценное. Высоко над головой сквозь прорехи в кронах горело солнце. Его редкие лучи падали на бурую землю, листья кустов, камни. Каждый такой луч, как фонарик в лесном полумраке, высвечивал для меня то пятнистый цветок наземной орхидеи, то блестящую бабочку, то бронзовую спинку ящерицы, принимающую солнечный душ на трухлявом пне.

И вот удача: возле тропы на сухих скрюченных листьях в растерянности замерла зеленая древесная агама с гребешком на голове и шее. Ее челюсти, усаженные мелкими острыми зубами, сжимали огромного полумертвого богомола, который из последних сил едва отпихивался от хищницы своими колючими лапами. Ящерица глядела на меня круглыми золотистыми глазами с негодованием. Она явно замешкалась, не зная, как поступить: то ли бросать лакомую добычу и – наутек, то ли отдаться воле судьбы – вдруг повезет, и чудовище, склонившееся с блестящим пристально взирающим глазом, не посмеет обидеть. Так и сидела ящерица, путаясь в двух мыслях, как застывшая аллегория Дилеммы, пока я снимал ее.

В тот раз после ночного дождя тропа еще не просохла. Почва была настолько пропитана влагой, что подошвы ботинок скользили по ней, как по шоколадному маслу, и мне приходилось утраивать внимание, чтобы не поскользнуться. А тропа извивалась среди вековых деревьев похожих на ракеты, устремленные в невидимую высь, пролегала над ручьями – тут были заботливо переброшены доски, – а местами проползала между невысоких серых скал, поросших папоротниками, мхами и орхидеями. Я осматривал эти глыбы, рассчитывая найти что-нибудь интересное, вроде спящего питона, и делал снимки цветов. Как вдруг слева, среди дымчатой зелени подлеска, показалась огромная зубастая пасть. Это был грот.

Высокая стена горы поднималась тут над лесом. Она поросла травой, кустами и корявыми деревцами со змеевидными корнями. Я направился к ней. Грот был высокий, но не глубокий, темный и прохладный. Я вошел внутрь. Под ногами мягкий серый песок. С потолка капало. Какое-то небольшое животное, похоже, циветта, оставила на песке цепочку следов. Наверное, прячется где-нибудь здесь среди камней после ночной охоты на спящих птиц и белок. И тут еще одна редкость – странное на вид растение из рода Monophyllea. Оно выросло на сырых отвесных скалах над входом в грот. Его единственный широкий ребристый лист лопухом в форме сердца сидит на коротком черешке, а из основания этого листа зелеными змейками возносится пучок стебельков, увенчанных кистью мелких белых цветков. Только в горах Борнео встречается это растение. Обследовав грот и не найдя больше ничего интересного, я вернулся на тропу и продолжил поход.

Кора старых деревьев обросла подушками мха, среди которых торчали стебли миниатюрных орхидей-дендробиумов с такими крошечными бледненькими цветочками, что трудно на них сфокусировать объектив фотоаппарата. Множество других орхидей давно отцвели и сидели на коре в ожидании дождя, который напитает их подсохшие за день корни, похожие на мочало. Тут и там зеркалами поблескивали небольшие пруды, из которых доносились странные лающие вопли лягушек. Сколько я ни пытался поймать их объективом – никак не получалось. При моем приближении эти неуязвимые хористы мигом замолкали и надолго скрывались на илистом дне.

В конце другой тропы с деревянным настилом начиналась лестница, которая вкривь и вкось повела меня наверх вдоль скалы. Под ногами хрустели сухие палые листья. Подъем был крутым и продолжительным, я до нитки промок от пота, прежде чем оказался на небольшой платформе со скамеечками. Теперь я был над лесом, и среди крон деревьев под солнцем поблескивала внизу река. На вывеске, прикрепленной к скале возле входа в пещеру, к моему сведению было написано: «Moon-milk Cave». Я вошел в сумеречную прохладу, включил фонарик и тотчас же понял, откуда такое название. В свете фонаря стены пещеры излучали бледный лунный свет. Они были покрыты слоем кристаллов, словно припорошены мукой. Залы этой пещеры оказались небольшими, а некоторые проходы и коридоры между ними – такими узкими, что мне приходилось снимать рюкзак, чтобы боком протиснуться. На потолке висели колонии летучих мышей. Разбуженные зверьки сверкали на меня сердитыми глазами. Бледными сосульками свешивались громоздкие сталактиты. И было что-то неземное в бледном сиянии стен. Побродив в чреве горы и охладившись, я выбрался наружу и начал спускаться на землю.

В ночлежке туристов было немного, поэтому большинство кроватей по-прежнему пустовали. После душа перед ужином я выходил на веранду и в одинокой задумчивости глядел на реку. При свете ламп красные цветы гибискуса, разросшегося на берегу среди деревьев, в сером полумраке выглядели выразительно, будто пятна крови. Я слушал плеск рыбы, шорох ночной бабочки, бьющейся своим мохнатым тельцем о лампу, тиликанье сверчков под верандой и обдумывал планы на завтрашний день. Небо уже черное, все в блестках звезд, и месяц подмигивал мне между листьев пальмы. Теперь было свежо и покойно, чего всегда желаешь после утомительно жаркого дня.

Заняв столик напротив стойки бара, я заказал на ужин макароны с курятиной и баночку тоника. Несколько туристов за пивом оживленно делятся впечатлениями о походе к пещерам. В доме хозяев ресторана двое мальчишек, сидя на диване, увлеченно смотрят по телевизору «Том и Джерри». В соседних кустах трещат кузнечики. И во всех этих звуках ощущалось уже вечернее умиротворение. Ложился я поздним вечером и засыпал под неразборчивые разговоры курильщиков на веранде, шарканье ног бредущих в душевые и шуршание пакетов, когда кто-нибудь копался в своей сумке в поисках нужной вещи.

В другой раз я направился к водопаду, и ценность этого похода была не столько в том водопаде, сколько в окружающих зарослях. Тропа вела по сумрачному лесному ущелью среди гор. Справа, под склоном горы, катилась по камням река Мелинау Паку. Она подмывала серые стены с редкими кустиками, шумела на валунах и стихала на ровном песчаном участке, образуя теплые заводи. В этом районе было много старых дуплистых деревьев, которые облюбовали птицы-носороги. Я вскоре услышал их тяжелые свистящие взмахи крыльев. Рассмотреть этих птиц в кронах – нелегко. Но я слышал их клаксонную болтовню. А потом мне повезло: одна птица медленно пролетела вдоль серой отвесной скалы и села на толстый сук корявого дерева, растущего у подножья над рекой. Думаю, что они давно заметили меня на тропе и потому осторожничали на случай, если я вдруг достану духовую трубку с ядовитыми стрелами и начну охоту. Но вместо этого, я лишь пытался нацелить на них свой фотоаппарат, что, впрочем, было бесполезно: птиц всюду заслоняли ветви деревьев. Черные, как ворон, большие белохвостые калао с длинным клювом и огненного цвета рогом, изящно изогнутым над ним. Своим клювом, как пинцетом, они ловко срывают маленькие плоды фикусов и кивком отправляют в глотку. А зачем им требуется такой большой рог – никто не знает. Этих странных на вид птиц даяки почитают как посредников между миром живых и миром духов.

Лес тут древний. Подобный пейзаж голливудские режиссеры старательно изображают в фильмах о жизни динозавров на каком-нибудь секретном острове. Я шел тихо и осторожно, рассчитывая застать птеродактиля, сидящего на скале, – именно здесь бы им сохраниться вдали от шумной цивилизации. Все настораживало меня. Болота, ручьи, заросли… и вдруг среди доисторического мха брошенная кем-то смятая коробка из-под сигарет. Такой беспощадный поступок прошедшего до меня человека трудно простить. Она, эта коробка, вернула меня в двадцать первый век. Но вскоре я позабыл о ней, потому что лес вновь отвлек меня своими оригинальными картинами.

На стволах, сучьях и лианах, перекинутых с дерева на дерево, словно телеграфные провода, сидят папоротники-асплениумы с длинными салатовыми вайями, оленьи рога, растущие из листа-кармана, разлапистые птерисы. Они, порой, образуют такие густые заросли, что какой-нибудь старый диптерокарпус, фикус или пальма кажутся увешанными висячими садами.

Я заглядывал в кусты, за дерево, в дупло и делал снимки всего, что там скрывалось. Вот желтый рогатый паук на паутине, большая улитка с дисковидной раковиной, стрекоза…

Я не сразу сообразил, что делает эта тоненькая, ничем не примечательная серенькая стрекоза возле паутины. Я ожидал, что глупое насекомое вот-вот заденет сеть своим длинным эфирным крылышком и запутается в ней. Но ничего подобного не происходило. К моему недоумению, стрекоза рассматривала паутину, словно изучая ее ажурную конструкцию. Но все оказалось гораздо хитрее. Эта стрекоза крала из сети запутавшихся в ней мошек! Делала она это с осторожностью и ювелирным терпением. Паук-хозяин даже не осознавал, что на самом деле происходит. Он притаился под зеленым листком, держась лапкой за сигнальную ниточку, и ждал, когда эта стрекоза, наконец, попадется, чтобы с ней расправиться. Напрасны были его надежды. Стрекоза тщательно обследовала сеть, неторопливо облетая ее с одной и с другой стороны, зависала на месте, разглядывала нити своими большими глазами. Но едва в паутину попадала мошка, стрекоза кидалась к ней, осторожно снимала челюстями и съедала. Название этой стрекозы мне было неизвестно, поэтому я присвоил ей подходящее имечко: «паутинный вор».

Продолжая путь, я вновь и вновь слышал какой-то странный шуршащий звук и не мог понять, отчего он происходит. Наконец я заметил, что раздается он всякий раз, когда я прохожу мимо нависающих стеблей ползучей пальмы, усеянных такими длинными шипами, что в любую секунду они могли выколоть мне глаз. Я коснулся листа и прислушался. Тотчас же звук повторился. И раздавался он изнутри стебля. Можно было подумать, что эта пальма гневно ворчит на меня, не желая, чтобы ее трогали. Но вскоре я разобрался, в чем дело: в стебле живут муравьи, и когда я к их жилью прикасался, они начинали ритмично щелкать челюстями и в поисках врага выбегали наружу.

Маленький водопад, поблескивая серебром, низвергался в реку под скалой. На мелководье тенями стояли стайки пятнистых рыб. Когда я вошел в воду, рыбы мигом устремились ко мне и принялись покусывать мою кожу. Я чувствовал щекотку от их зубастых поцелуев. Но когда ко мне подплыли рыбины покрупнее, я заторопился на берег, решив, что от их челюстей приятного будет мало. Сидя на желтоватом песке, я бросал в воду камешки и палочки, рыбы бросались на всякий мусор, который плюхался на их территории, но распознав обман, оставляли его без внимания и снова чего-то ждали.

Все казалось неизменным здесь. И этот лес, и этот маленький водопад, шумящий, быть может, тысячу лет, а наверняка и больше, и эти рыбы в реке, и стрекозы… И очень хотелось, чтобы все в этом лесу среди гор жило еще очень долго.

Так проходили дни. Из каждого похода я возвращался с богатой коллекцией снимков и потом, сидя в кресле на веранде за чашкой кофе, я разглядывал их на экране Никона. Из этого потока будет, что выбрать, – мечтал я. По потолку суетливо бегали гекконы. Я поглядывал на них, опасаясь, что в азарте погони за мотыльком, кто-нибудь из них плюхнется в мою чашку.

Над вершинами гор столпились белые пышные облака. Одно из них оторвалось от стаи и, проползая над лагерем, пролило дождь. На полчаса сделалось шумно. Капли выбивали дробь по листьям, крыше, земле. А потом все стихло и посветлело. Вечером солнце залило веранду оранжевым светом. С наступлением темноты завели свои трели лягушки. А я достал тетрадку и при бледном свете лампы принялся делать в ней записи.

У реки

В один из тех дней я вернулся из трехдневного похода на гору Апи, где фотографировал скалы, похожие на острые зубы ящера-гиганта, и теперь, дожидаясь обеда, искал место для отдыха на каменистом берегу реки Мелинау. Увидав толстый ствол поваленного дерева с торчащими во все стороны корнями, будто щупальца осьминога, я направился к нему. Кора на этом стволе местами слезла, обнажив гладкую белую древесину. Я снял рюкзак, сел на ствол, разулся, бросил ботинки через плечо подальше на гальку и опустил усталые ноги в воду. Тень деревьев, что возвышались над пологим утесом, защищала меня от распалившегося после полудня солнца, но стоило мне протянуть руку, как солнечные лучи обжигали ее.

Дождя не было второй день. По ослепительно-синему небу ползли белые как хлопок облака. Солнечные блики на воде привлекали разноцветных бабочек, которые порхали над рекой и садились передохнуть на валуны, что высовывались в жемчужных пузырях неподалеку от берега. На другой стороне этой горной реки лес поднимался стеной, и мой рассеянный взгляд теперь перебирался с ветки на ветку, прыгал по развешанным, как гирлянды, лианам, скользил по кронам и блуждал вдоль берега в надежде углядеть что-нибудь примечательное. Позади меня меж кустов терялась тропинка наверх. Она вела в деревушку даяков племени оранг улу, откуда сейчас доносилось вызывающе настойчивое кукареканье какого-то безмозглого петуха. Неподалеку, ниже по течению, плескались в реке местные ребятишки. Жарко. Их вопли, смех, болтовня мешались с шумом воды и со звонким хором насекомых, вливаясь в единую музыку дневного зноя. Из-за деревьев я едва различал мелькающие тела мальчишек, когда они сигали в воду с маленького деревянного причала, у которого все еще не было ни одной лодки.

Как вдруг я услышал шорох листьев и обернулся. По темной тропинке спускался мальчик. Заметив меня, он застенчиво улыбнулся и сказал по-английски:

– Привет!

– Привет! – ответил я.

Мальчик захрустел по гальке к реке, а потом склонился и стал собирать камешки. На вид ему было лет десять. Наверное, он только что оставил своих резвящихся в воде друзей: по его бронзового оттенка коже скатывались ручейки и с мокрых черных волос, стриженных кругом, кроме нескольких прядей, опускающихся с затылка до плеч, все еще капало. Подобрав подходящий камешек, мальчик засовывал его в карман синих шортов.

– Зачем они тебе? – спросил я.

– Играть, – просто ответил мальчик.

А потом выпрямился и объяснил:

– Он будет прыгать по воде, как лягушка. Вот так, – с этими словами, он размахнулся и запустил камень.

Тот, подпрыгнув по воде два раза, скрылся из виду.

– У тебя хорошо получается.

– Хочешь попробовать?

Через минуту мы оба соревновались в ловкости, у кого камень сделает больше прыжков. Когда голыши закончились, мы принялись собирать другие, пока карманы шортов моего нового знакомого не переполнились тяжестью.

– Я видел тебя вчера на базаре, – сказал мальчик.

– Я искал дуриан, – ответил я.

– Но сейчас его нет, – он подозрительно прищурился. – Не сезон.

– Пришлось купить гроздь бананов, они-то всегда есть, – сказал я и направился к поваленному дереву.

– Меня зовут Табонг, – сказал мальчик, следуя за мной. – А твое имя?

Я назвался и сел на прежнее место. Табонг встал рядом и оперся ногой о корягу.

– У нас во дворе растут несколько манго, но плоды еще зеленые.

– Ты из этой деревни? – спросил я.

– Мой дом там, – показал рукой куда-то выше по склону.

– У тебя татуировка на плече, разве детям даяков уже разрешается?

Табонг поджав плечо, поглядел на дракона, затем поддел его ногтем и осторожно отклеил, показывая мне.

– Вчера один австралийский турист подарил мне жевательную резинку. Под оберткой была эта наклейка, – словно бы оправдываясь, сообщил Табонг и прилепил дракона на прежнее место. – А у тебя есть татуировки?

– Нет, в нашей стране не обязательно их носить, – ответил я.

– Ты австралиец?

– Нет, я из России.

Табонг кивнул, хотя эта новость не произвела на него никакого впечатления.

– Можно мне сесть?

– Садись.

Табонг повернулся спиной к стволу, с толчком запрыгнул на него и свесил ноги.

Некоторое время мы глядели на реку, собираясь с мыслями, а потом я заговорил:

– Когда ты подрастешь, тебе ведь сделают настоящую татуировку, верно?

– У меня будет много татуировок здесь, здесь и здесь. – Табонг показал рукой на плечо, грудь и ногу. – Я отправлюсь странствовать в другие деревни, как ты и тот австралиец.

– И станешь охотиться за головами? – я сделал серьезный вид.

На губах мальчишки появилась улыбка.

– Нет, за головами я не буду охотиться, – уверенно пообещал он. – У нас дома много старых голов. Они висят под потолком. Мой прадед был очень сильным и мог победить даже черного дракона.

– Кто этот дракон?

– Если дракон разозлится, то может убить нас всех. Он живет в старой пещере. Это на вершине вон той горы.

– Ты боишься его?

– Нет.

– Честно?

– Ведь мы не беспокоим его.

– А те головы очень старые?

– Им больше ста лет.

– Но ведь чтобы стать взрослым и жениться, нужно принести домой хотя бы одну голову убитого человека и свежую кровь, – допытывался я.

– Дедушка говорит, это старая очень плохая идея, и запрещает убивать, – ответил Табонг.

– Почему?

– Раньше пенаны убивали только вооруженных воинов.

– А если бы у меня был большой нож?

– У тебя нет его.

– Допустим, у меня есть нож.

Табонг звонко рассмеялся.

– Все равно ты не воин, – проговорил он сквозь смех, глядя на меня своими блестящими черными глазами, и затем с важностью добавил: – Ты наш гость.

Я покачал головой.

– Значит, туристы могут не беспокоиться?

– Не бойся, никто не станет тебя убивать.

– Я и не боюсь.

Затем некоторое время мы слушали пение реки. Табонг ковырял ногтем остатки коры на стволе. Я снова поглядел на его дракона, а потом поинтересовался:

– У вас в школе есть компьютеры?

– Да.

– Играешь в Интернете?

– Вчера я убил много врагов и достиг девятого уровня.

– Поздравляю.

Вдруг на склоне в кустах послышался шорох. Мы разом обернулись. На тропе показались двое пузатых мальчишек. Не решаясь сойти на пляж, они глядели на меня из полумрака.

– Это мои братья, они ждут меня, – сказал Табонг, спрыгивая с бревна в воду. – Я пойду?

– Конечно, – ответил я. – Рад был поговорить с тобой.

– До встречи! – сказал Табонг, улыбнулся, показав ослепительную белизну зубов, и побежал за своими братьями, которые тотчас растворились в тенистых зарослях, как невидимки.

Мало-помалу солнце вновь добралось до меня и стало жарить. Но я совсем уже оправился от усталости. Повесив рюкзак на плечи, я подобрал ботинки и зашагал в деревню.

Хрустальные водопады Ламбира

В каком-то старом журнале о природе, не запомнил, в каком именно, я прочел будто бы по заверению уважаемых профессоров ботаники самые богатые нетронутые леса остались в Амазонии и на острове Борнео. Мол, в этом еще можно убедиться, приехав, например, в Национальный парк Ламбир, что в 32 км от города Мири. В здешних лесах ученые насчитали более 1200 видов деревьев. Такого пестрого леса не найти больше нигде на Земле. Джунгли Ламбира покрывают склоны гор, глубокие ущелья, берега рек. Под пологом леса скрываются тоненькие ручьи, водопады и древние скалы. На таком разнообразном ландшафте живут растения всех форм: от крошечных водорослей до деревьев-гигантов.

В Ламбире меня никто не ждал – я не успел предупредить администрацию парка о своем приезде, поэтому был готов к тому, что мне не хватит места в гостинице и вечером придется возвращаться в город в поисках ночлега.

Я вошел в кабинет управляющего и поздоровался. Невысокий, усатый с пышными кудрями человек в защитного цвета форме служащего оторвал взгляд от бумаг, которые изучал весьма сосредоточенно и поглядел на меня с любопытством. Я представился и поставил сумку на пол.

– Меня зовут Тони, – назвался он и, показав рукой, предложил садиться. – Что вам угодно?

Я сел за его стол напротив и ответил:

– Хотел бы остановиться в Ламбире на недельку.

– У вас есть бронь?

– Нет, я прямиком из аэропорта, в город не заезжал.

Некоторое время Тони задумчиво разглядывал бумаги на своем столе, а я ждал, что он ответит на мой легкомысленный поступок, и начал было досадовать, как обидно теперь отсюда уезжать, не посетив толком желанного леса.

– Не беда, – наконец сказал он великодушно, – мы поселим вас в «Hill House», – положил передо мной гостевой журнал, – пожалуйста, зарегистрируйтесь… вот здесь.

Я воспрянул духом от столь быстрого решения дел, достал из рюкзака свой паспорт и стал переписывать личные данные. Между тем, Тони обернулся, снял с доски ключи и, когда я закончил писать, вручил их мне.

– А что туристов сейчас много? – поинтересовался я.

– Никого, – ответил Тони. – К нам обычно на выходные приезжают из города. А сейчас тут свободно.

После этого я полез в карман за бумажником, чтобы заплатить за комнату.

– Не сейчас, – остановил мой порыв Тони. – Вдруг вы решите задержаться у нас или раньше съедите. Расплатитесь перед выездом.

Я конечно согласился.

– Вот карта основных троп, – объяснил Тони, подавая мне листок, – здесь, маршруты к водопадам и горным вершинам. Постарайтесь не сходить с тропы – легко заблудиться. Если понадобится помощь, приходите, всегда будем рады. Пожалуй, дам вам дополнительную копию, вдруг эта потреплется, – с такими словами Тони вручил мне еще один лист.

Получив схемы, ключи и добрые напутствия, я поблагодарил Тони и отправился искать «Hill House».

Администрация, несколько бунгало, столовая-магазин и прочие сооружения располагались вдоль шоссе за лесополосой. Неожиданное очарование этому месту придавали сосны (один из жароустойчивых видов, разумеется) растущие вдоль желтой дороги, что вела к ботанической лаборатории. Я прошагал по этой дороге до развилки, повернул возле пруда направо, как объяснял Тони, и наверху возле леса увидел небольшой деревянный терем на сваях и стал к нему подниматься. Неужели мне сюда? Я все еще сомневался. Вот веранда, ступеньки, стеклянные двери… Ключ охотно вошел в замочную скважину, я дернул за ручку, и дверь передо мной гостеприимно распахнулась. Я торжествовал: на всю неделю этот дом станет моим! Буду жить возле самого знаменитого леса! Для меня, бродячего фотографа, целый дом – изысканная роскошь, причем за небольшую плату. Гостиная с креслами и журнальным столиком, столовая, кухня, туалет и душ, – я ходил по дому, как одаренный всевышним, – две комнаты, одна из них моя, другая – заперта, и я мысленно пожелал, чтобы в нее никого в течение недели не поселили. В комнатах пахло сухим деревом. На окнах, занавешенных зеленой парчой, вставлены дополнительные рамы с противомоскитной сеткой, а за стеклянной дверью был выход на задний двор. В холодильнике, кроме трупика замерзшего муравья ничего больше не оказалось. Я вошел в свою комнату, раздвинул шторы, развеяв зеленоватый полумрак, и осмотрел широкую кровать, зеркало с тумбочкой и вентилятор на стойке с мой рост. Я щелкнул кнопкой, и он погнал воздух, вращаясь из стороны в сторону. Электричество здесь подавалось круглые сутки, так что мой Ники голодным не останется. Буду кормить его досыта перед каждым походом в лес.

Сбросив рюкзак, я вышел на веранду и с удовольствием окинул взглядом окрестности: домики, дорожка с фонарями, пруд, украшенный сиреневыми лотосами. Здесь можно было жить сколько угодно. А потом, не удержавшись от соблазна, я решил прогуляться в лес для первого знакомства.

Тропа начиналась за «Домом на холме» – так я стал его называть, и, сгорая от любопытства, поспешил по ней в чащу, поскольку до вечера оставалось еще много времени.

И вновь я погрузился в тенистые чертоги леса. Рыжая тропа повела меня круто вверх, словно желала сразу испытать меня на выносливость. По ушам ударил неистовый звон тысяч цикад. Кругом возносились стволы деревьев разного обхвата в зависимости от возраста. Земля под ними покрыта слоями бурой листвы. Самые старые деревья опирались на широкие досковидные корни, расползающиеся по земле, как волны. Через них приходилось перелезать. А тропа манила меня все глубже в чащу, открывая мне лесные диковины, и невозможно было повернуть назад. Поначалу я чувствовал растерянность: обилие разных растений, необычные пейзажи, краски, тени… – все переполняло меня, и нужно было время, чтобы пережить их, усвоить. Тут и там встречались невысокие пальмы-ликуалы с листьями, напоминающими зеленые японские зонтики от солнца. К стенам сырых скал лепились мхи, пестрые кустики бегоний и орхидеи, заманивающие взгляд своими причудливыми цветами. Среди деревьев попадались ошеломляющие воображение грибы: розовые чашечки на тонкой ножке, потом микропорумы, похожие на волнистые уши лесных духов, и вдруг обычные, на первый взгляд, грибы, но синие, как вечернее небо, а на гнилой деревяшке под кустом столпились маленькие светящиеся в темноте призрачные поганки. Это был живой калейдоскоп лесных красок, пряных запахов и необычных звуков. Восхищенный праздником флоры, благоуханием цветов, величием старых деревьев, я делал снимки всего, что цвело и причудливо зеленело. Таково было первое впечатление. И я остался доволен, мечтая о том, как с завтрашнего дня стану посещать эти полные тайн лесные дебри.

Ужинал я в местной столовой. Маленький магазинчик с кухней и к ней пристройка: под навесом три ряда столов и стулья. Хозяйка Розина – маленькая смуглая женщина с коротко стриженными курчавыми волосами – стряпала на кухне, ее племянница Джамаянта лет тринадцати делала уроки за столом возле окна, маленький пятилетний сын Бенни играл с котенком. Котов и кошек здесь было семь: разноцветные, гладкошерстные, с большими глазами. Эти хищницы расселись вокруг моего стола в ожидании, когда передо мной поставят тарелки риса с курятиной, салат из свежих овощей и стакан чая. И вот ужин на столе. Кошки стали подбираться ко мне поближе. Они принялись гипнотизировать меня просящим взглядом. Пришлось Бенни отвлечься от своих занятий и разогнать попрошаек.

После ужина я вернулся домой, устроился в кресле на веранде и допоздна просматривал сделанные за день снимки, а потом взял тетрадку и принялся записывать все то, что невозможно показать на снимках. В голове тотчас начали воскресать события дня. Они как под диктовку легко ложились на бумагу. И проработал я допоздна.

На реке Лиам один за другим на некотором удалении друг от друга шумят, низвергаясь, три водопада. Первый и второй – невысокие, прыгают со скалистой плиты, как с гигантской ступени. Широкий поток хрусталем разбивается, с шумом орошая туманом брызг окружающую растительность. Затем речной поток глянцевой скатертью скользит по бурым плитам среди леса. Вода отполировала поверхность камня так, что в нем можно увидеть свое отражение. Но вброд перейти этот поток нелегко – скользко. По берегам на камнях разрослись странные на вид папоротники – диптерисы Лобба. У них необычный вид: длинный стебель увенчан длинным пальчатым листом. Высотой этот папоротник мне по колено. Заросли диптериса придают местности необычный колорит. Кажется, что от них рябит в глазах, но в пейзаже это создает особенную атмосферу первозданного бытия. Прежде мне не приходилось видеть диптерисы. Я был впечатлен доисторической картиной и в тайной мечте ожидал появления среди папоротников какого-нибудь маленького динозавра: вот сейчас он высунется и устремит на меня свой пронзительный взгляд.

Еще один водопад – Латак – низвергается с высоты 25 метров. Латак, словно царский шлейф, переливаясь радугой в солнечном свете, с шумом падает в широкий пруд, окруженный песчаным пляжем. Побродив в этом популярном у туристов, но в тот раз безлюдном, районе с беседками, туалетами, бунгало для отдыха, я ничего редкого, кроме плодоносящей алоказии, не нашел. Алоказия с копьевидными, плотными, будто из пластмассы, листами росла возле реки. И я сделал несколько снимков ее оранжевых ягод, облепивших стебель похожий на початок.

Справляясь по карте Тони, я повернул на тропу, которая, спустя полтора часа, привела меня к водопаду Нибонг. Где-то наверху лесная речушка вдруг достигает обрыва и длинными струями падает в пруд под скалой. Некоторое время я глядел на падение воды, как зачарованный. Водопад окружен заросшими растительностью стенами скал – так он надежно спрятан в глубине леса от посторонних глаз. Из пруда вытекал тонкий кривой ручеек. Я разделся и погрузился в чистую бирюзовую воду пруда. В нем приятно поплавать и отдохнуть от дневной жары, а потом, фыркая и прикрывая лицо ладонями, я стоял под струями водопада, как под мощным душем. Пока движешься по лесу со всеми подъемами и спусками, двадцать потов сойдет, а тут, под водопадом, вновь чувствуешь себя посвежевшим: упругие струи смывают усталость.

Лесная тропа долго поднимала меня на холм и, перевалив через него, спустила к еще одному водопаду – Панту. Он похож на Нибонг, только крупнее, а из пруда вытекает небольшая речушка. Извиваясь среди валунов и стволов упавших деревьев, она терялась из виду в темной чаще. На ее берегах росли древовидные папоротники с пышной кроной, что также придавало этим таинственным местам первобытный облик.

На обратном пути к дому мне вновь пришлось переваливать через холм. Всюду под деревьями простиралось мягкое покрывало из толстого слоя палой листвы, что создавало поэтически осеннее настроение. Здесь мне попадались плоды великанов диптерокарпусов. Эти деревья сбрасывают замечательные семена величиной с грецкий орех и похожие на волан с двумя, тремя или большим числом длинных изогнутых винтом крылышек. Я подбирал эти семена, подбрасывал повыше и наблюдал их вертолетом вращающееся падение.

Растут в этих местах крошечные пальмы-игуануры высотой всего с мою ладонь. Их блестящие перистые листья торчат из лесной подстилки пучком. Игуанура так мала, что ее можно принять за новорожденную, если бы не гроздь красноватых плодов, свисающая из-под листьев.

Еще одна пальма – евгессония – способна потрясти воображение. В лесном полумраке эти растения появляются неожиданно и выглядят, как длинноногие животные из фантазий художника Дали. То ли олень, то ли жираф, то ли горбатое чудище пристально на тебя смотрит из-под куста длинных ребристых листьев на голове. Эта хитрая евгессония поднимается высоко над землей на своих корнях-ходулях, стройных, как трость, так что во время ливня стремительные потоки, стекающие по склону, не причиняют ей никакого вреда.

В «Дом на холме» в тот раз я вернулся засветло. Во второй половине дня издали стали доноситься раскаты грома. Но дождя все не было. Вечером, когда стемнело, я вышел на веранду и наблюдал, как в черном небе переливаются зарницы. Я глядел на всполохи, слушал хор древесных лягушек, дожидающихся хорошего ливня, и думал, чем заняться, если завтра пойдет сильный дождь.

Перед сном, выпив чаю с печеньем, я читал журналы на кухне, где свет был ярче. Несколько старых выпусков «BorneoTalk» я нашел на столике в гостиной. Вокруг меня крутились мелкие полосатые комары, пробравшиеся в дом, наверное, через щели в оконных рамах. Мне приходилось с хлопком делать из них гербарий то на руке, то на шее, то на ноге. Трупик я клал на пути промышляющих всюду мелких рыжих муравьев. Обнаружив угощение, муравей сначала ощупывал его трепетными антеннами, затем хватал челюстями и, подняв над головой повыше, уносил в свои закрома, виляя под тяжестью ноши, как пьяный.

Когда я выключал в доме свет, то наступала кромешная темнота, и до кровати мне приходилось добираться вслепую, шаря рукой по стене. Мой прожорливый фонарь быстро вытянул энергию из батарейки, а новые купить было негде, поэтому пришлось научиться обходиться без света. В такой темноте и комар заблудится. Впрочем, в моей комнате этих кровопийц уже не было: все слетелись на кухонный свет, пока я там читал. И вот лежишь окутанный плотной тьмой и слушаешь блуждающий где-то у окна сердитый звон комара, перекличку гекконов из гостиной и прекрасную ночную музыку сверчков, лягушек и еще каких-то невидимых существ из леса.

На другой день я решил отправиться к водопаду Диндин, что в пяти километрах от дома. Вставать пришлось в половине шестого. Путь предстоял долгий.

Выдался ясный день – даже в лесу было жарче обычного. Хуже всего – на открытых солнечному жару полянах. Здесь ощущаешь себя, как под распахнутой дверцей небесной печи – рискуешь сгореть дотла. Открытые участки рук вскоре покраснели. А мокрую от пота рубашку хоть выжимай. Но в лесной тени, где гуляет слабый ветерок, быстро приходишь в себя. Поход вверх-вниз по склонам гор, вброд через ручьи, по заросшим долинам и каменистым руслам рек оказался довольно утомительным. Спускаясь с очередной кручи, я чувствовал, как от перепада высот закладывает уши. Но чем дальше я углублялся в лес, тем больше животных встречал на своем пути.

Со ствола на ствол перелетали драконы. У них большая округлая голова, вытянутое тельце и длинный хвост. Эти маленькие ящерицы близко к себе не подпускают: срываются с места, расправляют веером свои ребристые оранжевые складки по бокам и планируют на ствол соседнего дерева. Фотографировать этих юрких существ нелегко, но мне удалось обзавестись их неплохими портретами.

Кое-где на коре деревьев попадались на глаза шкурки крупных цикад. Ночью, после нескольких лет подземной жизни, цикады выбираются на воздух, покидают свою личиночную оболочку и, дождавшись, когда подсохнут крылья, поднимаются высоко на ветви своего дерева, чтобы присоединиться к звенящей компании сородичей. Их янтарного цвета шкурка, будто глазастый скафандр инопланетян, остается висеть на коре, пока его не смоет ливнем.

У ручья ко мне прицепились две пиявки. Я чуть из штанов не выпрыгнул, торопясь этих червей оторвать, пока они не залили меня кровью.Вовремя их заметил, сорвал одну за другой и отбросил подальше.

Потом я нечаянно вспугнул маленького оленя, который, видимо, хотел утолить жажду. Заметив меня, олень умчал вверх по склону, остановился и принялся громко кричать, предупреждая лес о появлении человека. Его крик походил на лай довольно крупной собаки.

На деревьях, так высоко, что не видно, устроили концерт гиббоны. Они завывали на всю округу. Сколько ни рыскал я взглядом по кронам, этих певучих обезьян рассмотреть не сумел, только шорох ветвей выдавал их ловкие прыжки.

Упавшие деревья представляют довольно богатый и неожиданный ассортимент орхидей, которые обычно растут высоко и надежно скрыты от глаз путешественника. Но эти растения нисколько не беспокоятся, что их добрый хозяин рухнул и погиб, они еще долго будут расти, цвести, давать семена на его коре. Обычно орхидеи цепко обхватывают ветвь, сук или ствол дерева похожими на червей корнями. В Ламбире много редких орхидей, среди которых еще встречаются ранее неизвестные виды. За два последних года ботаники открыли на Борнео 37 новых орхидей.

Шел я медленно, присматриваясь ко всему, что привлекало внимание. Солнце катилось уже где-то над головой. Жаркие лучи все увереннее заглядывали в чащу. Стоит лишь сойти с тропы, немного пройтись вдоль ручья и обязательно увидишь что-нибудь любопытное. Вот зеленая с золотистыми пятнами древесная лягушка на листе дикого имбиря. В небольшом дупле притаился на день огромный волосатый паук. А то вдруг выскочит из-под ног крупный сцинк и, сверкая бронзой своих чешуй, исчезнет в палой листве. Я делал множество снимков, пока Никон не стал сигналить, что скоро закончится заряд батареи. Пришлось экономить, чтобы хоть немного поснимать у водопада.

Диндин – высокий, стройный и очень шумный водопад. Со своего обрыва он стремглав ныряет в небольшой пруд. А вокруг белый, словно коралловый, пляж. Я живо стянул с себя мокрую одежду и бросился в воду. Смыв жар, пот и усталость, я почувствовал себя гораздо легче. Некоторое время я делал снимки этого живописного местечка, пока мой Никон не выдохся окончательно. Теперь можно двигать обратно к дому.

В тот день, когда я появился в столовой, кошки спали вповалку. Жара сморила их. Но стоило моему заказу появиться на столе, кошки ожили и потянулись ко мне за угощением. Сладко потягиваясь, выгибаясь дугой и выставляя вперед когтистые лапы, они зевали, прогоняя остатки дремоты, и окружали меня. Одна белая с кремовыми пятнами красавица грациозно вспрыгнула на мой стол. Она скромно села на краю и впилась в мою тарелку с кусочками курицы взглядом снайпера. Другие на такой подвиг не решились, рассевшись вокруг меня, они стали по очереди клянчить угощение протяжным мяуканьем. Когда стало понятно, что взывать к моему благоразумию бесполезно, старший кот, хранивший до сих пор важность, встал передними лапами на мои колени и выпустил когти. Острые, будто иголки, они впились в мою кожу. Я дернулся и оттолкнул от себя наглеца. В этот момент моего замешательства, сидевшая на столе кошечка, ловко свистнула из моей тарелки цыплячье крылышко. Увидав такое безобразие в кухонное окно, хозяйка Розина вышла ко мне и с криком разогнала хвостатых попрошаек.

– Вы с ними построже, – сказала Розина, – а то обворуют.

Теперь я мог спокойно доедать свой ужин, запивая апельсиновым соком.

Розина, ее муж и старший сын Азам служили в лесничестве. Они родом из племени ибанов и жили в деревне в нескольких километрах отсюда. Азам работал младшим лаборантом при американо-японской ботанической экспедиции, которая изучала деревья и разыскивала растения, которые могли бы помочь в профилактике и лечении рака. Я почти не видел Азама – слишком он занят. Поэтому мне больше приходилось общаться с хозяйкой.

– Вы часто бываете у водопадов? – спросил я Розину.

– Давно не была, – махнула она рукой в ответ. – Лет пятнадцать не была. Много работы.

В ту ночь гроза добралась до Ламбира. Меня разбудил сильный дождь, грохотавший по жестяной крыше. Время от времени по небу прокатывался гулкий гром, будто кто-то переносил большой стальной лист с места на место и одновременно с треском хлестал воздух бичом. Лес дрожал и шумел от обрушивающихся на него потоков с неба. Водопады, как я потом узнал, умножили свою мощь, реки вздулись и забурлили, а со склонов гор прошли грязные потоки. Ливень прекратился рано утром. Тучи расползлись, а когда рассвело, вновь стало жарить солнце. От влажной земли потянулся пар.

Утром я поднялся позже обыкновенного – в половине восьмого, и чувствовал себя разбитым: вчерашний поход забрал столько сил, что даже за ночь я едва их восстановил, лишь ноги все еще были тяжелы. А ведь на этот раз я намеревался отправиться на вершину горы Панту. В зеркале душевой я заметил, что моя худоба проявилась отчетливей. И это было заметно не только перед зеркалом, но и по дополнительной дырочке в ремне, которую я проделал гвоздем, и по складкам футболки, которая свисала с моих плеч, как с вешалки. На этот раз из-за ливня забился водозаборник, и до полудня в доме не было воды, а потом, после его очистки, она пошла ржавая. После завтрака с омлетом и чаем в компании кошек, я почувствовал себя легче. По убеждению Тони, восхождение не так сложно, чтобы от него отказаться, и я решил идти.

В путь я отправился вначале девятого. Каких-либо серьезных последствий от прошедшего ливня я не заметил, разве что тропа выглядела так, словно ее подмели. Это дождь смыл жухлые листья. В нескольких местах тропу перегородили свалившиеся сверху ветки и сучья. Земля была сырая. Ноги скользили по ней. Теперь на тропе устроили засаду пиявки. Они ждали, приподнявшись, как перископы, вращались по сторонам, прицеливались и ловко цеплялись к ботинкам. Мне приходилось часто останавливаться, осматриваться и сдирать с себя очередную кровопийцу.

Стоило пройти дождю, как повылезали новые грибы, ранее мной не виданные. Возле тропы я заметил странный гриб-веселку – длинный, как поднятый к небу толстый перст, в роскошной сетчатой мантии розоватого цвета. Сверху на нем сидел бурый сморщенный тюрбан с дырочкой на макушке, над которой крутились грибные мошки, привлеченные неприятным гнилостным запахом.

Среди драконов тоже было оживление. Они сидели на стволах, кивали друг другу и сигналили, выставляя свое синее горло, будто вымпел. Так самцы охраняли свою территорию от соперников, искали подругу и заводили с ней любовную беготню. Они ловко ползали по стволам в догонялки, перелетали с места на место, пока изнывающему от любви самцу не удавалось поймать ловкую подругу.

В полумраке среди кустов голубыми огоньками мелькали небольшие бабочки. За их полетом было трудно уследить: летают они зигзагом, обманывая взгляд постороннего, что надежно спасает их от врагов.

Утомленный влажной жарой я все еще цеплялся за желание добраться до вершины, хотя до нее было далеко. Она манила меня. По мере подъема по склону горы, менялся и облик леса. Стены скал мокрые от воды, сочащейся из каких-то глубин, служили пристанищем маленьких папоротников, орхидей, бегоний. Пестрые, яркие, переливающиеся листья бегоний в случайно упавших на них солнечных лучах выглядели особенно красочно, о некоторых из них я не имел прежде никакого представления. Тут и там слышалась звонкая капель. Деревья росли невысокие с жиденькой кроной, и вокруг было светлее. Где-то наверху гудели земляные осы. Под следующей скалой я нашел заросли папоротника похожего на тот вид, что растет на берегу реки Лиам, только ваи у этого шире и напоминали лосиные рога. Это диптерис двойчатолистный – он обильно рос в мезозойскую эру, а в наше время вымирает. Здесь, в Ламбире, одно из его последних убежищ. Мой Никон добросовестно запечатлел в своей памяти образы исчезающего диптериса.

Дальше нужно было карабкаться по скальным выступам. И это была самая трудная часть пути. Каково это разбиться в таком чудесном месте? – раздумывал я. – Затеряться навечно в недоступном ущелье, где останки никогда не найдут. Хватаясь руками за корни, ступая на скользкий камень, я поднимался все выше и выше. Медленно вскарабкался я на тропу и уверенно зашагал над обрывом. А впереди среди зарослей уже показался просвет – значит, добрался я наконец до вершины.

Теперь я очутился на небольшой расчищенной площадке с беседкой, вокруг пропасть, а подо мной, до горизонта, широко раскинулся полог лесов. Леса, всюду простирались леса! Леса покрывали холмы всеми оттенками зеленого и под своим пологом утаивали места дикие, неизученные, полные таинственного очарования. Я долго стоял над обрывом, осматривая этот мир, и видел его таким, каким его тысячи лет знают птицы с высоты своего полета. И чувствовал себя ничтожной крупинкой на горбе первозданного мира. Теплый ветерок навевал покой и тихо шумел над головой в сосновых ветвях. Облака прикрывали солнце, потому оно не пекло в полную силу и не слепило беспощадно, а то мне пришлось бы спасаться от его жара в беседке. С другой стороны среди зарослей виднелась вершина горы Ламбир. Она тоже была покрыта растительностью. Над ней толпились пухлые облака. Отсюда не хотелось уходить, но я знал, что должен успеть вернуться в «Дом на холме» до вечера, чтобы не застрять среди скал в темноте.

На этот раз в столовой меня встретил Азам – паренек семнадцати лет с вьющимися черными волосами, заметно выдающимися скулами и большими глазами. Он объяснил, что мать уехала в город за продуктами и вернется нескоро. Тогда я сказал, что выпью чаю, а пообедаю позже.

– Но я могу собрать тебе обед, – предложил он. – Сегодня в лаборатории у меня выходной.

– Ты умеешь готовить? – спросил я недоверчиво.

– Еще не приходилось, – ответил он скромно. – Но думаю, справлюсь.

– Хорошо, – согласился я.

Тогда Азам удалился в кухню, а я устроился за столом с газетой и в окружении кошек стал ждать.

Справляясь по телефону у матери, Азам, следуя ее указаниям, сварил рис, потушил овощи и пожарил рыбу. На удивление стряпня не заняла у него много времени. Обед получился вкусным. Правда, рис можно было бы подержать на плите подольше, но об этом я умолчал. За чаем с печением мы вновь разговорились.

– А ты как участник экспедиции, наверное, неплохо разбираешься в растениях, – проговорил я, направляя наш разговор в нужную мне сторону.

Азам утвердительно кивнул.

– И можешь показать мне в лесу лекарственные травы, которые вы исследуете? – продолжал я.

– Старики из нашей деревни их собирают, – неохотно проговорил он и тут же перевел разговор: – А возле нашего дома лимонная трава растет. Ароматная.

Сомнительная дружба

К «Дому на холме» поднималась бетонированная дорожка с высокими фонарями. Внизу справа, на лесной опушке, серебрился небольшой пруд, его поверхность была украшена широкими листьями и цветами лотоса, а на берегу стояла круглая беседка. Возле дома под жгучим солнцем зеленела маленькая лужайка, поросшая низенькой жесткой травой. Поскольку дом был приподнят на сваях, то когда обрушивался ливень, потоки из леса не могли причинить ему какой-нибудь вред. Дождь хлестал по крыше, вода скатывалась по желобам, стекала по водосточным трубам в канавки, по которым устремлялась в пруд.

Каждое утро я поднимался ни свет ни заря, завтракал, натягивал на плечи рюкзак и ступал на тропу. Мигом я погружался в пленительный, красочный и таинственный мир леса. Тропа то поднимала меня круто вверх, то вдруг уводила вниз, то рискованно ползла по краю обрыва, где можно по неосторожности сорваться в пропасть. И я, изнемогая от жары, купаясь в собственном поту и часто прикладываясь к бутылке с водой, устало следовал через изобилующие жизнью кущи.

В один из тех дней на склоне горы Панту я обнаружил хищное растение, всем известное как непентес, которое обычно продается в наших цветочных магазинах. Но вместо кувшинчиков листья этих зеленых хищников заканчивались длинным усом, которым они цеплялись за ветки кустов, чтобы удержаться на каменистой круче. После тщательных поисков, я обнаружил несколько непентесов, которые в надежде поймать насекомое, развесили свои изящные ловушки, похожие на высокие турецкие амфоры.

Вспоминаю, как в классе пятом учитель биологии рассказывал нам о хищных растениях, которые встречаются в джунглях и питаются насекомыми, и тут же наше детское воображение увеличивало ловушки этих существ до немыслимых размеров, так, что они становились опасными для человека. Это разжигало еще большее любопытство к тропической природе, и мы представляли себя великими путешественниками, преодолевающими опасности в джунглях.

Странное название этих растений происходит от имени мифической травы забвения «Непенфа». И в самом деле, от выпитой из такого кувшина воды можно лишиться чувств. Ведь в нем скапливаются останки насекомых, трупики мелких зверьков и птичий помет. Такой вот рацион у растения, которому не хватает полезных веществ из скудной почвы. Кроме всего прочего меня интересовало, не переполняются ли кувшинчики во время дождя. И вот однажды я смог это проверить. Сильный дождь бил по плотным листьям непентеса, плясал по крышечке над кувшином, которая защищала его от наполнения, но иногда вода все-таки проникала внутрь и разбавляла пищеварительный сок. Значит, крышечка не служит растению надежным зонтом. Однако непентес от этого ничуть не страдал: лишняя вода потом куда-то испарилась.

Каждый день во время своих дальних походов я замечал что-нибудь новое и делал множество снимков, но однажды кое-что занятное мне пришлось наблюдать возле «Дома на холме».

На лужайке напротив моей веранды рос маленький куст, на котором густо развесил свои плети непентес. Это растение отличалось крупными розовобокими кувшинчиками, округлыми, как печной горшок для каши, но с тонкими, будто из фаянса, стенками. Сверху кувшины прикрывала похожая на лист крышка. А горлышко имело глянцевые края. Газонокосильщик осторожно обходил это место, тщательно выстригая траву вокруг непентеса, и хищник чувствовал себя здесь привольно и сытно.

В тот раз, делая снимки непентеса, я коснулся его кувшинчика, и вдруг навстречу моим пальцам откуда-то из-за листьев выскочили большие рыжие муравьи, вооруженные крепкими челюстями. Я одернул руку, почувствовав жжение от укуса, точно от горящей спички. Муравьи забегали по кувшину в поисках нарушителя спокойствия, но, не найдя ничего подозрительного, удалились. Тогда я взялся за другой кувшин, и вновь вооруженная толпа охранников выдвинулась к моей руке. Это были очень грозные муравьи: всякий раз, едва только я касался их растения, они выбегали из укрытия, словно сторожевые псы, и метались по сторонам, угрожая мне своими острыми челюстями. Непентис явно был ими доволен. Вид его пузатых кувшинов был таким, точно они во весь рот благодушно посмеивались над моими тщетными стараниями. Этакие сытые, круглобрюхие, довольные жизнью генералы, командующие отважным войском.

Почему муравьи с такой решимостью защищают непентес, я выяснил сразу. Этот зеленый хищник по краям крышечки выделяет капли нектара, который очень муравьям нравится. На первый взгляд это походило на крепкую дружбу насекомого и растения. Но вскоре я в этом разубедился. К своему недоумению я увидел, как муравей, добравшийся до сладкого угощения, выпил заветную капельку и, торопливо перебирая длинными лапками, поспешил прочь. Как вдруг он поскользнулся на гладком краю кувшина и пропал в его брюхе. Долго барахтался несчастный муравей в утробе хищника, не в силах выбраться на свободу по скользким стенкам. В конце концов, растение переварит его. Так непентес с холодной невозмутимостью регулярно получает жертву из многочисленной гвардии своих маленьких стражников.

Кубах

На Борнео мой Никон очень быстро стал неотъемлемой частью моей сущности. От ежедневных съемок мои глаза привыкли видеть мир через объектив и постоянно рыскали в поисках натуры. А разыгравшийся аппетит Ники вынуждал всякий раз искать для него розетку. Эндемичные растения стали героями моих снов. Рюкзак забит купленными на базаре пакетиками сухих трав, листьев и всяких благотворных опилок для чая. Но желание снимать лесные редкости снова влекло меня в дорогу.

В один из тех дней, взяв на прокат машину, я отправился в Национальный парк Кубах, что в двадцати двух километрах к западу от Кучинга. Покрытая лесом гора Серапи возвышается посреди парка на 911 метров и хорошо видна с набережной реки Саравак в городе. Она настойчиво ловила мой взгляд всякий раз, когда я снимал реку, лодки, цветущие растения на городских газонах. Я уже сделал несколько портретов горбатой Серапи и теперь решил ее посетить.

Накормив Ники досыта, я был уверен, что день в Кубахе проведу с полным успехом. Но в пути по стеклу машины вдруг поползли серебристые змейки – пошел дождь. Небо затянуло беспросветной мглой, вскоре дождь превратился в ливень, и когда я прибыл в парк, с неба все еще хлестала вода. Пришлось мне около часа прождать в беседке возле администрации за чтением информационных стендов. Лес вокруг молчал, слушая тарабарщину дождя: ни свиста птицы, ни вопля обезьяны, ни звона цикады – никакого обнадеживающего звука. Время утекало вместе с ручьями, но дождь, едва стихнув, вдруг снова начинал поливать с новой силой. Наконец, терпение мое лопнуло, я натянул на себя полиэтиленовый плащ и зашагал по дороге на вершину горы. Там, возле телевизионных вышек, находилась смотровая площадка для туристов. Во всяком случае, в сырые джунгли пока можно не забираться, все равно под проливным дождем лишний раз фотоаппарат не достанешь.

Широкая бетонная дорога вела на гору. Вскоре я оказался в густом тумане, и кроме стены деревьев по обе стороны ничего больше не видел. В плаще я быстро сопрел и чувствовал себя, как селедка, законсервированная в собственном соку. Пришлось из плаща вынырнуть, сложить его и убрать в рюкзак. Лучше бы я совсем его не надевал. Дождь начал стихать только к полудню. К этому времени я уже был недалеко от вершины. Тут налетел ветерок и стал разгонять туман, открывая мне окрестности для обзора. Ведь я до сих пор не сделал ни одного снимка. И вот послышалось пение птиц. Дождь прекратился совсем. В прорехи среди серых клочьев тумана стало выглядывать солнце. И в лесу посветлело. Наконец опомнились цикады и начали пробовать свой голос, чтобы хорошенько распеться – с деревьев послышался их невразумительный скрип. Спустя некоторое время, небо расчистилось, солнце залило гору, и воздух сделался горячим. Теперь цикады завелись в полную силу. Их звон, стоны, рев обрушились на мой слух. И в этом сонме голосов я отчетливо слышал что-то древнее, торжественное, дикое.

Я взялся фотографировать блеск листьев после дождя, ажурные кроны древовидных папоротников, маленькую жабу, прогуливающуюся на обочине дороги. И тут я вспомнил, что недавно зоологи в этом лесу открыли новый вид лягушки величиной с подсолнечное семечко и назвали ее Microhylanepenthicola. Живут эти крошечные лягушки в кувшинах непентесов. Они даже икринки там откладывают. А непентесы почему-то считают этих лягушек несъедобными.

Наконец я достиг вершины Серапи. Отсюда открылись покрытые лесом горы, утопающие в белых облаках, словно в парном молоке, а с другой стороны, на равнине, через прорехи облаков виднелись поселки, серебряные петли рек, море. Тут были скамейки, так что я вначале подкрепился бутербродами, а потом взобрался на деревянную смотровую вышку и занялся съемкой пейзажа.

На горе я провел около часа, а спустившись, повернул с дороги налево и двинулся по узенькой тропе, резко уводившей вниз среди густого леса. Было еще сыро. Днем небо совсем уже расчистилось. Высоко в кронах гулял ветерок. Судя по схеме, выданной мне в администрации заповедника, тропа должна была привести меня к водопаду. На ней же значилась памятка: «Остерегайтесь сильного ветра». Это значило, что в лесу может свалиться на голову какой-нибудь сук. Когда внезапный порыв ветра сносит тяжелые кусты эпифитных растений и ломает подгнившие сучья, тогда и в самом деле можно получить по голове тяжелым кустом какой-нибудь орхидеи. И непонятно, откуда возникает этот штормовой ветер; он врывается в лес, качает кроны деревьев и, отшумев, уносится прочь.

На стволе высокого диптерокарпуса в метре от земли я увидел странную восковую трубку. Возле отверстия ее крутились маленькие пчелы с мохнатыми лапками. Одни вылетали из нее, другие проникали внутрь, ползли в гнездо, которое скрывалось глубоко в расщелине.

Следующей замечательной находкой были большие почти пятнадцать сантиметров в размахе крыла семена лианы альсомитры, похожие на крылоплан в миниатюре. Я с удовольствием проследил за тем, как такое семя парит среди деревьев, опускаясь все ниже над моей тропой. Тогда я поднес к нему руку, и оно плавно опустилось на ладонь. Я дунул на него, и воздушный странник продолжил свой путь к земле. Семена-планеристы опускались откуда-то сверху, да так уверенно, точно каждое понимало, куда и зачем садится. Их полет напоминает парение какой-нибудь бабочки. Медленно, делая широкие круги, семя летит, чуть помахивая отливающими перламутром крыльями. Они разлетаются по лесу, используя восходящие потоки теплого воздуха. В конце концов, их планирующий полет заканчивался на земле, на которую они так мягко садятся. Но не все семена бывают столь удачливы при посадке: какое-нибудь, ударившись о ствол или ветку, падает, словно потерпевший крушение аэронавт. Саму лиану нигде не было видно. Сколько я ни вглядывался в кроны – не мог отыскать ее плодов среди густого сплетения ветвей деревьев. Позже, из справочника, я вычитал, что лиана эта плодоносит высоко в кронах. Когда ее круглые, как волейбольный мяч, бурые плоды созревают, то снизу открывается крышка, давая свободу на вылет многочисленным семенам. Они выпархивают, как стайки мотыльков из гнезда. Закончив, так или иначе, свой полет, семя ложится на землю и ждет подходящего случая выпустить корешок, чтобы хорошенько закрепиться.

Продвигаясь к водопаду, я прислушивался к лесным голосам. Среди птиц, распевавших надо мной, самой талантливой была синичья славка. Я слышал ее и раньше в других лесах на Борнео, но каждый раз замысловатая мелодия славкиной песни меня зачаровывала. Тема ее повторялась, но с каждым повтором она становилась длиннее и сложнее. Исполнив песню целиком, славка, сделав паузу, принималась разрабатывать тему заново. Снова и снова. До чего же радостно звучало ее пение в темной глуши! Удивительно, как эта маленькая птица, с рождения усвоив мелодию от родителей, теперь исполняет ее так красочно. Пение невидимой славки притягивало все мое внимание. Уверен, любой пернатый соперник уступал ей место на дереве не в силах ее перепеть. Я же проникся к талантливой славке уважением, она удивит всякого, кто придет в ее лес.

Спустя некоторое время, послышался шум падающей воды. Порожистая река заблестела впереди среди деревьев. У каменистого берега тропа повернула влево и повела меня выше вдоль бурливого потока. Вскоре я оказался перед гремящим широким водопадом. Он низвергался с кручи, и воды его стремительно неслись среди камней куда-то в глубину леса.

У реки гигантскими снопами торчали заросли бамбука. Толстые зеленоватые стебли возносились к небу и там распахивались широкой перистой кроной. У даяков бамбук весьма популярен: из его прочных стеблей строят жилье, мосты, лодки, мастерят музыкальные инструменты вроде флейты, ксилофона и свирели, делают духовые трубки для охоты и запекают в них курицу.

В тот день Никон отработал неплохо, словно бы взял реванш за упущенное из-за дождя утро. Тропа увлекала меня все дальше. Я делал снимки и так увлекся, что позабыл о времени. В горном лесу темнота наступает раньше. И вот солнце приняло бледно-розовый вид, будто бы истощило свою энергию, а потом и вовсе скрылось за высоким склоном. Лес погрузился в тень. Я заторопился к шоссе.

Стиль Борнео

С тех пор, как я познакомился с Рамзаем Онгом, то всякий раз, по возвращении в Кучинг, заходил к нему повидаться. Ему было за шестьдесят. Невысокий, полноватый, с коротко стриженными черными волосами. Он принимал меня радушно. Его художественная галерея на улице Мэйн Базар возле Туа Пек Конг – китайского храма XIX века – привлекала меня картинами местных художников, разговорами об искусстве и возможностью узнать последние новости из творческой жизни города. Галерея располагалась в двухэтажном доме среди других прижатых друг к другу домов, у которых было всегда многолюдно, потому что первые этажи занимали сувенирные магазины и туристические агентства.

Но галерея в этой компании была особенной. Я входил за стеклянные двери и попадал в прохладный зал со стеллажами, на которых аккуратно расставлены открытки, поделки из бисера, деревянные фигурки птиц и лесных духов, по стенам развешаны картины, а в глубине стоял массивный рабочий стол, позади которого, возле сонно журчащего маленького фонтана, вела на второй этаж лестница. Там, наверху, висели красочные покрывала с национальным зигзагообразным орнаментом, батик и снова картины.

В первый раз я зашел в галерею привлеченный живописными работами. Рамзай провел меня по выставке, но поскольку покупать дорогие картины я был не в состоянии, то художник предложил мне репродукции размером с обычную почтовую открытку. Они сразу мне понравились, и я купил несколько штук. После этого Рамзай вернулся за свой письменный стол, я сел напротив, и мы разговорились о пейзажах Борнео.

– Мне довелось побывать в окрестностях Мири, – с достоинством сообщил я.

– Понравилось? – спросил он, поглядывая на меня добродушно.

– Да, особенно в Мулу. Замечательный горный район в Сердце Борнео, – вдохновенно ответил я. – Вот только дорога туда не из простых.

– Самолетом?

– Ночным автобусом до Мири, потом самолетом.

– Автобусом ехать долго, – согласился Рамзай.

– Я пытаюсь экономить, – объяснил я, на мгновение задумался и продолжил: – В салоне было очень холодно. Во время стоянок мне приходилось выходить на улицу, чтобы погреться. Почему они не выключают кондиционер хотя бы на ночь?

– Тогда будет душно, – ответил Рамзай.

Я не поверил этому. Во всяком случае, при своей худобе я прекрасно акклиматизировался – жара меня не угнетала. А холод в салоне был такой, что окна запотевали снаружи, и ничего не было видно. Теплый свитер оказался кстати. Без него было бы худо. А утром я пересел на солнечную сторону, но лучи едва согревали мое дрожащее, покрытое мурашками тело.

– Зато я проехал почти весь Саравак, в Мулу провел десять дней, затем неделю в Ламбире. Много фотографировал и нашел несколько необычных орхидей. Хорошо бы теперь узнать их наименования.

– У меня есть хороший справочник, – сказал Рамзай.

– Я бы посмотрел, если можно, – заинтересовался я.

– Сколько угодно, – Рамзай выдвинул ящик стола и достал толстую иллюстрированную энциклопедию «Орхидеи Саравака». Я с внутренним трепетом положил ее перед собой и принялся листать, рассматривая снимки этих удивительных цветов. А Рамзай тем временем, опустив на нос очки, принялся делать какой-то набросок карандашом на бумаге.

Я тщательно прошелся глазами по всей книге, переписал названия некоторых орхидей в блокнот, чтобы потом подписать свои фотографии. Но те загадочные виды, которые я искал в справочнике, отсутствовали, о чем и сообщил с сожалением.

– Может быть, это неизвестные виды? – предположил Рамзай своим мягким голосом.

– Тогда мне стоит придумать им названия для следующего издания этой энциклопедии, – сказал я.

* * *

Если Рамзай отсутствовал, то я спрашивал, когда он придет у Наронг – художницы, разделяющей с ним галерею. Когда-то она оставила родную деревню и приехала учиться живописи в Кучинг. Наронг молода, ее батик прекрасен, и мне всегда нравилось рассматривать цветы, птиц и народные мотивы племени бидаю, выполненные в полу-абстрактном стиле. Особенно хороши ее птицы-носороги, изображенные в символичной манере традиционной для местной культуры. Наронг призналась, что ей нравится писать этих птиц, потому что они воплощают в себе весь колорит родного острова и отношения между влюбленными людьми. Ее мягкая полуулыбка располагала к общению, темные волосы, зачесанные с пробором, ниспадали до плеч, на серебряной цепочке поблескивал маленький кулон.

– Если вы останетесь ждать Рамзая, я приготовлю вам чаю, – предложила Наронг, протирая руки влажной салфеткой, оставляя на ней длинные следы краски.

– Спасибо, у меня есть немного времени, – согласился я.

Пока она заваривала чай, я сидел за столом на табурете и листал свежий «Borneo Post».

– Где вы теперь остановились? – поинтересовалась Наронг, ставя предо мной чашку на блюдце.

– В «Singgahsana Lodge», – ответил я.

– Очень хорошая гостиница.

– Да, приятный персонал, отличный бар наверху с видом на реку и в душевой горячая вода.

– Там всегда весело.

– Но из моего окна открывается вид на зеленую стену соседнего дома.

Наронг поглядела на меня и улыбнулась.

– И все-таки мне придется искать гостиницу подешевле.

– Но там не будет так хорошо, как в «Синггахсане».

– Мне приходится экономить.

Потом, угощаясь крепким чаем «Саравак», мы говорили о работах Рамзая. И Наронг сожалела, что в галерее сейчас осталось всего несколько его картин, остальные разошлись по музеям и частным коллекциям Европы и Америки. Я вспомнил единственное полотно Рамзая с морскими рыбами, выставленное в экспозиции старого музейного комплекса на улице Хаджи Опенга. Впрочем, выставка там вообще была невелика. А здесь, в его галерее, я восхищался большими трехмерными картинами на холсте из волокон коры хлебного дерева – необычное изобретение. Такую ткань используют даяки для пошива одежды и плетения циновок. Когда Рамзай открыл для себя этот материал, он оставил батик и принялся создавать свои картины в новом стиле. Они получались объемными с четко обозначенной перспективой и при этом удивительно гармоничными. Мне нравились его полотна с цветами, лодками, скользящими по реке, сцены из сельской жизни под большими деревьями и женщины, чьи прически украшены перьями птиц, мочки ушей оттянуты кольцами по самые плечи, а шеи увешаны разноцветными бусами. Его птицы-носороги походили на ожившие названия этих птиц и оттого, хоть и выглядели декоративно, но были лаконичны как символы. От его работ, я чувствовал, исходила энергия полнокровной жизни Борнео. Традиции, заботы и радости острова становились намного ближе и понятнее.

На сей раз Рамзай где-то задерживался, тогда я поблагодарил Наронг за чай и, пообещав зайти позже, покинул галерею в чрезвычайном воодушевлении.

* * *

Всякий раз, едва очутившись в городе, я опять начинал мечтать о новых посещениях леса. На душе было легко, а ногам свободно в сандалиях после длительных лесных походов по тропам в тяжелых ботинках. На очередную вылазку в джунгли следует хорошенько настроиться, чтобы она стала удачной. Мне все-таки верилось, что я встречу что-нибудь необыкновенное в одном из тех уголков сокровищницы первобытной дикости, которые я посещал.

До прихода Рамзая я решил прогуляться на Индийскую улицу, где теснятся ряды магазинов, и хозяева выносят стеллажи с товаром прямо на тротуары. Мне нужно было купить фонарик взамен оброненного в одной из пещер Мулу, отчего тот разбился, и мне не удалось вернуть его к жизни. А на обратном пути успею пообедать в угловом кафе «Мадам Танг», что на улице Карпентер. Я иногда заходил туда, чтобы недорого, но сытно поесть курятину с рисом и овощами.

Выйдя из галереи, я перешел улицу и, миновав сквер с фонтаном, зашагал по променаду. Конечно, можно было сократить путь и пройти через китайский квартал с многочисленными кафе, сувенирными, аптекарскими и книжными лавками, но мне больше нравилось ходить по набережной и наблюдать, как пересекают реку длинные моторные лодки с пассажирами на скамьях вдоль бортов под двускатной кровлей из сухих пальмовых листьев или брезента. Каждой такой лодкой управляет пожилой перевозчик. Он стоит на носу своего суденышка, правя крест-накрест сложенными веслами, а рядом на полочке под навесом лежат кое-какие вещи, скромный, завернутый в фольгу, обед и бутылки с водой. Приняв на борт пассажиров, перевозчик разворачивает лодку от пристани, затем заводит мотор, дернув за трос, протянутый до кормы и соединенный там с пусковым механизмом. С приглушенным тарахтением лодка медленно устремляется к противоположному берегу. Перед прибытием перевозчик глушит двигатель и, управляя веслами, осторожно подводит лодку к причалу. Нигде больше я не видел подобных лодок, как на реке Саравак, и таких важных на вид перевозчиков.

Солнце по обыкновению пряталось за облаками. Дул теплый ветерок и раскачивал над головой перистые листья деревьев. Когда солнце выглядывало, то здорово припекало, и сверкало на речной воде, словно битый хрусталь. Тогда от жара его лучей можно было укрыться в кафе, магазине или в сквере на променаде. Вдоль набережной расставлены киоски с напитками, мороженым и пакетиками чипсов. Тут и там над перилами выставили свои удочки рыбаки, но я ни разу не видел, чтобы кто-нибудь из них вытаскивал рыбу. Наверное, надо было долго ждать.

На этот раз привычную жизнь на берегу Саравака разнообразили студенты художественной школы. Молодые люди с планшетами расположились на скамейках под деревьями, в ротонде или прямо на низеньком парапете. Они рисовали окрестности реки: противоположный берег с башней форта Маргариты, белеющей среди деревьев, лодки, променад с фонарями, пешеходами и красивыми цветами. Среди студентов прохаживался преподаватель средних лет. Он заглядывал в планшеты, давал рекомендации ученикам, объяснял, энергично жестикулируя. Лишь один студент сидел особняком на скамейке, положив ногу на ногу и, склонившись над своей работой, рисовал восковыми мелками. Что именно служило ему натурой, я не мог разглядеть, но догадывался, поскольку время от времени он обращал свой взор на форт за рекой.

Мне захотелось понаблюдать за его работой. По его склоненному над планшетом виду, по тому, как он управляется с мелками, делая широкие мазки, как невольно раскрыт его рот, а длинная челка упрямо ниспадает, так что ему приходится машинально убирать ее рукой за ухо, я понимал, что живопись поглотила его целиком. Казалось, он ничего не замечает вокруг. Наверное, если бы я подошел к нему и сел на скамейку рядом, то студент и вовсе не заметил бы моего появления. Мне верилось, что у него хорошо выходит, и что его работа наверняка получит высокую оценку преподавателя. И тут мне захотелось ее купить. Я видел, как создается картина, видел, как трудится над ней молодой художник, видел пейзаж за рекой, который служил ему натурой. И понимал, он сумеет искренне передать свои чувства на прямоугольном куске бумаги. Тогда я решил, что дождусь окончания пленэра и уговорю художника продать мне этюд.

Я живо представил себе задуманное: «Эй, парень! Можно посмотреть?» – спрошу я. Он протянет мне свою работу. Я погляжу на картину с искренним удовольствием. Затем вопросительно кивну: «Сколько ты за нее хочешь?» – «Она не продается, – категорически ответит он, – я должен показать ее мастеру, чтобы получить оценку». – «А после продашь?» – буду настаивать я. Художник помнется немного, прежде чем ответить. «После экзамена, думаю, можно», – неохотно согласится он.

Я подошел к перилам, обдумывая свое решение, и облокотился на них локтями. Подо мной ритмично, как танец под звуки тонгкунгона, наплескивались на камень набережной маленькие волны. На другом берегу золотистым айсбергом возвышалось здание ассамблей. Но светлый образ увлеченного художника не выходил из моей головы. Вновь из-за белых облаков выглянуло солнце. И внезапно, острая, как луч, мысль обожгла меня. Я не вправе покупать работу начинающего художника. Нет, я в самом деле не должен этого делать. И отчетливо представил себе, как погублю художника в самом начале его творческой стези. Первый успех застит ему глаза. Они подернутся пеленой алчности. Он слишком рано решит, будто бы достиг совершенства, что удача никогда не изменит, что он уже состоялся как настоящий мастер, чьи работы уже теперь покупают. И тогда его талант задохнется в самом себе. Художник не должен продавать свои работы. Он вообще не должен что-либо продавать. Он должен только работать. И питаться разве что святым духом. Он сам должен быть святым. Зной вынудит его работать усердней, голод поможет чувствовать острее, а одиночество удержит от искушений, всего того, что развлекает безмозглых обывателей. Художник выше этого. Не всякому дан такой прекрасный талант. Вот почему настоящих художников мало. Так было прежде. Теперь время другое. Сегодня не приходится голодать, одеваться в обноски, страдать от одиночества. Да и не нужно все это. Тем более, здесь, на Борнео. Только вот настоящему художнику не стоит продавать своих работ. Пусть за него это делают другие. Устояв перед соблазном, я повернулся и уверенно зашагал на Индийскую улицу.

* * *

Когда я вернулся в галерею, Рамзай сидел за столом и с выражением внутреннего покоя, сосредоточенно нанизывал бисер на тонкую нить, явно намереваясь спасти древнюю культуру коренных жителей Борнео от забвения. Из этого бисера может получиться украшение для женского платья, шапочка охотника, а может быть сумка. Сейчас местные жители используют такие вещи лишь по праздникам, но в сувенирных лавках их охотно покупают туристы.

Оторвавшись от работы, Рамзай поднял голову и радушно меня поприветствовал; скромная улыбка вновь появилась на его лице.

– Как твои успехи? – спросил он.

– Вчера провел замечательный день в Кубахе, – ответил я.

– Какие планы теперь? – поинтересовался он.

– Собираюсь в Бако, – сообщил я. – Прямо завтра и поеду.

– Там тоже есть орхидеи. Но ты ведь знаешь, многие виды утрачены навсегда. Так что искать их в лесу бесполезно.

– Жаль. Недавно я посетил сад орхидей в Кота Падаван, там было много цветущих местных видов. Надеюсь, это не последнее место их обитания.

– Некоторые коллекционеры разводят их в своих питомниках, – заверил Рамзай. – Мы могли бы посетить один. Дай мне знать, когда вернешься в Кучинг, мы вместе навестим моего друга. Он замечательный цветовод.

– Хорошо, – тотчас согласился я.

– Я позвоню ему. Он будет нам рад, – сказал Рамзай.

Затем я огляделся по сторонам.

– Признаюсь, я видел не так много работ местных художников, – промолвил я. – Но орхидеи лучше всего получаются у Наронг.

– Мне тоже нравятся ее цветы, – согласился Рамзай. – Все рисуют птиц, цветы, сцены сельской жизни. У каждого есть темы, в которых они сильны. Это правильно. – Рамзай положил на стол нить бисера, поглядел на меня и продолжил: – Многие художники стремятся запечатлеть наш ускользающий мир: то, что никогда больше не повторится. Эти цветы – украшение нашей жизни. Они обогащают мечты. Не так уж много осталось орхидей в наших лесах. И все, что может сделать художник – это сохранить их на своих полотнах. Наронг это удается. И птицы-носороги. Они почитаются в наших деревнях как посредники между людьми и богами. Их изображение очень символичны. И образ жизни селян меняется под влиянием пришлой цивилизации. Она притягивает молодежь. Молодые люди отправляются в город в поисках идеалов. Тут они становятся другими – такими как все. И это закономерность. Все, что художник носит в своей душе, то и отражается в его живописи. Но художник способен задержать ускользающий мир силой. Силой своего искусства. Иначе, с чем же мы останемся?

– А вы что-нибудь слышали, будто власти собираются возвести мост над рекой в этом районе?

Рамзай удивленно поглядел на меня.

– Откуда такие сведения?

– Один таксист рассказал.

– Ходит такой слух. Но все понимают, если над рекой построят мост – перевозчики на своих лодках лишаться заработка. За свою работу они получают всего пятьдесят сен с пассажира. Такая маленькая плата. Но они гордятся своей работой. А мост погубит их. Мне очень жаль.

– Согласен. Просто я видел репродукции ваших картин с такими лодками. Мне показалось, вы уже что-то знаете о планах строительства моста.

* * *

В день посещения питомника нам повезло: распогодилось. С утра казалось, дождь никогда не прекратится: он лил сплошной тяжелой завесой. Но вдруг к полудню прояснилось. А потом солнце быстро подсушило улицы. Накануне Рамзай позвонил своему приятелю и договорился о встрече. Я пришел в галерею к назначенному часу. Мы сели в машину, припаркованную перед входом, и поехали.

Всего десять минут занял наш путь по улице Табуан, когда справа от шоссе зарябила сетка ограждения, за которой протянулись стройные ряды стеллажей с растениями. Рамзай повернул к главному входу. Когда мы выбрались из прохладного салона, нам навстречу вышел сотрудник питомника. Это был смуглый малаец средних лет с пышными кучерявыми локонами. Он радушно поприветствовал нас. Рамзай представил нас друг другу, после чего мы зашагали к зеленой сокровищнице.

– Здесь секция ванд, – махнул Джак рукой на длинные ряды, сидящих в маленьких керамических горшочках растений, чьи толстые спутанные корни, будто змеи, свисали едва ли не до пола. – А там, направо, – фаленопсисы, каттлеи, цимбидиумы.

Мы, прежде всего, повернули налево, но Джака позвали на отгрузку цветов, и он, пожелав нам приятного времени, оставил нас одних среди своих подопечных.

Во влажном теплом воздухе стоял цветочный аромат, смешанный с запахом сырой земли. На дощатом полу было скользко, так что я в своих сандалиях несколько раз поскользнулся, к счастью, обошлось без падения. Многие орхидеи цвели, другие попросту зеленели, набирая силы для развития новых бутонов. И все они были по-своему оригинальны. Среди цветов, пожалуй, только орхидеям присуща фантастическая пластичность: они удивляют богатством форм, размерами, окраской.

– Ты посмотри, как хороша эта ванда, – произнес Рамзай с благоговением, наклонив цветок, чтобы лучше рассмотреть.

Я кивнул, хотя ничего особенного именно в этом экземпляре не нашел. Какие-то бледные цветки кремового оттенка с розоватыми крапинками на вытянутой губе и основании лепестков. Они походили на стайку глазастых насекомых из волшебных сказок даяков. Другой цветок среди орхидей-бабочек мне приглянулся больше. Он был яркий, красный с белыми жилками на широких лепестках, похожих на крылья мотылька. Но Рамзай не обратил на него никакого внимания. Я сфотографировал и тот и этот цветки, чтобы потом было над чем подумать. Ведь я понимаю картины Рамзая. Они нравятся мне, хотя и полны условностей, символов и тайн. Его работы отображают не только видимый образ, мастеру удается добиться созвучия и внешнего и внутреннего мира, отчего успех его труда очевиден. Выбранный им цветок ванды – образец внутреннего покоя, гармонии, душевного умиротворения, как характер Востока, а тот, что был замечен мной – кричаще пестрый, яркий, мятежный.

Мы прохаживались среди стеллажей, радуясь цветам, словно отпрыскам радуги. Казалось, что орхидеи глядят на тебя любопытными глазами. Они полны жизни. У каждой неповторимый нрав. Я бы не слишком удивился, если бы эти растения зашевелились, выражая эмоции, а то и вовсе заговорили со мной на своем цветочном языке. И мне этого очень хотелось. При своей неподвижности, они оказались весьма общительными, нужно только научиться правильно их понимать. И Рамзай понимал, а потом свое общение с цветами отчетливо выражал в картинах.

Прогулка среди орхидей полезна для вдохновения. После Рамзай возьмет кисти, чтобы отразить навеянные ощущения на холсте из волокон коры хлебного дерева, а я получу множество хороших снимков, которые будут хранить чудесные образы тех цветов, что произвели на меня большее впечатление. Общаясь с растениями, начинаешь понимать, что в том уголке мира, где нет места оружию, убийству, насилию, остается больше места живым цветам и на земле, и в твоей душе.

* * *

Потом мы забрали Джака и поехали обедать в ресторан «Золотой дракон».

– Как вам оранжерея? – поинтересовался Джак, обернувшись ко мне с переднего сидения.

– Я сделал достаточно хороших снимков, – ответил я.

Джак удовлетворенно кивнул и сообщил, что эти растения требуют много внимания, будто капризные женщины, и что не всегда удается заставить их цвести.

Я впервые слышал, чтобы цветы сравнивали с женщинами, и этот многозначительный образ мне понравился.

«Золотой дракон» оказался вполне уютным недорогим рестораном, в котором столики располагались снаружи под навесом и внутри – в светлом зале. На полках витрин были выставлены фрукты, торты, контейнеры с мороженым. Мне еще не доводилось бывать в этом зеленом районе особняков. Посетителей было мало. Из динамиков звучала национальная музыка. Сделав заказ, мы говорили о непонятной, но забавной для местного понимания отопительной системе зимой в России, романе Пастернака, традиционных блюдах Борнео… но только не о живописи и орхидеях, хотя обе темы казались мне далеко не исчерпанными.

Когда перед нами появились полные тарелки, и мы принялись за еду, в ресторан вошел человек лет, наверное, сорока. На нем была синяя рубашка на выпуск и джинсы. Мне сразу же показалось, что я где-то его видел, хотя и не был знаком. Увидав Рамзая, он улыбнулся и направился к нам. Рамзай тоже обрадовался встрече и представил его как своего хорошего друга и талантливого художника.

– Составишь нам компанию? – предложил Рамзай.

– Охотно, – ответил Кун Ли – так его звали.

Рамзай подсказал мне, что картины Кун Ли выставлены на втором этаже галереи, и я вспомнил их. Это был батик – мир коралловых рыб. Узнав, откуда я приехал, Кун Ли немало удивился, сказал, что впервые общается с русским человеком и стал подробно расспрашивать меня о Третьяковской галерее, будто решил, что я, по меньшей мере, заведую ее коллекциями. Он с восхищением соглашался с тем, как много там работ художников с мировым именем. И что залы галереи доступны по Интернету. И что несколько раз посещал выставки виртуально. А я тем временем все присматривался к нему, гадая, где я мог видеть этого человека раньше. Как вдруг меня осенило.

– Это вы были на променаде со студентами на прошлой неделе? – спросил я.

– Да, в тот раз проходил контрольный пленэр, – ответил Кун Ли.

– Я сделал несколько снимков ваших ребят за работой. Увлеченные молодые люди.

– Не думаю, что все добьются больших успехов, но среди них есть таланты.

– Один высокий с длинной челкой, он сидел на скамейке. Мне кажется, он подает большие надежды.

– Наверное, Айонг Джави. Он один из моих лучших студентов.

– Значит, интуиция меня не подвела. Я наблюдал за его работой. Думаю, из него выйдет толк.

– Посмотрим. Рано или поздно хорошие студенты проявляют себя. В самом начале обучения я ставлю перед ними куб. Они рисуют его. На первом, втором, третьем занятиях я неизменно заставляю их рисовать этот куб и ничего больше. На очередном занятии, когда рисование куба им порядком надоедает, и появляются недовольные, я игнорирую их протесты и снова ставлю перед ними куб. Они рисуют его до тех пор, пока перестают повторять самих себя, начинают рисовать его иначе, в особой манере, добиваясь оригинальности вместо пустого подражательства.

Когда к нам подошел официант, Кун Ли заказал себе чай и рути с овощами. А я, доев суп на курином бульоне, принялся за рис и рыбу, посыпанные хрустящими зелеными веточками папоротника мидин. Рамзай и Джак тем временем за едой обсуждали новую работу Наронг «Цветочная фантазия», выставленную вчера в галерее. Рамзай гордился этой картиной, выделил для нее лучшее место и теперь во всеуслышание заявил:

– Наронг – сильный художник. Эти цветы распустились в ее душе. Я рад за нее.

И все согласились с оценкой. Я тоже восхищался этой картиной. На ней были изображены те самые ванды, которые сегодня так покорили Рамзая в питомнике.

* * *

Вечереет. На променаде теперь много народу. Свет заходящего солнца отражается в окнах зданий, что возвышаются на побережье, и стены их приняли апельсиновый оттенок. По воде пляшут золотистые улыбки. Из уличных ресторанов, которые виднеются на противоположном берегу под шатрами, доносится музыка. Стены форта еще не порозовели, купаясь в лучах солнечного заката, так что я еще успею к нему добраться до темноты, чтобы поснимать, – решил я, стоя на причале в ожидании лодки.

Как вдруг в очереди среди пассажиров я увидел знакомого голландца, с которым познакомился во время экскурсии в пещеры Мулу. На вид ему было лет тридцать. Высокий, худощавый, с коротко стрижеными светлыми волосами. Он был в шортах и белой майке с изображением птицы-носорога на груди. Завидев меня, он подошел, приветливо улыбаясь. Те несколько минут, пока мы ждали перевозчика и потом пересекали реку на лодке с маленьким флажком Саравака, трепетавшем на носу, он все рассказывал мне о своей утренней вылазке в джунгли в окрестностях горы Сантубонг. «Я выехал рейсовым автобусом пораньше, – говорил он. – И мне повезло. Я наблюдал много интересных птиц. Жаль, со мной не было бинокля. Теперь я непременно куплю бинокль и отправлюсь на Сантубонг еще раз…» Но я почти не слушал его, а жалел, что у меня нет денег, чтобы купить картину Наронг «Цветочная фантазия» выполненную в ее оригинальном стиле.

Неунывающее племя

Когда я поехал искать хищные растения в Бако, то вовсе не надеялся увидеть там странных обезьян с большим носом. Мне думалось, что такие редкие животные скрываются в труднодоступных местах и на люди не показываются.

Из Кучинга я выехал рейсовым автобусом до речной пристани, затем нанял моторную лодку, и перевозчик около получаса вез меня по реке Батанг-Бако к морскому заливу, на берегу которого разместился туристический лагерь Телок-Ассам с бунгало, рестораном и администрацией национального парка.

Лодка гудела морским зверем, скользя по мутным водам большой реки. На берегах виднелись хижины рыбаков. Потом поселки остались позади. Речная долина расширилась, впереди открылся залив, и стало видно сияющее до горизонта море. Слева темнели склоны горы Сантубонг, а справа по холмам рос густой лес. Я всматривался в береговые заросли в надежде увидеть какую-нибудь живность. Над водой, высматривая жертву, кружил белобрюхий орлан, вдруг его широкие крылья приподнялись, и орлан резко бросился к воде, пронесся над самой ее поверхностью, схватил когтями рыбу и, набирая высоту, полетел к деревьям. Тщетно рыба била хвостом в воздухе: ее судьба определена. За каждым скалистым мысом открывался узенький песчаный пляж с мангровыми деревцами. И все это я старался запечатлеть на снимках.

Вскоре лодка вошла в залив и стала резво подпрыгивать на взбрыкивающих волнах. Соленые брызги из-под носа лодки обдавали меня и освежали. Здесь ветры, дождь и море так обработали береговые скалы, что на них будто бы вытесаны маски, и кажется, что эти скалы корчат ужасные рожи. Я глядел на зеленые кущи, на мангровый лес, на скалы и мысленно уже видел себя в этих зарослях.

Дело было днем. Море в это время отступило от берегов, и залив обмелел. Мой перевозчик – пожилой, сухощавый ибан в рубахе и джинсах – вдруг заглушил мотор, поднял его над водой и взялся за весло. Я с недоумением следил за его усердными попытками грести в сторону берега, до которого было еще очень далеко. Затем перевозчик встал на корме, продолжая свою отчаянную работу веслом то справа по борту, то слева, но лодка едва продвигалась. Я понял, что с такой скоростью до лагеря нам и к завтрашнему дню не добраться. Но мои сомнения развеялись еще более удручающим номером: когда из-за очередного мыса со скалой, похожей на голову черепахи, среди деревьев показались строения, перевозчик указал на них рукой и предложил мне идти туда пешком. Плыть дальше нельзя, сообщил он, а то лодка поцарапается о дно и повредится мотор. В это время мои глаза обильно слезились, не от радости, конечно, а от яркого солнца, бликов, пляшущих по воде, и, казалось, просоленного воздуха. Я украдкой утирался платком, чтобы старик ибан не заметил моего заплаканного лица с красными глазами. Подставив ко лбу руку козырьком, я поглядел на берег. Вот это да! – прикидывал я. – Так ведь придется шлепать с полкилометра! Тут я живо вспомнил объявление на пристани: «Остерегайтесь крокодилов!» и посмотрел вокруг – на окружающие нас мутные воды. Но перевозчик был настроен выставить меня из лодки решительно, и повторил свое требование. Я повесил рюкзак на спину, спрыгнул в теплую воду и, забрав сумку, попрощался с хладнокровным стариком.

– Поторопись, здесь есть крокодилы, – любезно предупредил он, – а вот акулы сюда редко заплывают.

В ответ я пообещал вынести себя из воды целым, хотя в голосе моем прозвучало нескрываемое сомнение, но что еще скажешь на такое заботливое предостережение старого ибана? Я двинулся к берегу, понимая, что оказался меж двух зол не менее коварных, чем те, которые подстерегали барона Мюнхгаузена в болотах. Я брел по колено в воде и озирался по сторонам, чтобы вовремя заметить спешащего ко мне с разинутой пастью крокодила, хотя и не представлял толком, как мне с ним драться. Тут уж кому повезет, мне, крокодилу или акуле. Берег медленно приближался. Там был широкий серый пляж, за ним стена прибрежной растительности, и виднелись маленькие фигурки прогуливающихся по песку людей.

И все-таки мне повезло, я выбрался на илистое мелководье без приключений и зашагал по щиколотку в воде, а потом ступил на влажный песок. Прибрежные гибискусы, фикусы и пальмы зааплодировали мне своей плотной листвой, словно сочувствующие зрители.

Очутившись, наконец, в Телок-Ассаме, я устроился в бунгало, пообедал и до вечера гулял в соседнем лесу, фотографируя макак, бородатых свиней и бабочек.

На другой день я отправился на плато, где меня ждала встреча с редкими орхидеями, непентесами и муравьиными деревьями. Из лагеря мой путь лежал к высоким скалам через небольшой мангровый лес. Я шагал по деревянным мосткам. Был отлив, и по влажной земле среди торчащих, словно кинжалы, дыхательных корней мангров шныряли крабы, в поисках червей бегали кулики, они ловко вытягивали добычу из ила своим длинным, как пинцет, клювом, и ползали ящерицы, перебравшиеся сюда из леса, – пока не начался прилив, тут всем находилось, чем поживиться.

Как вдруг я увидел рыжего парня. Он сидел неподалеку под мангровым деревцем ко мне спиной и задумчиво глядел на сияющее в солнечных лучах море. Было странно, что он расселся там, на сыром песке, по которому бегают крабы. Я приближался, поглядывая на этого чудака, и вдруг увидел у него длинный хвост, до сих пор скрываемый от меня кустом. Затем этот рыжий черт обернулся с видом серьезного кинозрителя, чтобы посмотреть, кто там, на задних рядах, шуршит фантиками, почесал под мышкой и снова уставился на море, блуждая в каких-то своих мечтах.

В то время, когда этот приятель на меня поглядел, я заметил его огромный, свисающий до подбородка, нос. Если бы это существо не было известно науке, я бы принял его за инопланетянина. Приближаясь, я торопливо достал из сумки засидевшегося в темноте Никона, но как только стал делать снимки, носач поднялся и застенчиво удалился в соседние кусты.

Никогда прежде я не видел такой большой живописной обезьяны. На спине гладко уложена длинная шерсть, рыжая, как пламя, на голове плотно сидит красный беретик, а ноги, руки, хвост – белые. Розовая морщинистая физиономия под низким лбом, карие глаза и простодушная улыбочка, над которой смоквой нависает округлый нос – таков его портрет. Что касается грандиозного носа, полагают, он более всего привлекает внимание самки: чем нос больше – тем, значит, лучше. Удивляет и размер живота: у носача он огромный, словно внутри надут воздушный шар. В таком большом животе без устали работает огромный желудок, населенный бактериями, которые помогают хозяину переваривать жесткую клетчатку, разрушать яды листьев и усваивать питательные вещества. При всем этом носачи лишены удовольствия полакомиться спелыми плодами. В противном случае, в желудке началось бы такое вулканическое брожение, что несчастный носач мог бы лопнуть. Больше того, носачу категорически противопоказаны растения-антибиотики, иначе они убьют его полезные бактерии, и тогда случиться смертельное несварение в желудке. Словом, носачи крепко привязаны к родному острову, к мангровому лесу и к своим бактериям.

Я мигом проникся симпатией к этому местному жителю, ко всем носачам сразу и нарек их своими любимыми обезьянами. Вскоре я увидел других носачей. Кроме нескольких пузатых патриархов, в стаде были более изящные курносые самки, молодые не столь носатые самцы и детеныши. Они сидели на деревьях, под деревьями, в кустах и, срывая листья, отправляли их в рот.

Потом я зашагал по мосткам к беседке. В ней толпились туристы с фотоаппаратами, видеокамерами, мольбертами. Народ со всего света приезжает в Бако на день-другой, чтобы нанести визит носачам, а потом стремглав уносятся в другие закоулки планеты, чтобы уже завтра и там фотографировать достопримечательности. Носачей же присутствие толпы нисколько не беспокоило. Они живут в своем маленьком мире, в котором нет места людям, едят, спят, воспитывают детенышей, все остальное – чужая суета. Нигде на всей Земле не найти такой мирной идиллической картины, как на этом клочке мангрового леса.

Решив, что растения могут подождать до завтра, я остался в компании носачей. Обезьяны неспешно перемещались по деревьям, балансируя своим упругим хвостом, и поедали жесткие листья. Общались носачи мирным похрюкиванием. За матерями не отставали их малыши. Они тоже тянули свои робкие ручонки к листьям и пробовали их на вкус. Когда взрослые самцы встречались, то заводили разговор и гнусаво ворчали друг с другом, обсуждая, наверное, какие-то политические вопросы. А молодежь лазала в кронах и затевала там веселую возню.

Прямо надо мной сидел еще один важный господин и обдирал ветку. Чтобы показать мои мирные намерения, я сделал вид, словно тоже срываю и ем листья. Носач с недоумением на лице и свойственной его виду надменностью поглядел на меня, что-то пробурчал себе под нос и, отвернувшись, невозмутимо продолжил трапезу.

Ближе к вечеру, когда на море начался прилив, то есть примерно за два часа до заката, и вода стала затапливать мангровый лес, носачи потянулись к скалам. Они не торопились, так же как и наступающая на сушу вода, во всем их поведении присутствовала этакая царственная степенность. Они живут по исстари заведенному распорядку, составленному для них природой, и не пытаются его изменить. Один за другим носачи взбирались по камням, ветвям деревьев и пропадали из виду в чаще. Задержавшиеся в манграх бесстрашно спускались с деревьев, прыгали в воду и, встав на ноги, балансируя поднятыми кверху руками и хвостом, шагали по пояс в воде. А один молодой самец пустился плыть по-собачьи, добрался до скал, схватился за нависшую над водой ветку и, раскачиваясь на ней, прыгнул на другую, затем перелез на ствол дерева и о чем-то задумался там, глядя на затопленный внизу лес. К этому времени солнце уже висело над темными силуэтами дальних гор. Окрестности приняли золотистый цвет. А потом опустилась тьма.

Среди туристов в Бако мне запомнился один пожилой австралиец. Каждый день, обедая в ресторане, я видел его, неторопливо шагающего мимо по дорожке в сторону мангрового леса. Одевался он в светлую рубашку и брюки, на голове носил фетровую шляпу, а в руке держал большой черный зонт на случай внезапного дождя, хотя на прогулке он пользовался им как тростью. Этот высокий седовласый господин уже больше месяца жил в Бако, каждый день ходил в мангровый лес, где садился на скамейку в беседке и наблюдал носачей, как на экране кинотеатра. Всякий раз я встречал его там, и, казалось, будто носачи завораживали гостя упорядоченностью своей простой жизни. О чем он думал в эти минуты?

Позже мне довелось с ним познакомиться. Брайану было за семьдесят. Оставшись вдовцом, он стал часто приезжать на Борнео, где они с женой когда-то провели несколько замечательных недель. Носачи казались ему идеалом с их семейными традициями, наполненными ласками, страстью и чувством собственного величия.

В один из тех дней мы сидели в беседке посреди мангрового леса и разговорились.

– Но ведь у каждого самца тут настоящий гарем, за которым он вынужден следить во избежание неприятностей, – заметил я.

– Это требует от них внимания и заботы, но в этом стаде полный порядок, – ответил Брайан.

– А ведь носачи даже не подозревают, что с каждым годом их население убывает, – сказал я.

– Боюсь, для них все кончено, – горестно согласился Брайан, глядя, как весело под деревом кувыркаются два малыша. – К их счастью, они не подозревают об этом. А нам с вами повезло проводить среди них приятное время. Когда-нибудь люди будут завидовать нам.

– Неужели, никаких шансов?

– Шанс есть всегда.

Мне тоже хотелось надеяться. Мне просто не верилось, что носачи могут исчезнуть совсем. Ничего в этот солнечный день не предвещало дурного. И откуда такие мысли?..

– Впрочем, человек в их жизни не имеет никакого значения, – продолжил Брайан, вычерчивая на дощатом полу невидимые зигзаги металлическим кончиком своего зонта. – А мы с вами любуемся на них. Изучаем их привычки. И печалимся об их судьбе. Ведь будущее этих редких обезьян зависит от того: сумеет ли человек сохранить их мангровые леса от исчезновения... Человечество так много теряло. К сожалению, оно привыкло безвозвратно терять. И эта потеря тоже будет незаметной. Но это печально… – Потом Брайан заговорил оптимистичней: – Ничего лишнего в их жизни. Вон тот самец на толстом суку, – показал зонтом, – жует зеленый лист, как и тысячу лет назад жевал его предок. Разве интересно ему, будут ли его потомки жить здесь через тридцать лет? Он об этом не думает. Хватает других забот. И в этом его счастье… Ничего лишнего, все будто бы по протоколу или по неписаному природой закону. Он очень доволен собой, не так ли?

Я охотно кивнул, глядя на невозмутимого носача, благодушно улыбающегося нам из-под носа.

В лагерь я вернулся в задумчивости. Долго носачи не уходили из моей головы. Так я был взволнован их необыкновенной историей.

Плато

Карабкаясь по кривой темной тропе среди скал и деревьев, я думал над тем, что весь мир состоит из препятствий. Внизу остались уютный лагерь, пляж и мангровый лес. А тут скользкий камень под ногами, острые сучья, норовящие выколоть глаз, и выжимающий пот крутой склон, на котором цепляешься за все, что торчит под рукой. Между тем мой взгляд выхватывал яркие образы: цветущую ветку иксоры с пучками ярких коралловых цветков, маленькие бегонии с малахитовыми листьями, непентесы с наперсточного размера кувшинчиками. Я рассматривал их, фотографировал, стараясь удержаться на откосе, и затем продолжал свой путь наверх. Как вдруг над головой показался просвет. Тропа стала не такой крутой, и когда большие деревья расступились, я вышел на каменистую, сияющую на солнце, поляну.

Плато. Здесь было очень жарко, – казалось, солнечные лучи пронизывали меня насквозь. Вокруг рос низенький лес корявых деревьев и кустов. Он обрамлял широкие каменные проплешины, более всего напоминающие лунную поверхность. С этой плоской вершины открывался широкий обзор: море, дальние горы, покрытые джунглями склоны. В промоинах серых каменных плит бегут прозрачные ржаво-красные ручейки, рябят на ветерке теплые лужи, тут и там зеленеют крошечные островки с пучками травы. Под деревьями скопилась палая листва, она побурела, и по этому покрывалу мягко ступать. Где-то здесь, на влажном лугу, растут редкие хищники-росянки, ради которых я карабкался на это плато, чтобы их поснимать.

В этом странном лесу возрастом семьдесят пять миллионов лет (в доисторические времена эта часть Борнео находилась под водой) обнаружены зеленые реликты. И теперь я бродил среди зарослей с надеждой их отыскать. Повсюду попадались муравьиные деревья. На своих ветвях они образуют наросты, которые служат жильем рыжим муравьям. Со стороны это некрасивое образование выглядит как высушенный баклажан или клубень со множеством крошечных отверстий и бородавок, а внутри оно пронизано ходами. Муравьи живут в этом необычном доме и выращивают потомство, а в случае, если кто-нибудь к их ветке прикоснется, высыпают наружу и угрожающе размахивают большими челюстями. И это ничего, что по их меркам я гигантского роста: муравьиная храбрость безгранична. Среди сухой ломкой травы разрослась еще одна доисторическая редкость – плаун ликоподиум – примитивное растение похожее на многоголовых изумрудных змеек. Их стебли покрыты плотной чешуей. Жаркая влажная атмосфера, лужицы и ручейки создают подходящие для плауна условия. Тут и там виднеются наземные орхидеи-бромхедии. Единственный белый цветок с желтоватой губой возвышается на стебельке, чтобы его было лучше видно насекомым, и приятно пахнет карамелью. Повсюду на стволах деревьев растут орхидеи-дендробиумы с вытянутым сморщенным стеблем без листьев и длинным, как ус, цветоносом, с которого уже несколько месяцев как слетели последние цветки. Теперь дендробиумы отдыхают до следующего сезона. И вот еще одна диковина – необычное хвойное дерево – дакридиум. Оно похоже на многоярусный канделябр. Его ствол и ветки густо покрыты чешуйчатыми хвоинками. В довершение этого торжества флоры здесь празднично цветут небольшие деревца из рода плоириум. Их бело-розовые цветки привлекают пчел нежным сладким ароматом.

Лес на плато служит местом охоты непентесов. Встречаются они повсюду в таком количестве, что должны были давно переловить всех насекомых. В тени кустов устроили засаду непентесы-ампулярии. Их пузатые кувшинчики толпятся среди мха. У них нет крышки, вместо нее – узкий зеленый зачаток, направленный в сторону, будто ручка. Блуждая в зарослях, можно решить, что это гнезда с горластым выводком какой-нибудь мифической птицы. На лугах многие кусты плотно увешаны плетями непентеса-альбомаргината. Этот хищник-лиана развесил свои изящно вытянутые в форме восточной вазы нефритовые кувшинчики с листовидной крышкой. Но в лесу тоже есть свой охотник – непентес-раффлезиана. У него самые большие кувшины в этом регионе. Растет он прямо на земле среди деревьев, и с каждого удлиненного листа спускается на тонкой жилке громоздкий, будто глиняный, горшок для каши. В нем поместился бы и мой кулак. Эти кувшины и в самом деле такие тяжелые, что стоят на земле, привязанные, словно пуповиной, к своему листу. Каждый кувшин разрисован большими бордовыми пятнами и крапинками на зеленом фоне, сзади он снабжен парой гребней, а сверху нависает лиловая похожая на лист крышка. Другой вид – непентес-грацилюс тоже расставил свои небольшие стройные бледно-зеленые кувшинчики на земле. Они похожи на мензурки, забытые в лесу каким-то сумасшедшим химиком. Несмотря на столь внушительные стаи зеленых хищников, мелкие комары все-таки досаждали мне, пока я фотографировал.

Через плато проложены несколько троп. Одни ведут к дальним пляжам, другие – в джунгли, третьи – на вершины гор. Эти тропы среди леса белы от мелкого, как толченый мел, песка. В некоторых местах вода промыла тропу до серых плит, и теперь по ним скатываются, прыгают, звенят ручейки. А местами разлиты широкие лужи кристально-чистой воды, тогда их приходится обходить по глинистой кромке.

Несколько дней подряд я навещал плато, бродил по лужайкам, но так и не сумел отыскать ни одной росянки. Тогда я решил обратиться к проводнику из служащих заповедника. Вилфрид – невысокий усатый малаец средних лет согласился помочь мне найти это скрытное растение.

В то утро, выйдя из комнаты на террасу бунгало, я порадовался хорошей погоде. Но уже во время завтрака я увидел тяжелую черную тучу, надвигающуюся со стороны моря. Было только начало восьмого. Вскоре туман окутал горы по ту сторону залива. Потом вдруг поднялся ветер, на море началось волнение, и вот уже тучи густым синим фронтом надвинулись на берег Бако. Потемнело. Все вдруг покрылось серой непроглядной завесой дождя.

Макаки, которые обычно промышляли в ресторане, пропали из виду. Напоследок одна из них успешно атаковала стол туриста: едва парень отвернулся, как хвостатая бестия спрыгнула с карниза, схватила кусок хлеба с его тарелки и умчала в соседние кусты. Только ее и видели.

Ливень заставил меня отсиживаться в местном маленьком музее до полудня. Я читал стенды, рассматривал макеты, потом сел за столик у открытого окна и стал делать записи в своей тетрадке под шелест дождя. В тропиках ливни не слишком продолжительные. Чем дождь сильнее, тем быстрее он заканчивается, словно небо торопится поскорее излить накопленную воду. На этот раз ненастье развернулось надолго. Я даже беспокоился, что придется совсем отказаться от похода, ведь завтра мне нужно возвращаться в город. Но Вилфрид обещал, что мы все равно пойдем на плато, как только дождь прекратится, хоть во второй половине дня.

Под окном возле старого похожего на еловую шишку жалкого цикаса с обглоданным пучком листьев, затеяли раскопки две бородатые свиньи. Чего они там искали – неизвестно, только после их трудов весь дерн был перевернут корнями наружу, и обнажилась бурая почва. Но это заповедные свиньи, поэтому такие шалости на газоне им прощаются. Напротив окна на ветвях фикуса расселись макаки. Они с задумчивым видом тоже терпеливо дожидались хорошей погоды.

Наконец, далеко над морем, посреди густой черноты, появился светло-синий просвет. Он стал медленно расширяться. Начали открываться дальние горы. И вот уже они открылись совсем, будто с них скинули покрывало. Их темные силуэты громоздились над взволнованным морем. Мало-помалу небо расчистилось, показалось солнце, и от земли пошел пар. Некоторое время радужный дождик еще продолжал моросить, и окрестности празднично преобразились, сверкая в солнечных лучах. Дождь совсем прекратился лишь к часу дня.

Мы с Вилфридом встретились возле музея, когда он закончил возить на тележке газовые баллоны для кухни ресторана. Уже в самом начале нашего похода я убедился в надежности моего проводника. Вилфрид показывал мне все то, что я, не заметив, проходил мимо. Я не обратил внимания даже на зеленую змею, которая висела кольцами на ветке гибискуса возле тропы.

– Как ты ее разглядел? – спросил я Вилфрида, когда тот окликнул меня, чтобы показать рептилию.

– Я увидел более светлый тон ее чешуи среди зеленых веток, – объяснил он.

– А что, если бы змея укусила меня? – допытывался я.

– Пришлось бы вызывать лодку и отправлять тебя в городской госпиталь, – ответил он. – Если ничего не предпринимать, от ее укуса можно умереть.

Пока мы взбирались на плато, мой проводник показывал съедобные, ядовитые и лекарственные растения.

– Вот имбирный куст, – мой проводник взялся за удлиненный глянцевый лист. – Чай из его корня помогает от простуды. Кроме этого – хорошая приправа, выводит из кишечника токсины и улучшает аппетит.

Я глядел на растение и усваивал его важные достоинства.

Потом Вилфрид показал на молодое деревце с перистыми, как у акации, листьями.

– Вот это называется «тонгкат али» по-малайски или эврикома длиннолистная по-научному, – объяснил он. – Ее корни даяки размельчают и заваривают для лечения малярии.

Через несколько метров Вилфрид присел на корточки, сорвал какой-то рифленый овальный листок и показал мне.

– Это тапак сулейман, – объявил он. – Тоже используется против малярии.

– Что с ним делают? – спросил я, разглядывая лист.

– Заваривают и пьют чай, – ответил он.

Мало-помалу мы взобрались на плато и зашагали по белой меловой тропе, которая через некоторое время повела нас вниз, пока мы не оказались на влажном лугу. Тут Вилфрид принялся осторожно бродить среди пучков травы, склонив голову, и что-то там высматривать. С четверть часа прошло, прежде чем мой проводник отыскал хищницу и позвал меня: вот она!

Я увидел скромное растеньице с пучком маленьких листочков, покрытых ворсинками с клейкими капельками на конце. Это и была здешняя редкость. Крошечная хищная травка, увенчанная маленьким розовым цветком, сидящим на длинном стебельке – на вид невинное существо, но если к его листочку приклеится неосторожное насекомое, то уже не спасется: к нему подтянутся соседние ворсинки, как волосы горгоны-медузы. Насекомое гибнет в этих плотных объятиях, а растение, переварив добычу, получает свой скудный паек питательных веществ. Удача этой ценной находки взбодрила меня, ведь самостоятельно я бы вряд ли так скоро разыскал эту росянку, и принялся делать снимки. А Вилфрид давал советы, чтобы лучше получилось: не падает ли от фотоаппарата тень, подходит ли фон, а может, лучше лечь на землю, чтобы снять цветок в выгодном ракурсе?..

Потом еще с полчаса, обливаясь потом, мы бродили по лужайке, внимательно просматривая каждый сантиметр под ногами, и отыскали еще две хищницы. Посреди знойного дня под палящим солнцем мы с Вилфридом ощущали себя, как в душной бане, где черти поливают водой на раскаленные камни. Чтобы не свариться заживо, мы решили закончить нашу экскурсию и отправились в лагерь.

Longhouse

Наступил суетный день тридцать первого мая. Город готовился к новогоднему празднику Гавай даяк: над витринами магазинов, шумно громыхая, сворачивались вверх жалюзи, на улицах стало больше машин, у базарных прилавков уже толпились первые покупатели. Они торопились закупить продукты, подарки и разъезжались по деревням, чтобы всей семьей отметить окончание сбора урожая, воздать почести духам предков и справить свадьбы. Солнце, будто бы торжествуя, припекало все веселей, гуще становился жаркий влажный воздух, а теплый ветерок, налетая со стороны реки, колебал листья пальм и путался в кронах цветущих баухиний. «Selamat Gawai!» – возвещали праздничные плакаты с витрин, стен высоких зданий и придорожных фонарных столбов. В такое суматошное утро рейсовый автобус уносил меня из Кучинга. Я собирался посетить старую деревню племени ибанов, что на реке Лиманак.

Добираться пришлось на перекладных полдня: утренним автобусом до городка Шри Аман, оттуда на такси до причала на реке Лиманак и далее лодкой. Несколько туристов и группа местных жителей с набитыми покупками ротанговыми корзинами столпились на берегу в ожидании лодок. Каждой лодкой управляли два перевозчика, они могли взять на борт лишь четырех пассажиров. Оказавшись в компании супругов из Германии, а также их гида, я разместился на маленькой скамеечке, а мой рюкзак вместе с багажом попутчиков был завернут в большой кусок брезента для защиты от воды и уложен на корме.

Река Лиманак оказалась не очень широкой: кое-где кроны растущих по ее берегам деревьев смыкались плотным пологом, окутывая нас густой тенью. Река извивалась посреди леса, плантаций, деревень и за каждой новой излучиной снова впереди терялась из виду. Местами спокойная, местами злая, особенно на перекатах, где перевозчики проявляли незаурядную силу и ловкость, река грозила перевернуть нашу лодку, отчаянно препятствуя нам, и обдавала фонтанами брызг. Вспомнив, что паспорт и все деньги остались в кармашке рюкзака, я ругал себя за такую оплошность и надеялся, что все обойдется. Но река свирепела.

Оба перевозчика действовали на утешение слаженно. Один из них – старик – худощавый в майке и джинсах сидел сзади, управляя двигателем. Второй – молодой парень – в одних шортах, ладно сложенный, с татуировкой на голенях и плечах, находился с шестом на носу и заблаговременно показывал вытянутой рукой направление, чтобы старик поворотом руля избегал столкновения с подводными валунами, ветвистыми корягами или отмелью. На мелководье, стоя во весь рост, парень отчаянно работал шестом, и было видно, как напрягаются его мышцы. Я сидел позади него, и задний конец шеста то и дело проносился перед моим лицом, грозя заехать в глаз или смахнуть напрочь мой нос, потому я невольно отклонялся. В самых сложных местах, на перекатах, молодому перевозчику приходилось перебираться за борт. Стоя по колено в прохладной бурлящей воде, он отводил нашу лодку от опасных бурунов или сдвигал с каменистой отмели. На моих глазах разворачивалась ожесточенная борьба этого крепкого человека и коварной реки. Когда нам угрожало мелководье, мотор приходилось глушить и поднимать, чтобы не разбить винт о камни. Тогда оба перевозчика вставали во весь рост и принимались орудовать шестами, выводя лодку на достаточную глубину. В какой-то момент я начинал понимать, что река сносит нас назад, но вдруг снова заводился мотор, и лодка, упрямо сопротивляясь потоку, зигзагом устремлялась вперед. Героическая битва этих людей с буйным течением реки достойна восхищения, и мы, пассажиры, не смея шелохнуться, чтобы не сбить равновесие утлой лодки, были тому свидетелями. Надсадно тарахтя, лодка стойко несла нас к цели. А я, между тем, еще думал о том, какой силой обладали местные жители, путешествуя вверх по реке в стародавние времена до изобретения мотора.

На глубоких участках, где река успокаивалась, словно собираясь с новыми силами, можно было перевести дух. Подмытые крутые глинистые берега по обе стороны поддерживались переплетенными корнями деревьев. Кое-где среди плотной зелени виднелись тихие протоки. Они будто тайком вливались в общий речной поток и тотчас заражались его буйством. Могучие деревья низко склоняли свои ветви. Их толстые сучья были покрыты висячими садами папоротников, орхидей и бородатых мхов. А лианы развесили свои стебли по деревьям, и некоторые кольцами повисали до самой воды. Повсюду звенели цикады, так громко и яростно, что гул мотора не мог их музыку заглушить. Иногда над рекой, блеснув радужным оперением, стремительно проносился зимородок. Местами лес по обе стороны был густым, и казалось, он гордится своей неприступною красотой.

Около часа продолжался наш путь по реке, прежде чем на высоком берегу, справа, появились деревянные строения, послышалась петушиная перекличка, и я почувствовал запах дыма. Мы миновали первую деревню, помахав руками в ответ смеющимся ребятишкам, что плескались на мелководье.

И вновь отчаянная борьба на перекатах, толчки шеста, бурный шум воды за бортами, захлебывающееся от усталости рычание мотора. Затем мимо проползла вторая деревня, прежде которой, за низеньким бережком, я разглядел банановую плантацию. Оставшийся путь оказался не долгим и не таким тяжелым. Уже за очередной излучиной слева показалась широкая серая каменистая отмель. Лодка повернула к ней. Выше, над обрывом, среди реденькой растительности виднелись деревянные постройки. Прибыли.

Все на мгновение стихло, как только старик заглушил мотор, а затем послышались голоса людей, стук, лай собаки. Перевозчики подтащили лодку боком к сухому участку. На шатких ногах после утомительной качки я ступил на берег. Расплатившись с отважными перевозчиками, я пожелал им счастливого путешествия вниз к причалу за другими гостями и, забрав свой рюкзак, зашагал, похрустывая галькой к дому.

Наверх по склону среди густых зарослей вела наискось тропа. По ней нам навстречу стали спускаться несколько человек. Возглавлял эту группу сухощавый, подслеповатый старик в одних шортах. Его плечи, грудь и ноги покрывала татуировка из сложного орнамента. Старик поприветствовал нас. Тогда гид моих немецких попутчиков представил ему нашу компанию. Этот человек оказался старейшиной деревни. Звали его Кайнан. О скором прибытии гостей ему сообщили по сотовому телефону. И вот, дождавшись шума мотора, он со своей свитой поспешил на берег. Старейшина Кайнан пожал каждому из нас руку и повел в деревню.

Мы поднялись по узкой хорошо утоптанной тропинке и оказались на улочке среди пахучих хрюкающих сараев, в которых были заперты свиньи, а впереди возвышался на сваях длинный дом – Longhouse. Он был сооружен из стволов железного дерева, стены и кровля обшиты металлическими листами, а пол сделан из бамбуковых жердей и покрыт циновками. Мы последовали за старейшиной Кайнаном наверх по высокой лестнице из цельного ствола дерева с вырубленными в нем ступенями и прибитыми к нему перилами, и попали на широкую крытую веранду. С одной стороны – окна без стекол и несколько выходов на узкую открытую террасу, с другой – двери тридцати трех жилых комнат, как в общежитии. По стенам развешаны изделия местных мастеров: ротанговые корзины, льняные покрывала, деревянные фигурки лесных демонов, птиц-носорогов, животных, длинные щиты с орнаментом, флейты из стеблей бамбука, украшения из бисера, медные кувшины и прочая утварь. По сумрачной веранде мы дошли до самых дальних комнат, предназначенных для гостей. Открыв дверь, старейшина Кайнан впустил нас в просторное помещение с одним окном и, пожелав нам удобно разместиться, попрощался до вечера.

В этой гостевой комнате были всюду циновки, стоял диван и кресла. Для сна приготовлены постели на матах под шатром противомоскитной сетки. Я занял место возле окна, переоделся и отправился знакомиться с деревней. Старейшина Кайнан обещал мне, что фотографировать я могу все, что угодно, кроме маленьких детей, чьи родители опасаются, будто снимки попадут в руки злого духа, и тот отберет у ребенка здоровье.

В доме было много народу. Все занимались подготовкой к празднику. Женщины развешивали по стенам гирлянды, мужчины им помогали, молодежь, сидя на циновках, играла в табал, а маленькие дети возились на полу с игрушками. В центре веранды уже установили праздничное банановое дерево, украсили его листья маленькими разноцветными лампочками, на полу вокруг него расстелили скатерти, на которые поставили расписанные щиты, гонг, блюда с рисовой крупой, положили кокосовые орехи, ананас и выставили три дюжины разномастных бутылок с рисовым вином туак прошлого урожая. Это новогоднее дерево и подношения под ним жертвовались божеству риса Семпулан Гана в благодарность за его милость. Каждая семья надеялась на благосклонность его в следующем сезоне. Неподалеку от дерева вдоль стены установили три пластиковых стула. Затем стали приносить музыкальные инструменты: барабаны, калинтанган – гонги разного диаметра, соединенные бамбуковыми шестами, и флейты. Пока я шагал по веранде, со мной все здоровались, улыбались мне и приглашали на праздничный вечер. Лишь дряхлые, костлявые, разрисованные татуировками старики с желтой, обвисшей на ребрах кожей, и с заскорузлыми ногами в молчаливом соучастии сидели у стен или на пороге и глядели на происходящее усталыми глазами.

Я вышел на крыльцо, где к стене был приклеен большой английский календарь с образом Богоматери, и осмотрелся. Маленькая деревушка стоит на высоком берегу реки. Всюду приподнятые на сваях деревянные сараи, домики, курятни. Между ними разветвляются тропинки. Тут и там, среди строений, посадки овощей. Надо будет рассмотреть, каких именно, – озадачился я. Вокруг деревни густо возвышается высокий лес. Я сунул ноги в сандалии и, застегнув на них ремешки, спустился на улицу.

Теперь я бродил по деревушке, разглядывая растения, которые тут выращивают на каждом свободном клочке земли: тапиока, лимонная трава, тыквы-горлянки, помидоры, сладкий тростник… И ряды шестов, густо оплетенные стеблями пряного перца. Повсюду разгуливали куры, некоторые с цыплятами, а петухи со своих шестов провожали меня подозрительным взглядом исподлобья и вдруг оглашали закоулки громким криком с хрипотцой завзятых охранников. На пороге одной из хижин две молодые женщины были заняты плетением циновок. Длинные ротанговые расщепы связкой лежали перед ними. Рукодельницы поглядывали на меня с тайным любопытством. Я поприветствовал их, и женщины ответили мне скромными улыбками.

Через настежь распахнутую дверь другой хижины я увидел, как на полу шесть женщин что-то режут, чистят, перемешивают, а две другие хлопочут перед газовой плитой. Верно, здесь готовится ужин для общего праздничного стола. Старик-хозяин, выходя во двор за дровами, улыбнулся мне и, заметив мой интерес, кивнул со словами: «Заходи к нам, пожалуйста, если надо». Во всяком случае, я так понял его малайскую речь. И вошел. Некоторое время я наблюдал за работой болтливых женщин, которые ничуть меня не стеснялись, и делал снимки. А старик, вернувшись с поленьями, сложил их в очаге и стал разжигать огонь. Потом к очагу подошла старая женщина с обрубками толстого бамбукового стебля, в которых находились фаршированные рисом и овощами куриные тушки. Когда огонь как следует прогорит, когда образуется достаточно жарких углей, эти стебли закупорят свернутыми банановыми листьями и расставят под наклоном, чтобы курятина как следует пропеклась, – так готовится pansub manok – одно из вкуснейших блюд, которое будет предложено всем на праздничном ужине. Пожелав женщинам удачи, я вышел на улицу, зашагал по тропинке и вскоре оказался на краю деревни; дальше начинался густой лес. Из сумеречной его глубины доносился звон насекомых. Постояв недолго на опушке, я повернул к реке.

Река шумела на перекатах. На противоположном берегу между деревьями виднелся луг и высокий, покрытый лесом, холм. Внизу на каменистом бережке выстроился ряд разноцветных лодок. Только что прибывшие перевозчики вытаскивали полные тюки, корзины, рюкзаки и, подоспевшие к ним помощники, заносили все это добро в дом. Скоро вечер, и это был последний рейс здешних перевозчиков. Неподалеку, под склоном, где было поглубже, купались ребятишки. Их полный радости смех, плеск воды, возня на гальке увлекли мое внимание. Я снова взялся за фотоаппарат.

Потом я спустился на берег и, пройдя вдоль реки, зашагал вверх по склону. Тут я вновь оказался перед длинным домом. Тогда я поднялся на нижнюю веранду. Из дома доносились голоса. А под ним, среди столбов-свай, бродили с кудахтаньем куры. Маленький светло-рыжий щенок с большими глазами, широкими лапами и длинным гладким хвостом проводил меня до угла дома и остался там почесаться за ухом. Теперь я оказался перед небольшой банановой плантацией. Длинные, глянцевые листья покачивались на ветерке, как опахала, среди них свисали грозди маленьких зеленых плодов или большой лиловый бутон.

Вечерело. Солнце, не успев спрятаться за кронами деревьев, что росли на соседнем холме, попало в плен грозовых облаков. И вскоре небо сплошь завесилось темной синевой. Потом тучи над головой густо почернели. Я уже подошел к дому, как внезапно хлынул теплый дождь. Дети, что плескались в реке, поспешили наверх по тропинке. Я встал у окна на веранде и глядел на шумящий по плотной листве дождь, на бегущих к дому детей и взрослых, на ручьи, которые катились у них под ногами. Вспышки молнии полыхали совсем близко. Гром неистово разрывал шум дождя на части. Около получаса лило. Потом дождь начал стихать. И в темноте позднего вечера совсем прекратился.

Все началось около девяти вечера. Веранду осветили лампами. Электричество в дома подавалось от генератора. Вся община собралась на торжества. Гостей посадили на циновки перед площадкой для танцев. Деревенские жители расположились вдоль стен. Пока музыканты настраивались, гид, сопровождавший трех бельгийских туристов, объяснил всем гостям, как следует себя вести в присутствии главы лонгхауза. Затем появился старейшина Кайнан в синей рубашке на выпуск и в брюках, он сел на стул перед входом в свою комнату и стал глядеть на происходящее. А затем пред нами появился и сам вождь. На вид ему можно было дать не больше тридцати лет. Коротко стрижен, в футболке и штанах цвета хаки, крепко сложенный, отчего походил больше на военного. Как я потом узнал, Ало, – так звали вождя, – был сыном старейшины Кайнана, и власть его была утверждена на всеобщем собрании старейшин деревень реки Лиманак. Ало держался спокойно, как уверенный в себе правитель, пользующийся авторитетом у подданных. Он был молод и полон сил. Ему не раз приходилось защищать интересы подвластных деревень в правительстве штата и даже в столице Куала-Лумпур.

Прежде всего, Ало поздравил всех с праздником Гавай даяк, затем, как полагалось по протоколу, мы поднялись со своих мест, и когда к нему приблизился помощник с широким подносом, заставленным маленькими рюмками, Ало принялся сам наполнять их рисовым вином из бутылки и подавать каждому гостю. Когда все было готово для тоста, а мы держали перед собой полные рюмки, Ало произнес на английском довольно продолжительную приветственную речь гостям. После чего все громко произнесли троекратно и протяжно: «ХууХаа!..» и выпили до дна.

Теперь веранда притихла в ожидании танцев. Лишь помощник вождя все еще обходил гостей с бутылкой вина и наполнял опустевшие рюмки. Впрочем, от выпитого голова оставалась совершенно ясной, вино было сладкое с кислинкой и слегка терпкое.

И вдруг забила, полилась, зазвенела ритмичная музыка. И перед нами появились танцоры. Вначале исполнялся танец ибана-охотника. В одной набедренной повязке под звуки гонгов он, словно парил, как орел на широко распростертых крыльях, то крался к мнимой добыче, то высматривал кого-то на полусогнутых ногах. Его движения были плавны. История удачной охоты, рассказанная в танце, вызвала шумные аплодисменты. Затем выступал ибан-воин. Он был в длинной набедренной повязке с открытыми по бокам бедрами, в кожаном жилете, украшенном разноцветным бисером, и плетеной ротанговой шапочке с длинными глазастыми перьями аргуса. Размахивая крисом и прикрываясь щитом с орнаментом по краям и клыкастой мордой демона в центре, он затаивался среди воображаемых зарослей, выслеживал врага по следу, и время от времени внезапно вскрикивал, притопнув ногой. Эти два танца более всего напоминали пантомиму под неторопливый ритм звучащих гонгов, барабанов и флейты. Потом под незамысловатую мелодию танцевали две нарядные девушки. На них были длинные, ниже колен, украшенные бисером платья, широкий пояс из монет, звенящие серебряные кокошники, серьги, ожерелья из овальных ракушек, браслеты на запястьях и щиколотках. Девушки переступали с ноги на ногу, чуть согнувшись в коленях, плавно покачивали бедрами, а руки, вращая в запястьях, то поднимали над головой, то, извивая, протягивали в обе стороны. Их милые лица с чуть прикрытыми глазами и легкой улыбкой светились счастьем. Монеты, украшающие платья, походили на чешую и бряцали в такт неспешных грациозных движений юных танцовщиц.

Когда представление закончилось, старейшина Кайнан пригласил танцевать гостей, и мы поднялись со своих мест. Танцоры раздали нам украшенные перьями шапки и, встав друг за другом цепочкой, повели за собой. Мы кружили змейкой по веранде, вокруг праздничного дерева, старательно повторяя движения рук и тел танцоров, хотя на неловких и непослушных от выпитого вина ногах эти действия давались нелегко. Среди местных жителей началось бурное веселье. Дети, глядя на нас, хохотали и валились на пол со смеху, взрослые сдержанно ухмылялись и махали руками. Моя слишком большая шапка с длинными полосатыми перьями птицы-носорога норовила слететь с головы, когда я цеплялся этими перьями за провода под потолком, – ее то и дело приходилось придерживать рукой. Сделав, таким образом, несколько кругов, мы вернулись на свои циновки.

Теперь настало время дарения подарков. Гости по очереди подходили к старейшине Кайнану и, пожав ему руку, вручали большие пакеты, привезенные из города. Все эти пакеты с печением, конфетами и вафлями передавались затем трем женщинам, которые быстро раскладывали их на полу. Таким образом, получилось тридцать одинаковых кучек, и всем семьям общины досталось поровну до последней упаковки с карамелью. Никого не обидели, дабы не прогневить всевидящих и справедливых духов предков.

Вскоре после этого начался ритуал помолвки. К свадьбе, которую наметили провести через несколько дней, готовился лучший друг семьи Ало. Он собирался жениться на девушке из соседнего лонгхауза. На веранду принесли небольшой диван. Поскольку выстоять продолжительные речи родственников и друзей на ногах было бы весьма затруднительно, в то время, пока длилась помолвка, молодожены сидели на этом диване. Вначале говорила мать жениха, затем брат невесты, после них – Ало. Их языка я не понимал, так что выступление этих людей воспринималось, как музыка. Дольше всех говорил Ало. Его продолжительная речь, приправленная остротами, вызывавшими всеобщий смех, оказалась невероятно продолжительной. Наконец Ало пожелал молодым счастья и приказал поднести им по рюмке вина. В скором будущем, то есть через несколько дней, начнется пышная свадьба, когда на украшенных гирляндами и цветами лодках в деревню съедутся родственники и гости из соседних лонгхаузов, и вновь будут музыка, танцы и богатый праздничный стол.

Я стоял у новогоднего дерева и фотографировал, когда ко мне подошел Ало с двумя банками пива и протянул мне одну. Ни тени улыбки. Он был очень серьезен.

– Вам нравится у нас? – спросил он.

– Очень, – ответил я.

– Вы путешествуете один?

– Да.

– Откуда вы приехали?

– Из России.

– Россия! – Теперь на лице вождя появилось удивление. – Этот так далеко.

– Самолет сокращает расстояния, – сказал я.

– Верно, – он чуть улыбнулся.

Мы чокнулись банками и, пожелав удачи друг другу, сделали по глотку.

– Мне здесь очень нравится, – сказал я, чтобы оборвать неудобно затянувшуюся паузу.

– Угощайтесь, сейчас накроют стол, а потом снова будут танцы.

– Спасибо.

– Если что-нибудь понадобится, обращайтесь ко мне.

– Хорошо.

– Тогда счастливого праздника, господин Россия! – сказал он.

– Selamat Gawai! – ответил я.

Столы были заставлены кастрюлями с лапшой, рисом, соусами, блюдами с курятиной, овощами, фруктами, вяленым мясом диких свиней, рисовыми пирогами и сладостями. Из напитков, кроме вина, предлагали пиво и тоник «100-plus». Три девушки раскладывали по тарелкам все, что им заказывали. За место опустевших блюд помощники ставили новые. Я, весь день унимавший голод сухими печеньями и водой, едва сдерживал теперь свой порыв съесть все и для начала запросил рис с курятиной, немного овощей и взял банку тоника. Со всем этим я устроился на циновке, но едва только взялся за курицу, как ко мне подошла девушка из компании бельгийцев и, улыбнувшись, присела со своей тарелкой рядом со мной.

– Я слышала, вы приехали из России? – поинтересовалась она.

– Да, прямо из Москвы, – ответил я, прожевав сочное ароматное мясо курятины, запеченной в бамбуковом стебле.

– Надо же, вот не думала встретить русского в такой глуши! – сказала она, и я не сразу сообразил, что произнесла она это на хорошем русском, и потому продолжал по-английски:

– Мне тоже не доводилось.

– Мы можем говорить по-русски, – улыбнулась она.

– Да, конечно, – опомнился я и признался: – Давно уже не говорил по-русски.

– Ну, я-то гораздо дольше.

И мы познакомились. Лера приехала из Кучинга в компании туристов из Антверпена. Ее русые вьющиеся на висках волосы были собраны на затылке в клубок; худощавое лицо, тонкие губы, светлые глаза – все было просто в ней. Несколько лет назад, окончив факультет журналистики в Екатеринбурге, Лера вышла за муж за итальянца и уехала в Рим. С тех пор она в России не была, нигде не работала, лишь сопровождала мужа: Нью-Йорк, Токио, Сидней… туда, куда влекли его дела. На этот раз они пребывали в Сингапуре уже третью неделю. А маленькую дочь трех лет отправили к его родителям куда-то в Тоскану.

– Сейчас Джоржио слишком занят, – продолжала Лера. – Я, конечно, скучаю по дочери, по родителям в Екатеринбурге, но Джоржио не желает оставлять меня одну в Риме. – Тут я заметил в ее глазах тень досады. – В Сингапуре у него семинары, конференции, деловые встречи каждый день. Боже, как я устала от этих банкетов! А два дня назад его неожиданно командировали в Манилу. Я отпросилась у него на эти дни, и он позволил мне провести праздники здесь, на Борнео.

– Вот и правильно, – сказал я. – Такая чудесная возможность.

– Здесь замечательные люди.

– Верно.

– Я рада, что приехала сюда.

– Может быть, еще вина? – предложил я.

– Будьте любезны, – чуть кивнула она.

Я сходил к столу, взял две полные рюмки с подноса и вернулся.

– За встречу, – сказал я.

Мы чокнулись и сделали по глотку.

– Мне нравится путешествовать с Джоржио, – призналась она затем. – Но таких добросердечных людей я нигде не встречала.

– Я тоже полюбил Борнео.

– А я привезла подарки для местных ребятишек. Вчера весь вечер с ними рисовала. Было весело.

– А вы надолго в деревне?

– Завтра возвращаюсь в Кучинг. А послезавтра мы с Джоржио должны будем встретиться в Сингапуре.

– Мясо кабана жестковато, – заметил я.

– Да, – согласилась она. – И привкус какой-то особенный.

– Они используют местные пряные травы для приготовления мяса.

– А курятина – просто объедение.

– Сегодня я видел, как ее выпекают в бамбуковых стеблях.

– А чем ты занимаешься в России? – спросила она, начав говорить «ты».

– В прошлом году окончил университет, нанялся в издательскую компанию и вот приехал сюда снимать и писать для журнала.

– И как успехи?

– Для наших туристов – слишком далеко и дорого, многие находят отличный отдых где-нибудь в Египте или Греции, впрочем, правильно делают.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что Борнео – это место особенное. Оно для особенных людей.

– Таких как мы с тобой?

– Пожалуй, да.

– Любопытно будет почитать твои вещи.

– Кое-что опубликовано в Интернете. Я дам адреса.

– О. К.

Только мы опустошили свои рюмки, как к нам подошел один из помощников, что следили за порядком на столе, и поинтересовался: не угодно ли еще вина или, может быть, банку пива? Мы с Лерой попросили вина.

– Как теперь в России? – спросила она.

– Не помню, чтобы за последние несколько лет что-нибудь изменилось, – ответил я.

– Иногда мной овладевает страшная тоска, но поездка в Россию все время откладывается.

Было уже за полночь. На веранде по-прежнему многолюдно. Разве что грудных детей унесли спать. Музыканты продолжали играть, создавая бодрую атмосферу праздника. А в дальнем конце веранды включили проигрыватель и поставили диск с записью популярной малайской музыки. Вскоре там стала собираться группа молодых людей. Встав друг за другом, они принялись танцевать «Pochopocho».

– Хочешь еще выпить? – спросил я.

– Погоди, пожалуй, после, – ответила Лера. – Потанцуем? Вчера мы с моими попутчиками учились этому танцу. Красиво получается.

– Пойдем, – согласился я.

– Я научу тебя тоже.

– Хорошо.

Оставив свои пустые тарелки на циновках, мы направились к группе танцующих, которая быстро выросла числом. С первого раза этот странный танец мне ни как не удавался, и я, путаясь в шагах, сбиваясь с ритма, то и дело наступал на ноги соседям. Но те с пониманием улыбались и извинялись, будто сами были виноваты в моей неловкости. Два шага вперед, два – назад, три – вперед, три – назад, шаг и поворот, снова два шага вперед… и так далее. Танцы продолжались до двух часов ночи. А после, усталые, опьяненные, в хорошем расположении духа все разошлись по своим комнатам.

Поздним утром, после завтрака с вареными яйцами, чаем из коры особого дерева и традиционным печением kuih jala похожим на витушки сладкого хвороста, я прогулялся по деревне. Затем немного побродил по лесной тропе, где было так свежо, все цвело и окрестности были полны голосами птиц. И эта прогулка помогла успокоить гудящую после вчерашнего вечера голову. Вернувшись в деревню, я подошел к обрыву и увидел на берегу Леру. Она сидела на бревне и глядела, как перевозчики готовят к отплытию лодки. Когда я спустился по тропинке с обрыва, мне показалось, Лера была сосредоточена на каких-то своих тайных мыслях. Она не замечала меня. Я сделал несколько снимков, убрал Никон в рюкзак и подошел к ней.

– Привет!

Она подняла голову, улыбнулась и ответила:

– Привет!

– Какие планы теперь?

– Сегодня звонил Джоржио. Он задерживается в Маниле. Так что у меня есть еще несколько свободных дней на Борнео.

– Это здорово!

Я встал рядом, поставил ногу на ствол и оперся рукой на колено.

– Думаю, съездить куда-нибудь в окрестностях Кучинга, – продолжала она.

– Там немало замечательных мест, – сказал я.

– Мои попутчики говорят, им очень понравилось в заповеднике Бако.

– Я тоже его полюбил.

– И как там?

– Пляжи, водопады, дикие звери и много цветов.

С обрыва послышался крик гида.

– Ну вот, меня зовут собираться в дорогу, – обернувшись, Лера помахала рукой в ответ и поднялась с бревна.

– Я мог бы составить тебе компанию в Бако, – предложил я, следуя за ней.

Мы зашагали по гальке к лонгхаузу.

Лера была так хороша, что в тайне я горел желанием поснимать ее на фоне дивных пейзажей острова. И мне повезло: она согласилась. А может быть, это местные духи, в чью честь мы вчера так много пили, теперь узнав о моей мечте, решили посодействовать. И что-то светлое, радостное, вдохновляющее запело в моей душе.

Красочный вечер в Бако

День, ночь и снова день. Они были насыщены свободой, красотой, мечтаниями. Я фотографировал Леру. Она оказалась прекрасной натурщицей, и мы сделали много замечательных снимков. Не только для туристических журналов. Разумеется, те фотографии, что ей больше всего нравились, она захотела отослать по электронной почте родным в Екатеринбург. Несколько самых невинных она собиралась разместить на своей страничке в сети «Facebook». Остальные были дороги мне. Я обещал сохранить их в тайне. Лера была счастлива. Я чувствовал это. И для меня эти дни тоже стали особенными. Во мне бурлило сладкое, томящее, нестерпимое желание. Я хотел быть с ней как можно дольше.

Бако вообще оказался притягательным местом. Еще в прошлую поездку, не рассчитывая когда-нибудь вернуться, я сожалел, что вижу этот заповедный мир в последний раз. Как будто что-то ценное оставил в этом чудесном уголке непознанным до конца. Но так случилось, что я вернулся. Наверное, мне повезло. И повезло в двойне. Потому что на сей раз я был не один. Я был с попутчицей, к которой успел за короткое время привязаться, и мое приподнятое состояние духа блестяще отразилось на снимках. Фотографии тех дней оказались лучшими из всех, что я сделал за все время пребывания на острове.

После утомительного переезда, поселения в отдельном номере бунгало, прогулки на плато, где роскошно цвели орхидеи, будто бы специально цвели для нашей фотосессии, мы теперь сидели на песке одухотворенные и ждали, когда небо раскрасится закатом. Солнце, обогнув залив, опускалось к вершинам дальних гор. Вечер был безмятежно тихим. Солнечная дорожка на водном просторе колебалась осколками золотых зеркал. Маленькие волны нежно нашептывали колыбельную сказку. Прибрежные скалы приняли медный оттенок и радовали глаз своими необыкновенными очертаниями.

День прошел быстро. Прошел сквозь объектив моего чувствительного Ники. Он был явно на моей стороне. Девушка у ручья, потом с цветком орхидеи, затем на фоне приморских скал… Ее изящное, красивое, зрелое тело, будто специально создано для таких вот солнечных портретов посреди буйной тропической растительности. Лера не стеснялась меня, прицела моего зоркого объектива, открытого воздуха, где нас могли увидеть посторонние. Но повезло нам: на плато в то время не было ни души. А потом зашелестел дождь. Повисшая над нами серенькая туча, была небольшая и рыхлая. Непонятно, откуда только взялась. Но морской ветер скоро унес ее куда-то к заливу. Впрочем, под дождем Лера получилась на снимках еще прекрасней: мокрое платье плотно облегало ее красивое тело. Когда дождь прошел, стало слишком жарко и душно, тогда мы по корявой тропинке спустились в тенистую рощу, что дремала в глубоком ущелье. Там Лера сбросила платье, переступила через него и, подняв руки, показывая нежные подмышки, вынула из волос заколку, чтобы расчесать их гребешком. Я, настраивая камеру на штативе, с удовольствием отметил про себя Лерин ровный загар. Когда я снимал против солнца, она как будто светилась. Среди ребристых листьев пальм Лера предстала мне прекрасной апсарой. А с крупным кувшинчиком непентеса, из тех, что развесились по кустам и низеньким деревцам, как игрушки, она выглядела лесной богиней с амфорой в руке. Я был взволнован. Ее сияющая нагота будоражила мои чувства. Я старался сосредоточиться на съемке, но волнение все больше захватывало меня: обаяние Леры вызывало во мне напряжение, заставляя сердце отчаянно биться и гнать кровь с бешенством горных потоков. И когда она перевела на меня свой удивительный, пронзительный взгляд, я покраснел и опустил глаза на экран Никона.

– Что-то не ладится? – спросила она с затаенной иронией.

– Все в порядке, – не тотчас ответил я, тщетно скрывая свой трепет, но голос выдал меня.

Получились еще несколько замечательных кадров с присевшей на ее душистые локоны большой желто-синей бабочкой. Как вдруг Ники начал тревожно сигналить, что заряд его бодрости заканчивается, и я мигом опомнился, что посадил уже вторую батарею, и что замены с собой нет: в комнате осталась заряжаться третья. С досадой оттого, что сюда, на плато, мы уже не поднимемся, я сообщил Лере с негодованием: я не успел поснимать у водопада Таджор. Она с сожалением кивнула и стала надевать платье, подсохшее в пятнах солнечных лучей, прорвавшихся среди листвы деревьев. Но к водопаду мы все равно пошли.

Он шумел среди невысоких скал, прыгая по серым плитам, мощным потоком. Было бы справедливей назвать его каскадом: сверкающая, словно хрусталь, вода падала с каменных уступов в глубокие прозрачные пруды, а по берегам росли папоротники, мхи да жесткая трава. Некоторое время мы нагишом прохлаждались в одном из тех прудов под струями каскада. Мы чувствовали себя как дома. Был момент, когда Лера как-то пристально поглядела мне в глаза, но взгляд не задержала. Я немного сконфузился. И она, верно, подумала, будто я еще совсем мальчишка. Но позволила обхватить себя, прижать к груди, и мы поцеловались в губы. Потом она обняла меня за шею и попросила помочь выбраться по скользким камням на берег на тот огромный валун, что торчал среди реденьких веточек папоротника. В воде она показалась мне невесомой. Она села на тот камень, дожидаясь, когда я принесу наши вещи. А я смущенно держался к ней спиной и, прежде чем вернуться, торопливо натянул на себя плавки и шорты. Пока Лера одевалась, я сидел на соседнем голыше, согнув ноги в коленях, и глядел на нее. Если у нее и есть ко мне настоящие чувства, размышлял я, то она не решалась проявить их сполна. Они были преходящими, как наша случайная встреча. Она не могла позволить большего, чем просто наслаждаться нашим невинным купанием, и я понимал, почему. Лера сама призналась. И я поверил. Потому, сидя на камне, я сожалел, что это у нее происходит именно сейчас. Ну почему не раньше или позже, а именно в такие необыкновенные для нас обоих дни? Я чувствовал горечь досады. Ведь мы могли быть гораздо ближе. Мне хотелось заботиться о ней. Но Лера была замужем. И понимание этого сводило мои радужные помыслы к неисполнимой мечте. Впрочем, судьба была справедливой хотя бы по отношению к ее Джоржио… Вокруг надрывались цикады, словно желая перезвенеть шум водопада. Что-то шуршало в листве. Неожиданно захохотала над головой какая-то невидимая птица.

Мы оставили водопад и вышли на тропинку, ведущую к лагерю. Было очень жарко, и путь этот нам показался слишком долгим. Спустившись, наконец, с плато, мы зашли в ресторан и там, на открытой веранде, пили кофе с мороженым, глядя, как макаки шастают вокруг, чтобы, улучив момент, стащить чего-нибудь из тарелки зазевавшегося туриста. Отдохнув немного, мы решили еще погулять до вечера. Тогда я забежал в комнату и сменил батарею. Никон тотчас ожил и заработал с новыми силами. Я вернулся к Лере, и мы зашагали через пальмовую рощу к соседней горе, на которой выстроена маленькая смотровая площадка.

Сырая каменистая тропинка, оплетенная корнями деревьев, извивалась вверх по склону, поросшему высоким густым лесом. Если не торопиться, а почаще отдыхать, то влажная жара не так утомляла. И все же мы были мокрые, как после душа, и часто пили воду большими глотками из бутылки. В конце концов вскарабкались и на вершине смогли как следует отдышаться. Но, вся в поту, Лера фотографироваться не пожелала. Я сделал несколько снимков ее против солнечного света. Ничего выдающегося из этого не получилось. Мы долго оставались наверху, сидели на скамейке и болтали обо всем, что только приходило в голову.

– Если бы не жаркий климат, здесь можно поселиться навсегда, – призналась она.

– Серьезное препятствие, – согласился я.

– Как много человек успел потерять, прежде чем понял настоящую цену таким вот местам.

– Но здесь-то все уцелело.

– Да, и мы можем проводить тут замечательное время.

– Жаль, что его так мало.

– Такая наша судьба: скупится, отпуская нам всего несколько дней.

Я кивнул, жалея, что сокровища Бако вновь останутся не раскрытыми полностью. И замечательное это место будет звать меня снова и снова. Но вернусь ли я сюда опять? Этого я не знал. Над головой сквозь пальмовые листья сияло васильковое небо. Рядом дышал ветерок в пушистых сосновых ветвях. Внизу серебрился залив. За ним вздымались темные горбы Сантубонга.

Потом мы спустились на пляж. И там, сидя на песке, ждали, когда темнеющее небо расцветет вечерними красками. Я заранее укрепил Ники на треноге, и он ждал вместе с нами. Гора Сантубонг, возвышаясь над заливом, казалась теперь вырезанным силуэтом. Едва солнце коснулось ее хребта, как небо преобразилось: оно заиграло медными, розовыми, лиловыми отблесками. Поверхность залива превратилась в колеблющуюся акварельную палитру. И перед нами предстала яркая картина. Она производила сильное впечатление. И мы с Лерой не могли наглядеться. Потом я ставил Ники на автоспуск, и он самостоятельно запечатлевал нас на живописном фоне заката. Не могу утверждать, что именно этот закат так сильно повлиял на Леру, может быть, весь этот чудесный день так вдохновил ее. Но тому, что с нами происходило в тот вечер, я не мог найти другого объяснения.

Перед наступлением темноты в ресторане собрались за столиками все посетители Бако. Туристов было немного. Кое-кто снимал вечернюю зарю прямо со своего места. Тогда получались черные деревья на переднем плане, за которыми мерцал залив и расписное небо. Солнце садилось, и залив как бы загорелся от прикосновения его полыхающих красок. Еще светлое небо над горами покрылось скульптурами из облаков, словно театральными декорациями, и тогда в них можно было рассмотреть серебряные дворцы, сказочных существ, демонов. Потом небо стало темнеть, и окрестности затопили короткие сумерки, а залив покрылся последними сквозящими из-за облаков отблесками лучей солнца, уходящего за тенистые силуэты гор. В ресторане из динамиков тихо звучала малайская музыка. В кустах журчал хор лягушек. Откуда-то из щелей доносилось пение сверчков. Крупные мотыльки метались по залу и бились о горящие лампы. Макаки теперь не досаждали разбоем: еще в сумерках отправились спать в ближайшую рощу. Несколько носатых обезьян тоже устроились ночевать на деревьях, растущих вдоль берега. На газоне паслись бородатые свиньи. Местные животные привыкли к соседству человека: бывает, днем никого не встретишь в лесу, он кажется пустым, возвращаешься, а они тут, в лагере, все – заняты поиском поживы вокруг ресторана.

Стало совсем темно. Лишь фонари освещали дорожки к бунгало. Сидя за столиком, мы наслаждались свежим ветерком с залива, потягивали тоник и ждали, когда приготовят ужин.

– Море здесь, наверное, всегда такое спокойное, – проговорила Лера.

– Может быть, – ответил я, просматривая изображения на экране Никона. – И на снимках все хорошо получилось.

– У меня еще не было такого красочного вечера, – призналась она.

– Это самый лучший вечер, – вымолвил я и отдал ей Ники.

Некоторое время Лера с увлечением разглядывала снимки. Улыбка играла на ее лице. Лера умела скрывать эмоции. Но теперь я отчетливо ощущал ее тщетно спрятанное волнение. Этого утаить она не могла.

– Чудесные! – сказала она. – Как хорошо, что они сохранят этот день.

– А что, может быть, мы вернемся сюда когда-нибудь еще, – проговорил я с теплой надеждой.

– Почему бы и нет.

– Будешь в России, в Москве, дай мне знать.

– Хорошо.

– Тебе ведь хочется домой?

Она поглядела на меня с легкой грустью в глазах и, чуть улыбнувшись, вздохнула:

– Ах, как давно я там не была!

– Скучаешь?

Она лишь кивнула.

– В Москве тебе тоже понравится, – пообещал я.

Она пожала плечами.

– Я буду ждать.

От этого разговора мне вдруг почудилось прохладное дыхание северного ветра, и я поежился.

За ужином я невольно размышлял о нас обоих. Я не должен был привязываться к этой замужней женщине, но я не сумел этого предотвратить. Войдя в мою жизнь случайно, Лера оставила в ней глубокий след. Зато у меня есть снимки, на которых она так хороша собой. Я знал, что буду просматривать их и снова переживать эти дни в своей памяти. И эта мечта, что мы когда-нибудь встретимся, не оставит меня еще долго. Тогда, в тот вечер, мы оба потеряли голову.

В нашей комнате были две кровати. Я после душа улегся первый. Лера, вернувшись из душевой, обернутая в одно большое полотенце, под которым ничего не было, встала перед зеркалом и долго расчесывала свои шелковистые волосы гребешком. Я глядел на нее с помыслами безудержного любовника. Но серьезный, даже холодный, вид ее остужал мой вздорный пыл.

– Мой Джоржио, – вдруг сказала она своему зеркальному отражению, – он даже не подозревает, что я сейчас с мужчиной, с русским парнем.

– Ему бы не понравилось, – тихо проговорил я.

– Да, это уж точно, – сказала она, повернулась и, бросив гребенку на стул, подошла к своей кровати, чтобы собрать с постели разбросанные вещи и развесить их на спинке стула.

Все это время я лежал на боку, подперев голову ладонью, глядел на Леру и угадывал ее привлекательные очертания под тоненьким полотенцем, висящим на ней подобно сарафану. Затем, предупредив, чтобы я не смотрел, она повесила полотенце на вешалку и выключила свет. Услыхав, как скрипнула ее кровать, я в бессилии откинулся на подушку и вздохнул полной грудью. Некоторое время мы лежали молча. Где-то под полом заскреблась мышь. Издалека, кажется, из ресторана, донеслись голоса. Но мы все равно были одни во вселенной.

Вдруг Лера заговорила. Я чуть не подпрыгнул в постели от неожиданного ее голоса. И сердце заколотилось так бешено.

– Ты не представляешь, как сильно я полюбила его в тот первый день знакомства. – Вздохнула. – Но тогда я не отдавала себе отчета, что эта любовь окажется такой роковой для меня. – Пауза. – Когда-то я надеялась вырваться на свободу. Мечтала оставить постылую жизнь в глуши, раскрыть свои возможности, узнать цивилизованный мир. И когда появился Джоржио, я поняла: вот он мой шанс. Я желала лучшей, обеспеченной жизни, и он дал мне все это. Но отобрал всякую связь с прошлым.

– Это, наверное, мучает тебя.

– Нет, я не против, – продолжала она. – Мне нравится путешествовать с ним. Новые страны, знакомства, впечатления. И надежда, что в следующий раз мы наконец-то поедем в Россию. Я так долго этого жду.

Я слушал ее, совершенно не понимая, зачем ей оправдываться.

– А в этот раз. Это впервые. Он позволил мне побыть одной на Борнео.

– Он доверяет тебе, – вымолвил я как мог бодрее.

– Так все сложилось.

– Такие безмятежные дни.

– Но наша с тобой встреча…

– Я все равно очень рад…

– Послушай, это так необыкновенно… Или нет, это вовсе не случайность. Это что-то другое.

– Я не понимаю.

– Все как-то само сложилось, – продолжала она, и я услышал ее взволнованное дыхание. – Господи, как это похоже на сон с продолжением… Меня ждет дочка. Моя милая Элис. Лизонька. Она мечтает о братике. И мы с Джоржио мечтаем о мальчике.

– Это, наверное, здорово, – выдохнул я.

– Но я хочу русского мальчика!

Теперь я окончательно запутался. В эти минуты у меня, казалось, переплелись все извилины в мозгу. Я никак не находил связи в ее все более взволнованной речи.

Я глубоко вздохнул, и она это услышала.

– А почему бы и нет? – повторила она свою любимую фразу, как всякий раз, когда на что-то решалась.

Эти слова вдруг крепко меня взбудоражили, расшибли мой мозг на части, вынесли его мякоть из черепа. Я всякое читал, видел в кино, слышал от друзей, но чтобы вот так самому резво угодить в этакий любовный треугольник – никогда не помышлял. Неужели она влюблена? Самым неожиданным образом. Неужели теперь любит обоих? Да разве можно любить двоих? Что же с ней сделала тоска?.. Эти мысли вихрем пронеслись во мне. В какое-то мгновение я представил, как разъяренный Джоржио вламывается в нашу тайную обитель, и мурашки пробежали по моей взмокшей коже. Я лихорадочно сглотнул. Но, сообразив, что это не возможно, что он не знает, где мы находимся, что он вообще за тысячу километров отсюда – почувствовал себя в безопасности.

Утром я очнулся от невольного движения Леры и открыл глаза. В окно уже проникал солнечный свет. Тонкое одеяло сползло на пол, словно сброшенная шкура змеи. Вчера я был так утомлен, что теперь совершенно не понимал, как улетел в сон.

Лера проснулась первая и, не желая меня будить, осталась в постели погруженная в свои мысли. Но вот я очнулся. Она глядела на меня с печальной улыбкой.

– Все хорошо? – промолвил я спросонок.

– Все будет по-прежнему, – прошептала она.

– Но ведь есть средства, – сказал я.

– Не нужно, – категорически ответила она.

Я перевалился на спину и стал глядеть в потолок.

После завтрака: яичница с беконом, кексами и чаем, мы прогулялись по лесной тропинке среди высоких колючих пальм. Утренний воздух был свеж и приятен. Я фотографировал Леру. И был ей благодарен за подаренные мне чудесные дни. Но что-то тревожное, просачиваясь откуда-то из глубины моих переживаний, щемило сердце. И снимки этого утра с Лерой уже не были такими удачными как те, что были сделаны вчера.

Все это время Лера была задумчива, будто ее беспокоило что-то.

– Наверное, я слишком увлеклась, – вдруг проговорилась она, когда мы возвращались по дорожке к нашему бунгало. – Кажется, вчера я потеряла голову.

– Извини, – вздохнул я с сочувствием.

– Это я виновата, – она чуть улыбнулась мне, но затем опустила глаза.

К полудню мы освободили комнату, сдали ключ и вернулись в Кучинг.

Кафе Джеймса Брука

Это замечательное кафе стоит на берегу реки Саравак, говорят, в том самом месте, где в 1839 году английский авантюрист Джеймс Брук, страстно увлеченный изучением растений, впервые сошел на остров с хорошо оснащенной вооружением яхты «Роялист». В те далекие дни здесь густели джунгли, стояли деревни воинственных морских даяков и скрывались корабли всюду промышлявших пиратов.

Кафе разместилось в маленьком сквере между мощеным плиткой речным променадом и перекрестком улиц: Абдул Рахмана, Темпл Стрит и Мэйн Базар. Не смотря на довольно оживленный район, кафе окружено кустами и цветами, предки которых, наверняка цвели еще при радже Бруке. Под четырехгранной крышей разместились бар с напитками, просторная веранда, с которой открывается вид на реку, витрины полные фруктов и маленькая сувенирная лавка сбоку возле входа. На задней стене за кассой висит большой портрет Джеймса Брука. Повсюду развешаны ротанговые корзины даяков, маленькие гонги и копии пейзажных гравюр прошлых времен. Перед кафе зеленеет лужайка с бронзовой композицией играющих кошек. Из динамиков доносится ритмичная музыка Саравака. В зале и на веранде расставлены столы, покрытые темной скатертью с национальным орнаментом, на каждом – ваза с веточкой орхидеи. Обычно кафе посещают туристы из «Синггахсаны», ближайших гостиниц или отдыхающие горожане, которые проводят свой выходной на променаде. Иногда во время обеда я встречал здесь своих знакомых.

Оставив наши вещи в «Синггахсане», мы с Лерой пришли сюда пообедать. Посетителей было совсем мало. Мы заняли столик поближе к напольному вентилятору и, сделав заказ, принялись листать две старые и очень толстые книги в дорогих переплетах. Они были выставлены на стеллаже, и всякий посетитель мог взять их и посмотреть старые фотографии. Книги были чудесны. В них собраны снимки Кучинга конца девятнадцатого по конец двадцатого веков, и по ним можно представить, как тут было раньше. Мы с интересом разглядывали иллюстрации из далекого прошлого Саравака. Видели членов династии Бруков, малайских королей, дипломатические встречи с европейскими делегатами, виды старого Кучинга, ближайшие и дальние села и быт местных жителей. Два увесистых тома едва помещались на нашем столе, поэтому, когда официант стал приносить заказанное, то пришлось их переложить на колени. Перед нами, между тем, появлялись тарелки ароматного овощного супа на курином бульоне, потом roti с начинкой из морепродуктов, затем кексы kek lapis, похожие на ломтики запеченной радуги, а мы все листали книги.

– Посмотри, здесь Кучинг пятидесятых годов, – сказала она, жуя кусочек серого хлеба. – Несколько домиков, разбитая улица и ни одного знакомого здания.

– Вот это место узнаю, – сообщил я, тыча пальцем на фото в книге, – это вон тот китайский храм, а позади него еще только строится «HarbourView Hotel».

Мы опомнились, когда наш официант, – малайский мальчик в белой рубашке, черных брюках и сандалиях, – принес на широком подносе блюдо с фруктовым салатом и с поклоном, скромно улыбаясь, поинтересовался: не угодно ли нам чего-нибудь еще? Ответив ему: ничего больше не нужно, мы отложили книги и принялись за еду, рассчитывая вернуться к просмотру фотографий после обеда. Нам некуда было торопиться, и мы решили провести остаток дня в этом кафе. К тому же из-за облаков теперь выбралось солнце, и стало слишком жарко, но в тени на веранде возле вентилятора все-таки было приятнее.

Мы уже заканчивали с обедом, угощаясь сочным салатом из кусочков манго, ананаса и папайи, когда в кафе появился Бакир – мой знакомый, с которым я недавно подружился в галерее Рамзая Онга. Этот молодой человек лет двадцати пяти, окончив университет Саравака, занялся журналистикой и работал на издательство журнала «Borneo Talk». Он был хорошим фотографом. И в тот раз у Рамзая мы долго рассуждали о принципах распределения иллюстраций и текста в журналах разного толка. После того мы общались по Интернету, выкладывали свои лучшие снимки и обсуждали новости в мире фото. Мне нравилось с ним переписываться. А еще я высоко ценил его жесткую, но объективную критику в свой адрес: она помогала мне обратить внимание на пропущенные мною неудачные детали, повысить уровень самоконтроля и совершенствовать свой стиль. Чужой взгляд острее. Я тоже, в ответ, не давал Бакиру расслабиться и добросовестно указывал на «бревна» в его собственных глазах.

Бакир все так же хорошо выглядел: полноватый, смуглый, круглолицый с добродушной улыбкой и пристальным взглядом карих глаз. На нем была полосатая красно-синяя футболка, джинсы и белая кепка, а в мочке уха поблескивало маленькое колечко.

– Рад видеть тебя! – сказал он, подходя к нашему столику.

– Как твои дела? – спросил я, протягивая ему руку.

– Отлично! – сказал он, пожимая мою ладонь, а потом перевел сияющий взгляд на Леру.

Я представил их друг другу и предложил Бакиру выпить с нами кофе. Он охотно согласился и добавил, что ждет здесь своих приятелей, с которыми только что закончил фотосессию в историческом центре Кучинга.

– Удачно? – спросил я.

– Да, получилось много снимков. Будет из чего выбрать, – ответил Бакир.

А потом к нам подошел официант, и мы заказали три кофе со льдом.

– А вот и они! – сообщил Бакир.

Я обернулся. В зал вошли два молодых человека. Помахав рукой в ответ Бакиру, они направились к нам.

– Тогда, может быть, нам лучше пересесть за вон тот длинный стол, – предложила Лера.

– Да, хорошая идея, – сказал я.

Мы поднялись, и Бакир представил нам своих друзей. Сеньян был однокурсником Бакира, когда они учились в университете, и тоже родом из Кучинга. Высокий, худощавый, с длинной челкой, которая закрывала половину лица. На нем была серая рубашка, расстегнутая на груди, и шорты. Работал он в фотоателье и между делом увлекался рисунком по шелку. Майк двадцати лет был родом из племени бидаю, приехал учиться в Кучинг из деревни, затерянной в горах Банго, где-то возле индонезийской границы. В свободное от учебы время он подрабатывал в туристической конторе. Невысокий, крепко сложенный, с зачесанным гребнем черных волос, в желтой футболке и белых штанах с многочисленными карманами. Он был приветлив, с мерцающей какой-то застенчивой улыбкой, и можно было решить, будто он немного конфузится. Мы впятером разместились за большим столом, и официант раздал нам меню, словно мы все только что пришли на ланч. Потом мы пили кофе, говорили о процветании туризма на Борнео, новейшей японской фототехнике и нашем с Лерой путешествии.

– Ну и как вам Бако? – поинтересовался Сеньян.

– Удивительное место, – ответил я, сделал глоток кофе и добавил: – Несколько раз был там, но туда снова хочется вернуться. Очень притягательное место.

– Мне тоже понравилось, – призналась Лера.

– А я не был в Бако, пожалуй, года три, – сказал Майк. – В последний раз мы с приятелями снимали там наши силуэты на фоне заката. Прыгали, расставив руки, позировали друг другу. Вроде бы неплохо получилось.

– Хорошо получилось, – подхватил Бакир. – Я видел те снимки.

– Вы, горцы, чертовски талантливы, – заметил на это Сеньян и дружески похлопал Майка по плечу.

– Хочу заметить, – обратился ко мне Бакир, – у тебя лучше всего выходят цветы.

Я пожал плечами.

– Послушай, это действительно так, – продолжал он. – Я всегда любил твои цветы.

– Твои орхидеи лучше всех, – кивнул Сеньян. – Тебе удается показать их в самом выгодном свете.

– А вот портреты так себе, – выдохнул Бакир. – Я уже говорил, тебе не хватает терпения.

– Или натурщикам не хватает терпения, – заметил Сеньян.

Я снова пожал плечами.

– А по-моему, вполне приличные снимки, – заступилась за меня Лера. – Мы так много фотографировались в Бако.

– Это место такое, – заговорил Майк. – Там все хорошо получается.

– Но цветы лучше, – сказал Сеньян, откинулся на спинку стула со своим бокалом кофе и затянулся соломинкой.

– В нашей деревне много цветущих орхидей, – сообщил мне Майк. – Приезжай. Заодно поснимаешь сельский быт.

– Хорошо, дай мне знать, когда соберешься домой, – обрадовался я. – Поедем вместе.

– Через неделю, – пообещал Майк.

– Позвони.

– Ладно.

– Жаль, я не могу составить вам компанию, – промолвила Лера с ангельской улыбкой грусти.

– Могли бы поехать вместе, – сказал Майк.

– Я улетаю сегодня, – сказала Лера.

– В Сингапур, – добавил я.

– Вы живете в Сингапуре? – заинтересовался Сеньян.

– Нет, я живу в Риме.

– А что вы делаете в Сингапуре?

– Дела.

Ребята с пониманием закивали.

– Никогда не был в Риме, – вздохнул Майк.

– И в Сингапуре, – добавил Бакир.

– Но там работает мой старший брат, – напомнил ему Майк. – Я скоро поеду к нему.

– А вы вернетесь? – спросил Бакир, поглядев на Леру заискивающе.

– Может быть, – уклончиво ответила она. – Очень бы хотела вернуться.

Потом все заговорили о фотоискусстве. О том, как важно иметь хорошую технику. О том, что снимать надо как можно больше. О том, что некий Ваян, – один из приятелей Бакира, – мог бы внимательнее относиться к перспективе и композиции, когда снимает людей, чтобы из головы у них не росли кусты, чтобы за спиной не торчал столб, а на плече не сидел автомобиль, мотоцикл или кадка с гибискусом.

– Зато он хорошо пишет, – сказал Сеньян. – Я давно говорил: тебе лучше поработать в газете и не тратить силы на художественную фотографию. Но Ваян слишком упрямый.

– Значит, когда-нибудь научится, если он «слишком упрямый», – сказала Лера.

– Вряд ли. Упертый и тупой. Ничего не добьется, – возразил Бакир.

После этого заключения мы с Бакиром заспорили о возврате к черно-белому фото. Он утверждал, что в качестве иллюстраций газетного материала – они хороши, но цветы в таком виде не потянут.

– Любые цветы можно снять так, что они будут естественны даже в черно-белом исполнении, – убеждал я.

– Может быть, в Европе этот метод и прокатит, – сказал Сеньян. – Но здесь такой снимок будет навевать ощущение скромных возможностей прошлого века.

– И черно-белый снимок сможет передать все краски тропиков, если его правильно сделать, – не сдавался я.

– Будет любопытно посмотреть, – сказал Сеньян, откидывая челку рукой.

– Цветы, когда живые, в любом исполнении хороши, хоть под рентгеном, – сказал Майк.

– А что, неплохая идея, – подхватил Бакир.

– Сегодня утром получил в клинике свой рентгеновский снимок, – сообщил Майк. – Ничего не понятно – какая-то абстракция из моих ребер.

– А как выглядят цветы под рентгеном? – заинтересовался Сеньян.

Никто не знал, но мысль всем понравилась, и ее взяли на вооружение.

Я заметил, что Лере нравится наша спорящая компания. Она с интересом за нами наблюдала. Так весело ей было, что в глубине души досадовала, вспоминая о скором расставании. И мне было хорошо с ней, и я мечтал, чтобы так продолжалось как можно долго.

– Такой чудесный день, – заговорила она с милой улыбкой. – Но мне уже пора.

Все тотчас умолкли и посмотрели на нее.

– Я должна еще собраться в дорогу, – объяснила она и поднялась.

Мы разом подхватились со своих мест.

– Жаль, что вы так мало побыли с нами, – проговорил Сеньян меланхолично.

– А вы посидите еще, – сказала Лера, набрасывая ремешки белой кожаной сумочки на плечо.

– Я провожу тебя в аэропорт, – засобирался я.

– Хорошо, только дай мне ключ, пожалуйста, – попросила она.

Я торопливо вынул из кармана шортов какие-то билетики, затем платок, наконец, ключ от нашей комнаты и отдал его Лере.

– Приходи через час, – сказала она.

– Да, – кивнул я и глянул на свои часы. – Но будет уже начало шестого.

– Успеем, – ответила она и, пожав всем руки, попрощалась.

Она ушла спокойная и решительная, тактично принимая все происходящее с нами обоими, как предначертанное свыше.

После ухода Леры мой разговор как-то не клеился. Я больше не мог сосредоточиться на беседе, чтобы поддерживать ее, и рассеянно слушал приятелей. Моя голова теперь была занята мыслями о Лере. Я все думал о том, как нам было хорошо вместе, как жаль, что так скоро все закончилось между нами, и что сегодня, возможно, мы расстанемся навсегда. Но что ее ждет впереди? Впрочем, она знает что, и сделает все правильно. Я почему-то в это сразу поверил. Наверное, чтобы успокоить себя самого. Между тем разговор о фотографиях прошел. Все допивали кофе, и беседа потянулась ленивее. Обсуждались какие-то планы на ближайшие дни – ничего уже интересного.

Через час я, измаявшийся, подхватился идти в гостиницу.

– Я только провожу ее и вернусь, – пообещал я. – А потом поужинаем вместе?

– Конечно, – отозвался Бакир. – Мы подождем тебя.

– Встретимся в восемь, – предложил я. – Идет?

– Прекрасно, – сказал Бакир.

Оставив компанию, я поспешил в «Синггахсану».

* * *

На рейс мы опаздывали. До аэропорта добирались на такси. Но вечером были пробки. Все происходило как-то бегом. Быстро зарегистрировали билет, наспех попрощались, а потом я стоял перед входом в терминал «А» и ждал, когда Лера за бликующим стеклом ограждения пройдет таможенный контроль. Все в порядке. Она обернулась и помахала мне на прощание. Я ответил ей, чуть приподняв руку, печально осознавая, что какая-то непреодолимая стихия уносит ее от меня.

* * *

Когда я вернулся в кафе, моих приятелей там не оказалось. Я сел за тот самый столик, за которым мы с Лерой обедали, и попросил официанта принести тоник «100 plus». До восьми оставалось немного времени, и я решил, что сегодня больше никуда не пойду.

Было уже темно. Город сиял желтыми огнями уличных фонарей. Вдоль променада расцвели синие, белые и красные гирлянды. Там неспешно двигались темные силуэты прохожих. В реке змеились отблески города. По ней медленно скользили лодки с фонарями на корме и носу, и казалось, что это блуждающие огоньки движутся там, во мраке. Лампы на аллее сквера ярко освещали кусты и ветви деревьев, отчего их листва выглядела изумрудной. А на том берегу вообще ничего не было видно. Зато в кафе мне было уютно. В зале и на террасе посетителей было по-прежнему мало. Ненавязчиво звучала музыка даяков. Я потягивал тоник из алюминиевой серебристо-зелено-красной банки через соломинку и ждал Бакира.

Потом в зал пришел Джереми Тэйлор – мой сосед из «Синггахсаны». Он был в компании новых друзей, с которыми мы вчера познакомились в баре наверху гостиницы. Джереми сбежал на Борнео от каких-то home-made problems в Борнмуте. Ему было лет двадцать. Стройный, рыжеволосый, с узким лицом и острым носом, похожим на клюв хищной птицы. Что именно его вынудило унестись на Борнео, я не знал. Но знал, что он еще учится в Оксфорде, занимается живописью и пишет хорошие акварели. Я как-то раз видел его на площадке Kuching Waterfront с планшетом: он работал над этюдом. И я с удовольствием наблюдал, как живо мазки за мазками у него выходит пейзаж с белыми старинными зданиями правительственной резиденции, что на другом берегу. Его акварели – это как блестящее отражение острова в водной глади реки. Дома, скверы, люди во влажном экваториальном зное переданы деликатно, сдержанно и романтично. Помимо того что Джереми преуспевал в акварели, он еще очень ценил Поля Гогена, а Джеймса Брука считал национальным героем Британии.

Джереми помахал мне рукой и позвал присоединиться к его компании. Тогда я взял свой тоник, и мы сели за длинным столом. Наши знакомые – Брэндан Грэм и его подруга Сара приехали в отпуск из Эдинбурга. Они были всего только хорошими друзьями, попутчиками, и это путешествие должно было укрепить их более серьезные намерения, хотя знали они друг друга года три или чуть дольше. И оба вполне друг другу подходили. Они были настроены преодолевать дорожные трудности, недоразумения, проколы… – все те препятствия, что судьба неумолимо громоздит на пути. У них, судя по рассказам, это весело получалось. Брэндан – коренастый крепыш лет двадцати семи с короткой стрижкой, светлой окладистой бородкой и синими глазами. Сара – очень симпатичная, стройная девушка, немного выше ростом Брэндана. Миловидное светлое лицо, выразительные скулы и темные волосы до плеч, прибранные у висков заколками.

– Проводил? – сразу поинтересовался Джереми.

– Пришлось немного понервничать, – сказал я. – Слишком забиты дороги. Но все обошлось.

– До чего досадно, даже в райском уголке планеты существуют пробки, – заметил Брэндан.

– Они везде есть, – сказал Джереми. – Неизбежность.

– И в Москве есть пробки? – спросила Сара.

– К сожалению, – ответил я и добавил: – Иногда несколько километров тянутся. Но я пользуюсь Аэроэкспрессом. Так надежней: всего сорок минут пути без остановок до самого Домодедово.

– Это такой аэропорт? – спросил Джереми.

– Международный, – ответил я.

– А мне хотелось бы проехать по Транссибу, – сказала Сара. – Это, говорят, увлекательно.

– Никогда не был в Сибири, – признался я. – Но для туристов хорошая возможность познакомиться с Россией. Правда, маршрут чрезвычайно утомительный.

– Сколько? – спросил Брэндан.

– Точно не знаю, наверное, займет около недели, – сказал я.

– Это так здорово! – просияла Сара. – Мы поедем в купе, будем смотреть в окно на Россию и выходить на станциях. Мы должны поехать.

– В следующий раз, – решительно согласился Брэндан.

– В следующем году, хорошо?

– Летом.

– Лично я не хотел бы жить целую неделю в поезде, – промолвил Джереми задумчиво. – Утомительно.

Тут к нам подошел официант и стал принимать заказы.

Я на сей раз запросил laksa*, овощной салат и сэндвич с тунцом. Брэндан со словами «я угощаю» заказал на всех баночки пива «Tiger».

– Вам нравится местная кухня? – спросила меня Сара, когда официант удалился.

– Да, все очень вкусно и недорого, – ответил я.

– Мы второй день на Борнео, но никак не можем привыкнуть к острой пище, – признался Брэндан.

– В Кучинге есть рестораны, где предлагают европейскую кухню, – подсказал я.

– Но там, наверное, дорого, – сказала Сара.

– Не знаю, я не пробовал, – ответил я.

– Не дешево, замечу, – сказал Джереми. – Я был однажды.

– Сегодня утром перед поездкой в Семенггох мы завтракали яичницей с беконом, – сказала Сара. – Не помню, как называется то кафе. Где-то на Индийской улице.

– И как вам Семенггох? – спросил Джереми. – Никак туда не выберусь.

– О, это было замечательно! – воскликнула Сара. – Там такие очаровательные орангутаны в лесу, правда, Брэндан?

– Только их долго не могли дозваться служители, – скептически напомнил тот. – Мы ждали полчаса.

– Но они такие милые, – заметила Сара.

– И очень волосатые, – напомнил Брэндан. – Того и гляди, один из этих джентльменов схватит, затащит на дерево и, сгорая от любви, задушит в своей густой шерсти.

– Глупости, – возразила Сара.

– Надеюсь, у них хватит ума не покушаться на жизнь бедного художника, когда я приду их рисовать? – осторожно поинтересовался Джереми.

– Они будут терпеливо позировать, – ухмыльнулся Брэндан.

– Вряд ли. Скорее всего, уберутся в лес, прежде чем успеешь сделать набросок, – сказал я.

– Тогда лучше фотографировать, – предположила Сара.

– Да уж, слишком они капризные натурщики, – вздохнул Джереми.

Между тем перед нами появлялись блюда с ужином.

– Здесь очень жарко даже вечером, – сказала Сара, цепляя вилкой устрицу из салата.

– Я привык за первые три дня. Теперь уже не страдаю совсем, – сообщил Джереми, тщательно смешивая рис и соус маленькой ложкой. – Главное, не сбить адаптацию кондиционерами.

– Да они тут повсюду, – сказал Брэндан, сделал глоток пива и добавил: – Хорошо, что еще на улицах не устанавливают.

– Лучше бы их совсем не было, – заявил Джереми. – Достаточно и вентилятора, такого как здесь.

– Но тогда нелегко будет заснуть, – вздохнула Сара.

– Это дело привычки, – сказал я, держа перед ртом ложку с лапшой. – А кондиционеры в самом деле балуют наш организм.

– Да, – подтвердил Джереми. – И можно заработать простуду.

– А где на острове вам больше понравилось? – Сара поглядела на меня с пытливым любопытством.

– Трудно назвать какое-то определенное место, – задумчиво промолвил я. – Везде, где я бывал, по-своему хорошо.

– Это зависит от ваших намерений, – добавил Джереми.

– Для отдыха подходит Бако, – предположил я. – Там все условия.

– Я несколько раз слышала о Бако, – призналась Сара. – Обязательно поедем туда.

– Угу, – кивнул Брэндан с полным ртом, уминая салат за милую душу.

Вечер проходил медленно. Как-то тянулся нехотя. Я ждал Бакира и кого-нибудь из его приятелей, было уже около восьми, и мой друг где-то задерживался. Я стал подумывать, что он вообще, наверное, не придет. А тем временем в кафе появилась молодая пара и сразу же привлекла наше внимание. Точнее, первым их заметил Джереми. Он даже уставился на вошедших слишком пристально с недоумением, которое постепенно сменилось удивлением. Глядя на него, заинтересовалась молодыми людьми Сара, потом Брэндан, которого она пихнула в бок локтем, чтобы посмотрел.

Супруги подошли к столику на террасе возле кадки с маленькой пышной пальмой. Стройный молодой человек в синей рубашке и серых брюках деликатно отодвинул стул, и его спутница села за столик, затем сел он. Мне было хорошо видно обоих в профиль. У парня были светлые курчавые волосы, широкий лоб и легкий румянец на щеках. Его девушка со стрижкой под мальчика была в светлой блузке и короткой темной юбке. Ее красивое лицо своей белизной напоминало лик снежной королевы из фильма-сказки. К тому же она была изящно сложена. А белозубая улыбка – искренне широка. Я, глядя на девушку, решил, будто она – актриса. Но Джереми опомнился и, кивнув в их сторону, тихонько промолвил:

– Спорим, это молодой герцог Романов и его жена Маргарет?

– Не может быть, – все еще недоумевал Брэндан.

– Но это правда, – утвердился Джереми.

– Что же они тут делают? – спросила Сара. – То есть, я имею в виду, неужели медовый месяц?

– Вполне приличное кафе даже для царских потомков, – сказал я.

– У них свадебное путешествие, – сообщил Джереми.

– На Борнео? – все еще сомневался Брэндан.

– Несколько месяцев назад репортеры только и трандели об их бракосочетании, – сказал Джереми. – Но все молчали, куда именно они отправятся путешествовать.

– Вот не ожидал, – промолвил Брэндан и вернул свое внимание к салату.

– Она действительно очень мила, – заметила Сара. – А какое у нее было чудесное свадебное платье!

– Мы подберем тебе лучше, – тотчас отреагировал Брэндан.

Сара пожала плечами.

– Да, это они, – уверенно заявил Джереми и взялся за рыбу.

Тем временем к молодоженам подошел официант, вручил им меню и поставил маленький стаканчик со свечей, такой же, какая горела на нашем столе.

– Интересно, где они остановились? – промолвила Сара.

– В «Hilton», наверное, – сказал Джереми.

– Я бы взял у его высочества интервью для журнала, – сказал я.

– Хорошая идея, – отметил Джереми. – Надо спросить, что они думают об орангутанах?

– Вряд ли они согласятся на такой разговор, – проговорил Брэндан. – Полагаю, журналисты им до черта надоели в Европе.

– Да, ты прав, – согласилась Сара. – Они приехали отдыхать. Подальше от папарацци.

– На их счастье, они не подозревают, что фоторепортер тут, рядом, – сказал я.

– Но портрет они могли бы у меня заказать, – оживился Джереми. – Я бы не против подзаработать.

– «Семья герцога с юным орангутаном на коленях» – так назовешь картину, юный Гейнсборо? – заухмылялся Брэндан.

– Придумал бы по ходу работы, – отозвался невозмутимый Джереми.

– Эх, за такой репортаж с фото я бы озолотился, – с сожалением промолвил я.

– Еще бы, – подтвердил Брэндан.

– А я сижу и ничего не делаю, – продолжил я в том же духе. – Узнает шеф редакции – уволит.

– Мы никому не скажем, – серьезно пообещала Сара.

Официант, тот смуглый парнишка, что обслуживал обедом меня и Леру, принес августейшим особам фужеры с фруктовым коктейлем, и я понял, что ужинать они будут не здесь. Романов откинулся на спинку стула, положив ногу на ногу, и что-то говорил Маргарет, а она улыбалась, кивала и что-то отвечала ему. Потом они глядели в сторону реки, наслаждаясь покоем, вечерним ветерком и, наверное, строили планы на ближайшие дни. Во всяком случае, мне так думалось, глядя на них.

Мало-помалу наше внимание вернулось к разговору о самых любопытных местах Борнео, которые стоит посетить. Но вскоре, наконец, явились Бакир с Майком. Завидев меня, они подошли к нам, и я представил их ребятам.

– Вы с нами поужинаете? – предложил я.

– Охотно, – согласился Бакир.

Они присоединились к нашему застолью.

– Сеньян разве не придет? – спросил я.

– Он поехал домой, – ответил Бакир. – Просил извиниться за него.

– Не стоит, – сказал я.

– А мы поужинаем и поедем в общежитие, – сказал Майк. – Завтра на работу. Мне предстоит сопровождать датскую группу в крокодиловый питомник.

Бакир крикнул официанта, и когда тот подошел, заказал пива на всех.

– У меня для вас хорошая новость, – сказал Бакир, когда официант удалился. – Отец звонил из Гунун Гадинг. Сказал: на будущей неделе там расцветет раффлезия.

– Правда? – заинтересовалась Сара.

– Отлично, надо ехать, – обрадовался Джереми.

– Обязательно, – сказал Брэндан.

– Никогда не видел, как цветет раффлезия, – признался я. – Разве что на картинках.

– Отец сообщит мне, когда раскроется цветок, – сказал Бакир. – Сейчас они там наблюдают бутон величиной с футбольный мяч.

– Держи нас в курсе, – попросил я.

– Наймем машину и поедем, – сказал Джереми.

– В запасе всего пять дней от начала цветения и до того, как опыленная раффлезия начнет гнить, – заверил всех Майк.

– Времени вполне достаточно, – сказал Бакир.

Было уже начало десятого. Романов расплатился с официантом, после чего они с супругой, взявшись за руки, направились по тропинке через лужайку на променад. А потом пропали из виду в темноте за деревьями. И я хорошо себе представил, как они здесь, вдали от родных, вездесущих камер и докучливых журналистов чувствуют себя привольно, спокойно и счастливо. Они могут гулять тут хотя бы всю ночь. Здесь, в Кучинге, вообще такая безмятежная атмосфера, которую нигде больше не найти.

Как вдруг запел телефон. Мой телефон. Я вынул из кармана это вибрирующее под музыку электронное существо и нажал на зеленую кнопку. Прекрасно! Это Лера прислала мне сообщение. Я прочел, набрал в ответ: «Очень за тебя рад. Будь счастлива. До связи!» и отправил.

– Она в Сингапуре, – объявил я во всеуслышание.

– Лера? – спросил Джереми.

– Да, – ответил я.

– Так скоро? – удивился Бакир.

– Значит, все в порядке, – улыбнулась мне Сара.

Я снова взялся за баночку «Tiger» и, глотая теперь уже теплое пиво, забылся в мыслях о Лере. Они, наверное, уже встретились. Лера и этот ее Джоржио. Как она теперь? Что, если он станет ее подозревать? Впрочем, с чего бы это вдруг? И вообще, почему бы нам не остаться друзьями по переписке, хотя бы?.. Каждый строит жизнь по разумению своих извилин. А я ничего не строю. Мне вот так хорошо без усилий плыть по течению, что я, собственно, и делаю, почти как герои пестрой футуристической картины Карло Карра. Я плыву, как щепка по реке судьбы. Сегодня я в Кучинге, завтра в лесу, потом где-нибудь на коралловом острове. А вокруг люди, которые, обезумев от своих страстей, желаний, амбиций, что-то такое ищут особенное. Иногда мой заплыв слишком ординарен, иногда течение выносит на берег полный интересных людей, а бывает, что выбрасывает на сушу, где случаются такие вот странные встречи. И все это на Борнео. Генри Миллер писал о том, как дерзко история Сены влилась в его кровь. Но в мою душу влилась река Саравак и, похоже, моя история на ее роскошных берегах сохранится в памяти на всю жизнь, как чудесный сон.

Как сложилась судьба Леры после нашего острова, мне неизвестно, и фотографии в Интернете она не выкладывала. В тот первый год, пока я еще был на Борнео, мы обменялись несколькими дружескими сообщениями по электронной почте. Но потом отношения между нами растаяли. С того времени и поныне я больше ничего о ней не знаю.

* laksa – вермишель с ростками фасоли, кусочками курицы и креветок в кокосовом молоке и пряностями.