Тень дракона в алых тонах

Что-то было не так.

Сознание вернулось не вспышкой, а медленным, тягучим просачиванием сквозь толщу ничего. Первым пришло ощущение. Не мысль, а чистая, нефильтрованная боль. Она была повсюду. Глухая, пульсирующая в голове. Острая, рвущая в груди. Разлитая, жгучая в ногах. Она заполняла все, не оставляя места для вопроса «где я?» или «кто я?». Была только боль.

Я попытался открыть глаза. Ресницы слиплись. Я с силой разлепил веки. Свет, тусклый, пыльный, косой, ударил по зрачкам, и мир на миг поплыл белыми пятнами. Я зажмурился, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу.

Постепенно пятна отступили. Я увидел потолок. Грубые, почерневшие балки, низко нависающие над головой. Каменные плиты со следами копоти. Я лежал на спине. Подо мной было что-то жесткое, колючее. Я пытался пошевелиться, и волна свежей, пронзительной боли вырвалась из груди, заставив сдержать стон. Дышать было тяжело. Каждый вдох давался с трудом.

Я лежал неподвижно, стараясь дышать мелкими, осторожными глотками, и осматривал комнату. Она была маленькой, каменной, почти кельей. Единственное окно — узкая щель, больше похожая на бойницу. Стол, табурет, сундук. На стене напротив висел старый, помятый щит. Воздух пах… пах кровью. Сладковато-медный, густой запах. И еще плесенью, дымом, потом.

Я не знал этого места.

Паника, холодная и липкая, попыталась подняться изнутри. Где это? Что случилось? Я пытался вспомнить. Последнее… последнее, что я помнил… Мастерская. Тихий скрип бамбука за окном. Я сидел за столом, в руке кисть. Передо мной лист рисовой бумаги. Я собирался вывести иероглиф… какой? «Вечность»? «Покой»? И… туман. Белый, густой туман, наползающий из углов комнаты, застилающий все. Больше ничего.

Я попытался поднять руку, свою? И увидел перед собой кисть с длинными пальцами, бледную, с синими прожилками на запястье, молодую, крепкую. Не мою руку. Моя была старше, суше, с мозолями от кисти на среднем пальце и указательном. Это тело… оно было не моим. Я чувствовал это кожей. Оно было моложе, сильнее, несмотря на повреждения. Но чужим.

Что это? Где я?

Шаги за дверью. Тяжелые, грубые. Дверь, не постучав, отворилась с резким скрипом. В проеме возникла фигура. Мужчина. Невысокий, но широкий в плечах, словно медведь, втиснутый в потертый кожаный дублет. Лицо изрублено шрамами и обветрено, глаза маленькие, глубоко посаженные. В его взгляде не было ни капли тепла. Только усталая, привычная неприязнь. В руках он нес миску и тряпки.

Он вошел, поставил миску на стол с глухим стуком.

— Господин, я повязку менять, — сказал он хриплым, безразличным голосом. — Но стоит ли…, – прошептал парень совсем тихо, однако я услышал.

Он подошел к лежаку, и я почувствовал запах дешевого мыла, пота и чего-то горького, травы, может быть. Его толстые, мозолистые пальцы потянулись к моей груди. Прикосновение было небрежным, резким. Он стал отдирать старую, присохшую к телу повязку.

Боль вспыхнула с новой, ослепительной силой. Белая искра сверкнула перед глазами. Воздух с шипом вырвался из моих легких. Я вцепился пальцами в край лежанки, чувствуя, как дерево впивается под ногти. Все внутри сжалось в один огненный узел.

Успокойся. Дыши.

Мысль пришла сама собой, откуда-то из глубины, не из этого пылающего, чужого тела. Инстинкт старого мастера, привыкшего владеть собой даже на краю пропасти. Дыхание. Нужно дышать. Не бороться с болью, а принять ее, как принимают шторм, переждать, пропустить сквозь себя.

Я сделал прерывистый, жгучий вдох. И попытался выдохнуть боль. Просто представить, как она уходит с воздухом. Это не помогало. Боль была слишком реальной, слишком физической. Это тело не умело так дышать. Оно знало только животный ужас и ярость. Какую-то смутную, дикую ярость, которая жила в нем до меня. И эта ярость, смешавшись с моей попыткой успокоиться, с моей растерянностью, породила странный вихрь внутри.

Моя рука, чужая, дернулась сама. Не я ей управлял. Инстинкт, глубже сознания, глубже боли. Палец, дрожа от слабости, описал в воздухе перед моим лицом короткую, изогнутую черту. Почти невидимое движение.

И что-то… случилось.

Человек, менявший повязку, вдруг замер. Его пальцы ослабили хватку. Он моргнул, медленно, как будто только что проснулся. На мгновение в его свиных, недобрых глазах мелькнуло недоумение. Даже дыхание его, ранее тяжелое и ровное, стало чуть тише.

Я не понимал. Пока не отвел от него взгляд. На стене напротив, прямо в луче света из бойницы, проступило пятно. Оно было красным. Алым и влажным, как будто кто-то только что прижал к камню окровавленную печать. Форма… форма была знакомой. Иероглиф. «Цзин». Спокойствие.

Он висел в воздухе, дрожа, как отражение в воде. Светился своим собственным, призрачным, багровым светом. Две, может быть, три секунды. Потом померк, расплылся и исчез, словно его и не было.

Но в комнате что-то изменилось. Густой, сладкий запах страха и боли словно рассеялся, уступив место простому, холодному воздуху каменного мешка. Боль в груди не исчезла. Но ее острый, режущий край притупился. Она стала глухой, терпимой. Сердце, колотившееся где-то в горле, замедлило бешеный бег. В голове прояснилось.

Я смотрел на то место на стене, не веря своим глазам. Что это было? Галлюцинация от боли? Но человек… он тоже что-то увидел. Он отпрянул от меня на шаг. Теперь он смотрел не на меня с ненавистью, а на стену с животным, суеверным страхом. Его лицо побелело.

— Что… что это? — прошептал он. Голос его дрожал. Он сделал странный, отрывистый жест — кулак к груди, потом ко лбу. — Магия?

Я не знал, что ответить. Я сам ничего не понимал. Но разум, тот самый старый, опытный разум, который помнил запах туши и шелест бумаги, лихорадочно работал. Иероглиф, нарисованный в воздухе кровью? Моей болью? Это было невозможно. В моем мире такое жило только в легендах о бессмертных даосах.

Я медленно перевел взгляд на него. Боль при движении была теперь лишь далеким эхом.

— Вода, — сказал я. Мой голос прозвучал хрипло, непривычно. Но в нем не было той визгливой злобы, которая, как мне смутно казалось, должна была здесь быть. — Дай мне воды.

Он уставился на меня, будто увидел призрака. Его страх перед непонятным явлением боролся с привычным презрением.

— Ты… — он запнулся. — Не такой. Глаза…

Я не знал, какие у меня были глаза раньше. Но сейчас, наверное, в них было лишь отражение моей собственной древней усталости и этого холодного, чистого ужаса перед происходящим.

— Многое изменилось, — сказал я тихо. Это была правда. Все изменилось. — Вода.

Слово подействовало, как команда. Суеверный страх оказался сильнее. Он кивнул, резко, неуклюже, и отвернулся к столу, наливая воду из глиняного кувшина в жестяную кружку.

— Тебя четыре дня назад приволокли, — пробурчал он, не глядя на меня. — Кабан-секач в лесу добрался. Думали, не выживешь.

Кабан. Лес. Обрывки чужих воспоминаний, бешеный хрюк, удар, летящая земля и небо. Так, значит, это тело было сильно повреждено. Я попытался приподняться на локте. Боль в груди взревела, но я стиснул зубы и сделал это. Принял из его рук кружку. Вода была теплой, затхлой, но для пересохшего горла она стала благословением.

— Кто… кто я? — спросил я, и тут же понял, как это звучит.

Человек смотрел на меня, и теперь в его глазах читалось уже не просто недоумение, а настороженный интерес.

— Каин, — сказал он коротко. — Каин фон Дракель. Сын лорда. Ну, как бы сын, бастрад.

Фон Дракель. Имя отозвалось в памяти — не моей, а той, что плавала обломками в этом новом сознании. Холодный зал. Ледяные взгляды. Унижение.

— А ты? — спросил я.

— Рук, — ответил он. — Оруженосец ваш. Теперь… сиделка, выходит.

В его голосе прозвучала горькая ирония. Он явно считал эту работу ниже своего достоинства.

— Где это? — продолжал я, делая еще глоток. — Как называется это место?

Рук смотрел на меня все более странно.

— Замок Черного Шипа. Владения вашего отца, лорда Годрика. На самой границе с Дикими Землями. Вы что, и правда все забыл?

— Кажется, — честно сказал я. — Помню только кабана. И больше ничего.

Это была не совсем ложь. Я не помнил его жизни. Только обрывки, чувства.

Рук покачал головой, но в его взгляде появилось что-то похожее на удовлетворение. Может быть, мысль, что прежний жестокий бастард наконец получил по заслугам и стал тихим, потешным увальнем, была ему приятна.

— Ничего, вспомнится, — безразлично бросил он. — А не вспомнится — и ладно. Мир проще не станет.

Он взял тряпки и с уже меньшей грубостью, но все так же без особой нежности, начал накладывать новую повязку на мою грудь. Боль была, но теперь я мог ее контролировать. Дышать. Просто дышать и наблюдать.

Я смотрел на свои руки. На повязку, сквозь которую проступало пятно свежей крови. И думал о том знаке на стене. О движении пальца. Это я сделал? Но как? Чернила… для иероглифа нужны чернила. У меня были только кровь и боль.

Рук закончил, собрал старые тряпки.

— Буду смотреть за тобой, пока не встанешь, — сказал он. — Приказы лорда. Но не жди пиров. Ты здесь, — он кивнул на голые стены, — потому что сюда тебя положили. И чтобы другие не видели.

Он повернулся к выходу.

— Рук, — остановил я его. — Что сейчас происходит в замке? Почему так… тихо?

Он обернулся, в его глазах мелькнула усмешка.

— Тишина? Да все кипит. Готовятся к отбору. На Большие Игры. Через два месяца. Весь замок на ушах. Лорд Годрик все ресурсы бросает, чтобы сэр Адриан прошел отбор от провинции.

Большие Игры. Эти слова что-то шевельнули в глубине. Что-то важное. Что-то, связанное с надеждой и славой.

— А сэр Адриан? — спросил я, не зная, кто это, но чувствуя по тону Рука, что это ключевая фигура.

— Наследник, — сказал Рук, и в его голосе прозвучала неприкрытая гордость. — Настоящий воин. Тренируется день и ночь. Магистр Элвин из столицы помогает. У них все схвачено.

Он вышел, закрыв за собой дверь. Я остался один в полумраке каменной коробки.

Боль. Незнание. Чужое тело. И этот странный, кровавый знак на стене.

Я закрыл глаза, пытаясь осмыслить все это. Я был кем-то другим. В каком-то замке на границе. Изгнан в каморку, как ненужный хлам. И во мне было… что-то. Что-то, что могло рисовать иероглифы в воздухе. Иероглиф, который принес хоть тень покоя.

Сначала выжить. Понять это тело. Понять эту силу. Понять мир, в который я попал. Но для начала нужно было просто встать с этой проклятой лежанки. Я открыл глаза и посмотрел на свои пальцы. На них подсохла капля моей крови. Кровавые чернила. Интересно, что еще можно ими написать