Тень двух лун

Небольшое примечание от автора:

Эта история написана просто ради удовольствия и потому, что мне самой нравится такая идея и её атмосфера. Пожалуйста, не стоит оставлять резкие или негативные комментарии — эта работа не претендует на идеальность, она существует как развлекательный проект для души. Если Вам не близок такой формат или сюжет, лучше просто пройти мимо и найти то, что откликается именно Вам. Благодарю Всех, кто читает и остаётся:)

Разлом закрылся совсем не так, как должен был.

Не было знакомого режущего треска, не ударил в лицо воздух, не отозвался в костях тот короткий звон, к которому он давно привык за годы, когда пространство рвалось и срасталось у него на глазах. Здесь всё произошло иначе. За спиной что-то тяжёлое, тёмное, почти живое с влажным хлопком сомкнулось в ночи, будто гигантская мокрая ладонь на миг сжала мир и тут же разжалась. Звук вышел глухой, вязкий, чужой. Его оказалось достаточно, чтобы Саске потерял равновесие.

Колени ушли в мох. Ладонь скользнула по сырой земле. Он едва не ткнулся лицом в корни, но в последний момент упёрся в них мечом, как раненый путник, которому больше не на что опереться, кроме собственной стали.

Мох был ледяной, напитанный влагой до тяжести, и пах застоявшейся водой, грибами и чем-то сладковатым, неприятным, как запах плода, который начал подгнивать изнутри. Туман лежал почти у самой земли — не стлался, не полз, а именно лежал, плотный, мутный, словно кто-то поставил между деревьями толстое матовое стекло. Старые кедры поднимались вверх так высоко, что ветви терялись в сплошной черноте. Луны не было видно совсем: её задавили тяжёлые тучи. Из-за этого лес казался не просто тёмным, а запертым со всех сторон, как будто вокруг него захлопнули крышку.

Саске поднял голову, вдохнул — и сразу почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Воздух был густой, липкий. Его приходилось втягивать через силу, будто сам лес не хотел пускать его внутрь.

Несколько секунд он просто сидел, не двигаясь, пока разум догонял тело. Сердце всё ещё колотилось после перехода, но сила в нём отзывалась странно — не пустотой чакры, к которой можно привыкнуть и подстроиться, а чем-то хуже. Будто изнутри вынули целый пласт привычной тяжести, надёжной, родной, и оставили вместо неё дыры и сухой шум. В виске тянуло. Левый глаз ныл так, словно в глазницу вогнали раскалённую иглу и оставили медленно остывать в кости.

Он осторожно поднялся, не выпуская рукояти Кусанаги, и в тот же миг заметил, как пальцы — обычно точные, спокойные, крепкие — дрогнули. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Но этого хватило.

Мало.

Он даже не стал произносить это про себя второй раз. Слово ничего не меняло. Достаточно было того, как после самого простого движения — всего лишь подняться, всего лишь перенести вес с колен на стопы — в груди неприятно кольнуло, а дыхание пришлось выравнивать сквозь стиснутые зубы. В другом состоянии он бы этого не заметил. Здесь же каждая мелочь сразу становилась знаком.

Шаринган раскрылся сам, без усилия, будто тело сделало это раньше мысли. Красный отблеск на мгновение прорезал темноту так резко, что туман у сапог будто бы порозовел, а потом снова стал серым. Три томоэ заняли своё место знакомым лёгким вращением.

Саске прислушался к лесу не ушами — тем чувством, которым он всегда воспринимал мир глубже и дальше, чем позволял обычный взгляд, — и почти сразу нахмурился. Он искал ближайшую жизнь: привычный узор присутствий, ритм тел, природную чакру в почве, воде, корнях. Вместо этого из земли поднималось нечто иное. Не поток. Не дыхание мира. Не живая сеть, к которой можно прикоснуться и понять, как устроено пространство вокруг.

Это было густое, тяжёлое, маслянистое. Почти склизкое.

Оно лежало везде — в коре, в мокром камне, в чёрных просветах между стволами. Лес не ощущался живым. Скорее так, словно он слишком долго хранил в себе что-то дурное и теперь не хотел ни забывать, ни отпускать.

Он медленно повернул голову. Риннеган тоже не давал здесь привычной ясности. Пространство чувствовалось, но будто через испорченный инструмент: даль, близость, складки местности, узкие тропы, скальный выступ к северо-западу, овраг за полосой орешника — всё это он улавливал, но поверх восприятия всё время шёл тупой, давящий гул. Мир был беднее того, к чему он привык, и при этом насквозь пропитан чужой злой волей. Не техникой. Не печатью. Не намерением человека. Чем-то более древним, грубым, почти животным.

Он поднял левую руку к лицу, провёл кончиками пальцев под глазом, словно боль можно было просто стереть, и опустил руку.

Где-то в подлеске стрекотали насекомые. Сначала он заметил этот звук краем сознания и не придал ему значения. Тонкий, непрерывный, почти ровный стрекот тянулся сквозь ночь, как шов на чёрной ткани. Но пока он стоял, опираясь на меч и заставляя дыхание войти в ритм, звук оборвался.

Сразу весь.

Не стал тише. Не распался на редкие трели. Не ушёл постепенно вдаль. Просто исчез.

И от этой внезапной пустоты лес будто шагнул ближе.

Саске не шевельнулся.

Где-то далеко, во тьме, сухо треснула ветка. Потом ещё одна. Потом сразу несколько. Шорох пошёл с разных сторон — сперва разрозненный, как случайность, потом всё явственнее, всё слаженнее, пока не стало ясно: это не случайность. Это бег. Не один. Не два. Не пять. Много. Слишком много для зверя. Подлесок задрожал. Старые кедровые корни, выпиравшие из земли, начали ловить на себя отдачу шагов. И всё это поднялось разом, без осторожной разведки, без круга вокруг источника, без выжидания.

Лес ожил мгновенно.

Но не своей жизнью.

Из тумана вывалился первый. Издали его ещё можно было принять за человека — по силуэту, по тому, как двигались плечи, как работали ноги. Но стоило глазам подняться выше, и вся ошибка исчезала. Бледная кожа туго натянута на лице. Слишком длинные руки. Когти, коротко блеснувшие в темноте. Рот влажный, будто он только что ел и всё равно остался голодным. За ним — второй. Третий. Четвёртый. Один проскочил боком между двумя стволами и едва не врезался мордой в своего же, но даже не рыкнул на него. Они не принюхивались, не искали, не проверяли.

Они уже знали, куда бегут.

Саске стоял неподвижно ещё полмгновения и смотрел, как их взгляды сходятся в одну точку. Они не шарили по поляне. Не цеплялись за колебание ветвей. Не уводили внимание туда, где справа, в тёмной кочке среди травы, дрожал раненый заяц с порванным боком. Один из демонов перемахнул через него, едва задев лапой, другой почти наступил на хвост, но ни один не обернулся на запах тёплой крови.

Все, до последнего, шли только к нему.

На некоторых мордах было то странное выражение, которое он прежде видел у людей в лихорадке: не голод даже, а что-то хуже — исступлённая уверенность в том, что впереди их ждёт наслаждение.

Самый быстрый сорвался с места первым. Рык захлебнулся у него в горле, когда он рванул вперёд так резко, что обычный человек не успел бы даже моргнуть. Саске сдвинулся ровно на ширину ладони. Меч вышел из ножен почти бесшумно.

У самого плеча сухо хрустнуло, будто кто-то переломил старую ветку.

Голова демона отлетела в сторону прежде, чем тело успело понять, что мертво. Ни глухого удара о землю, ни хрипа, ни судорожного рывка. Туловище дёрнулось — и тут же начало осыпаться в пепел. Серый прах с едва заметным фиолетовым свечением в глубине, словно в каждой частице прятался больной, слабый свет.

Голова, ещё не успев рассыпаться полностью, прокатилась по мху, уткнулась щекой в корень и раскрыла рот.

— Кровь... такая... сладкая...

Голос был сиплый, срывающийся. Почти без разума. И всё же на последнем слове в нём проступила мучительная ясность.

Пепел втянулся в себя, вздулся лёгким облаком и пошёл в стороны.

Стая даже не замедлилась.

Наоборот. Те, кто был ближе, сорвались ещё безумнее. Они теснили друг друга, скребли когтями по мокрым камням, рычали, один вцепился другому в шею — и тут же отпустил, вспомнив, что есть добыча важнее. Воздух стал гуще. Та сладость, которая уже чувствовалась раньше, теперь смешалась с гнилью и с чем-то раскалённым, хотя огня не было.

Саске понял раньше, чем сформулировал мысль.

Для них его чакра пахла не просто жизнью. Она ломала им инстинкты, выбивала всё лишнее, оставляя один оголённый приказ — добраться, разорвать, проглотить.

— Марэчи... — проскрежетал слева один особенно длиннорукий, пригибаясь к земле перед прыжком. Он шумно втянул воздух. — Нет... не так... лучше... лучше...

— Моё! — визгливо завыл другой, с раздутым лбом и мелкими глазками. — Я первый! Я первый учуял!

— Заткнись и жри, — прохрипел третий, с разорванной щекой, из которой белели зубы.

Они говорили, толкаясь к нему, и в этих обрывках было больше действия, чем смысла. Один раззадоривал другого, второй срывался на визг, третий уже рвался вперёд не столько к добыче, сколько к праву быть первым у её горла. Ум у них был звериный — но живой. Слишком живой, чтобы считать их просто тупыми тварями.

Саске шагнул назад. Совсем легко, на одну меру, чтобы уйти из линии атаки. И тут тело отозвалось резко: в боку кольнуло, а после короткого рывка в груди осел сухой жар. Смешное усилие. Почти ничто. Он только крепче сжал рукоять.

Этого было достаточно, чтобы понять главное.

Если уже сейчас лес несётся к нему так, будто среди корней разлили яд для голодных зверей, то через несколько минут сюда стянется всё, что бродит поблизости. А если среди них есть кто-то сильнее — не такая мелочь, что идёт стаей и дохнет от одного удара, а тот, кто ведёт их или хотя бы слышит их смерть, — открытая драка будет не силой, а глупостью.

Он мог бы пустить огонь. Одного мгновения хватило бы, чтобы ближайшие стволы вспыхнули красным, листья пошли сухим жаром, а десяток тел сгорел раньше, чем понял бы это. Он мог ударить молнией шире, жёстче, разбить кости и нервы сразу. Он даже успел представить, как складываются печати.

Но от одной этой мысли левый глаз дёрнуло такой болью, что замысел он отсёк немедленно.

Не потому, что не смог бы.

Потому что платить пришлось бы сразу и слишком дорого.

Тихо. Только тихо.

Его движения вдруг стали настолько скупыми, что со стороны это могло показаться медлительностью. Он опустился на одно колено между корней и на миг прикрыл глаза. Не для отдыха. Не для того, чтобы собраться. Это был старый, вбитый в тело режим: человек не исчезает из мира, но перестаёт быть в нём событием.

Плечи немного опустились. Дыхание стало глубже и реже. Сердце он замедлял привычно, без видимого усилия, пока удары не ушли вниз, в глухой, редкий ритм. Тепло тела будто стянулось внутрь. Запах кожи, крови, пота — всё, чем живое существо невольно выдает себя воздуху, — он заставил стихнуть. Даже хватка на мече изменилась: не настороженная, не жёсткая, а спокойная, как будто сталь лежала у него в ладони с рождения.

Первые демоны достигли поляны как раз в тот миг, когда его присутствие для них погасло.

Реакция была мгновенной.

Один, уже прыгнувший, рухнул на четвереньки и так и замер, вытянув шею в пустоту. Второй дико завертел головой. Третий остановился с раскрытым ртом, вцепился когтями в ствол и принялся втягивать воздух так быстро, что захрипел. Ярость никуда не делась — но цели больше не было. Они ещё помнили, что здесь только что находилось нечто чудовищно желанное, и именно поэтому их бешенство стало ещё хуже. Один ударил другого по морде. Тот ответил мгновенно. Вспыхнула короткая, злая свалка — бессмысленная, отчаянная, почти жалкая.

— Где?! — взвыл длиннорукий, крутясь на месте. — Где он был?!

— Здесь! Здесь! Я чувствовал! — орал второй, разрывая мох до чёрной мокрой почвы.

— Врёшь, слепой, — прошипел третий и впился ему в плечо.

Они проходили совсем рядом. Один оказался так близко, что край его распухшего уха почти задел ткань плаща. Демон нагнулся, шумно втянул воздух у самого сапога, у корня, возле которого стояла нога человека, и, не найдя ничего, дёрнулся прочь, ломая папоротник.

Саске не моргнул.

Только взгляд шарингана — красный, тонкий, холодный — следил за каждым движением: за траекторией когтей, за поворотом шеи, за тем, как напряглась мышца на бедре ближайшего перед возможным прыжком.

Но одного исчезновения запаха было мало. Те, кто в первый миг оказался ближе всех, не потеряли его окончательно. Они уже не чувствовали его так ясно, как раньше, но помнили место, силуэт, направление. Двое двинулись осторожнее остальных, низко пригибаясь и поводя головами, как псы, потерявшие след, но ещё не потерявшие уверенность, что он где-то рядом. За ними, ломая молодой кустарник, шёл третий — широкий, грузный, с кожей, под которой буграми перекатывались мышцы.

Этих придётся убрать.

Быстро. И по возможности тихо.

Первый бросился справа, низко, целя в колено. Саске не отпрыгнул. Он просто повернул корпус, и когти прошли в толще ткани, не задев кожу. Левой рукой он поймал демона за запястье, рывком повёл вниз и вперёд, заставляя собственную скорость твари работать против неё. Сустав хрустнул. Голова противника метнулась вбок — и Кусанаги, описав короткую, почти ленивую дугу, срезала шею.

Снова тот же сухой звук.

И снова не падение тела, а серое облако, осевшее в траву.

Второй использовал пепел как завесу и прыгнул сквозь него сверху, оскалившись так широко, что уголки рта разошлись ещё сильнее.

— Я вижу тебя! Вижу!

— Поздно, — спокойно сказал Саске.

Он шагнул навстречу — ближе, чем тот ожидал. Локоть вошёл демону точно под рёбра. Коротко, жёстко, без лишнего движения. Тварь согнулась, и в ту же секунду сапог с силой ударил ей в колено сбоку. Нога выгнулась под невозможным углом. Демон ещё успел взвизгнуть — тонко, почти по-детски, — когда лезвие прошло ему поперёк шеи.

Пепел ударился о ствол за спиной, и на влажной коре на секунду осталась странная фиолетовая пыльца, которая тут же впиталась в темноту.

Третий оказался умнее. Или просто злее.

Он не рванул сразу. Вместо этого начал ходить кругом, тяжело переставляя ноги, и в этой его неторопливости было больше угрозы, чем в бешеных бросках первых двух. Ноздри раздувались. Глаза почти не моргали.

— Ты прячешься, — прогудел он неожиданно низким, тяжёлым голосом. — Прячься. Всё равно сгрызу.

— Попробуй, — ответил Саске.

Без вызова. Без насмешки. Просто как факт.

Но демон взбесился так, словно его ударили.

Он метнулся вперёд. Когти описали широкий крест — не для точности, а чтобы достать хоть что-нибудь. Саске ушёл на толщину пальца. Кончики когтей срезали прядь волос у виска. Ещё немного — и задели бы кожу. Шаринган уже подал ему всё заранее: крошечное движение плеча, перенос веса, разворот таза, направление следующего удара. Он скользнул между атаками так, как проходит игла между нитями.

Не красиво.

Правильно.

Саске ударил рукоятью меча в нижнюю челюсть твари, почувствовал сухую отдачу в костяшках и сразу повёл лезвие снизу вверх, но демон в последний миг отдёрнул голову. Щёку распороло глубокой полосой, и вместо крови оттуда выступила густая тёмная слизь. Запах стал ещё хуже.

— Быстрый, — прохрипела тварь, скаля изуродованный рот. — Очень быстрый. Очень вкусный.

— Слишком много говоришь.

Он сместился влево, к скальному выступу, не ради укрытия, а чтобы сузить противнику угол. Камень был мокрым, под подошвой держал плохо. Это тоже пришлось учитывать. Демон выбросил руку вперёд — слишком длинную, слишком гибкую, не по-человечески устроенную даже в суставах. Саске срезал кисть на подлёте, но та, упав, ещё жила — дёргалась, скребла пальцами землю. А тело уже неслось следом.

Между ними оставался один шаг.

С другой стороны раздался шорох. Потом ещё один. Совсем близко. Остатки стаи, потеряв точный след, всё равно кружили рядом. На долгую схватку времени не было.

Саске почти сложил печать — и остановил пальцы на полпути. Отрезал это решение. Вместо него нырнул под новый взмах когтей. Меч чиркнул впритирку к плащу. Ткань на плече разошлась. Холодный воздух коснулся царапины, но внимания на это он не дал. Перехватив запястье демона обеими руками, Саске развернул корпус и с силой впечатал противника виском в выступ скалы.

Удар вышел глухой.

Камень дрогнул.

Демон качнулся, но не умер — только озверел ещё сильнее.

И тогда у него со спины, из лопаток и плеч, с хрустом полезли длинные костяные шипы, разрывая кожу наружу. Они росли быстро, с влажным скрежетом, и уже через мгновение один целил Саске в шею, второй — в бок.

Вот этого он и ждал. Хотя расплачиваться за ответ не хотел.

Ладонь на рукояти напряглась. По стали скользнула узкая полоска молнии — не яркая, не оглушительная, а тонкая и точная, как свет, заточенный в волосок. Воздух тихо щёлкнул. Саске не выпускал технику наружу; он вогнал заряд в тело твари в миг касания, туда, где шипы ещё были связаны с мышцами и вся её плоть на долю секунды стала одним открытым проводником.

Демона дёрнуло всем телом.

Не от боли даже.

От полной, мгновенной остановки.

Руки застыли. Шипы замерли на полувылете.

Этой секунды хватило.

Лезвие вспыхнуло один раз.

Голова отделилась от тела. Пепел поднялся плотнее, чем раньше, будто такую тушу было труднее обратить в прах. Фиолетовый отблеск жил в нём чуть дольше, и Саске, тяжело выдохнув через нос, отступил на шаг, потому что в левом глазу боль полоснула так резко, что мир на долю мгновения качнулся. Колено едва заметно подалось. Он упёр кончик меча в землю и переждал этот удар в виске, не позволяя себе ни сесть, ни согнуться сильнее.

За кустами кто-то заскулил. Потом другой голос — выше, нервнее — сорвался почти на визг:

— Куда делся? Куда?!

— Я видел свет, — прошептали слева. — Совсем маленький. Совсем маленький, но видел.

— Тогда ищи! Ищи!

Они больше не шли всей массой. Теперь их удерживало отсутствие запаха. Но шум рос, расползался по лесу кругами. Треск сучьев отзывался всё дальше и дальше. Возбуждение передавалось другим, даже если сам источник исчез.

Саске стоял, пока дыхание не выровнялось. Потом выпрямился, стряхнул с клинка прилипший серый прах быстрым движением и присел возле осевшей кучки пепла.

Его интересовали не останки сами по себе.

Его интересовало, что с ними происходит.

Сначала пепел просто оседал, как оседает любая лёгкая материя после разрушения тела. Но затем мельчайшие частицы начали вести себя иначе. Не поднимались вверх. Не разносились в стороны от слабого воздуха, которого здесь почти не было. Их будто что-то тянуло. Очень слабо, но упрямо. К югу.

Саске поднял голову и прищурился, углубляя восприятие. Пространство в той стороне отзывалось мутно, далеко, но в этом мутном фоне он уловил нить. Не чакру. Не технику. Не знакомую ему печать. Что-то другое — связь грубую, клеточную, примитивную и потому, возможно, особенно крепкую. Смерть твари не заканчивалась здесь, на поляне. Что-то уходило от неё дальше, как весть.

Значит, у вас есть хозяин.

Имя ему сейчас было не нужно. Достаточно факта. Каждое обезглавливание не просто убирало угрозу — оно сообщало куда-то, что в этом лесу появился чужой.

Сзади послышался лёгкий топот. На этот раз не демон.

Тот самый заяц, про которого стая будто забыла, выскочил из-под куста, дёрнулся, понюхал воздух, заметил его — и в ужасе рванул прочь, петляя между корнями. Саске проводил его взглядом. Зверёк инстинктивно выбрал правильное направление: туда, где тварей сейчас было меньше.

Мир здесь работал просто. Всё живое бежало от тех, кто сильнее.

А самым сильным запахом этой ночи пока оставался он сам.

Он медленно вложил меч в ножны. Сталь вошла внутрь с тихим шорохом. На клинке действительно не осталось крови. Ни тёплой полосы. Ни тёмной капли у гарды. Только серый налёт, который уже оседал на мокрой траве.

Почему-то именно это делало бой ещё холоднее.

После схватки с людьми всегда остаётся кровь — на пальцах, на рукаве, на подошве. Здесь же смерть была сухой, почти беззвучной, будто он ломал плохо сделанные куклы. И только запах напоминал: это были не куклы.

Лес снова притих, но тишина теперь стала другой. Не прежней, глухой и тяжёлой, а натянутой, выжидающей. Где-то очень далеко сорвался короткий вой. Ему ответили ещё два.

Саске не стал слушать дольше, чем требовалось.

Картина уже сложилась.

Во-первых, этот мир враждебен ему не только потому, что здесь водятся чудовища. Само его присутствие делает его приманкой. Пока он остаётся собой в полном смысле — пока его внутренняя сила течёт так, как привыкла течь, — он светит для них сквозь лес ярче факела.

Во-вторых, открытый бой здесь равен глупости. Не потому, что эти низшие опасны по отдельности. Их предел он уже увидел. Опасность в другом: в количестве, в том, как быстро они передают друг другу возбуждение, в том, что любая лишняя вспышка силы разносится по этому лесу, как удар колокола. И если где-то действительно есть тот, кто связан с ними всеми, рано или поздно он заинтересуется.

И в-третьих, ему нужен не бой ради боя. Ему нужен способ исчезнуть из их мира настолько, чтобы они перестали тянуться к его следу. Навсегда — если получится. Или хотя бы до тех пор, пока он не найдёт того, к кому стекается этот прах.

Он поднял руку, нащупал мокрый от тумана край капюшона и надел его. Тень легла на лицо, скрыв и шаринган, и усталость, и то редкое, почти незаметное напряжение у рта, которое появляется у человека, когда решение уже принято, а телу ещё тяжело с ним смириться. Под тканью он стал ещё менее заметным, чем прежде. Не человек среди деревьев — тёмный излом между стволами.

— Ищите, — тихо сказал он в пустоту, хотя понимал, что ближайшие твари всё равно не разберут слов. — Всё равно не найдёте.

Это было сказано не из гордости и не как угроза.

Просто так и было.

Он шагнул с поляны в подлесок. Под сапогом не хрустнула ни одна ветка. Мох не чавкнул. Даже туман расступился без видимого движения, будто принял его в себя. Через несколько секунд на том месте, где он стоял, оставались только примятая трава, серая пыль на корнях и едва уловимый, почти уже невозможный след чего-то живого и слишком драгоценного для этой ночи.

А дальше, за скальными выступами, между стволами, начали вспыхивать глаза.

По одному. По два. По три.

Жёлтые. Мутно-белые. Красноватые.

Они загорались и гасли, меняли высоту, приближались к остаточному следу, теряли его, снова поднимали головы, сходили с ума от слабого запаха и не понимали, куда он исчез. Лес, который ещё минуту назад казался неподвижным, теперь был до краёв полон этой слепой, злой жизни.