Тень Хризантемы

Для Хироцуги решение уйти в горы было единственно верным, выстраданным и окончательным. Полжизни, проведённой среди мирян, открыли ему грязь улиц и суровую честь клинка. Остаток же, отданный монастырю, явил умиротворение в утренних сутрах и чистоту после омовения. Но в этой тишине храма, лишённой чести, отваги, злобы и корысти, его преследовали загадки — те самые, что он всегда ненавидел и презирал. И самой главной загадкой для него были не высокопарные вопросы о смысле бытия, а подлинные тайны, что таились в туманных расселинах и безмолвии священных гор.

Под тёмными сводами, пахнущими кипарисом и ладаном, наставник открыл ему путь сюгэндо — странствий отшельника к ками.
— Следуя им, — вещал старик, устремив загадочный взгляд в пустоту, — мы отрекаемся от всего, чем жили прежде. На служении здесь твоё тело связано с миром людей, словно корни, вросшие в землю. Но в горном уединении, среди молитв и лишений, эти корни будут вырваны из почвы, дабы явить истину. Наши горные ками решат: достоин ли ты вознестись к ним, или душа твоя канет в небытие.
Хироцуга выслушал и замер в раздумьях.

– А как мы узнаем, кто стал последователем ками, а кто сгинул?
Наставник ответил не сразу. Он поднял лицо, и в его голосе прозвучала отдалённая горечь:
– Мы можем лишь верить. Порой духи ниспосылают нам знамения: хвосты небесного сияния, тёплый дождь, что раскрывает бутоны в нашем саду... Или же, напротив, один из цветков вянет, в то время как другие цветут. Но чаще они безмолвствуют. Не потому, что желают того, а потому, что все слова уже были сказаны — мы же просто не сумели их расслышать.

Монах-послушник почтительно склонил голову, но ком застрял у него в горле. Ведь ему было что возразить. Люди просто уходят в горы и не возвращаются. Что, если это не ками находят их, а тэнгу? Что, если в горных туманах нет никого, кроме костей в выцветших кимоно?

И всё же ненавистник загадок внезапно воспылал желанием войти в мир просветления. С того самого дня Хироцуга ни разу не усомнился. Это привело его к бессонной ночи накануне ухода. Он ворочался на татами, не в силах обрести покой. Дремота накатила незаметно, но звук единственного удара колокола извлек его из последнего сна под кровлей храма.

Храмовый комплекс был погружён в непривычную тишину. Оглядевшись на выходе из дома для сна, Хироцуга не увидел ни одного монаха — хотя обычно в это время его уже окружали братья, бегущие по своим делам. Сначала послушник направился к колодцу. Здесь монахи совершали обряд омовения. Ледяная вода, песок, сдирающий грязь с тела, и молитва, очищающая скверну души. Лишь отринув нечистоту мира людей, можно было ступить на горную тропу.

Однако отправляться в долгий путь натощак было бы безумием. Наставник говорил, что в столовой его будет ждать миска с едой. Одинокая пиала с рисом стояла на видном месте. Хироцуга знал, что она предназначена ему. И всё же его не покидало странное чувство. Он снова огляделся — нигде не было ни души. Может, путь сюгэндо уже начался, а он и не заметил? Сидит где-нибудь в горном ущелье, замерзает, а всё это — лишь предсмертный сон?

– Нет, – прошептал он, сжимая кулаки. – Это лишь игра разума.

Он усмехнулся. Кто-то же оставил ему еду. И ведро у колодца — обычно монахи приносят их из кладовых. Всё было приготовлено для него. Что ж, оставалось лишь следовать наказам наставника, данными днём ранее.

Хотя порой Хироцуге всё это напоминало похоронный обряд. Все приготовления, прощание без слов — словно его действительно провожали в последний путь. И в каком-то смысле так оно и было. Опасность таилась не только в возможной «немилости богов». Выживание в диком лесу, да ещё в горах, для неподготовленного человека было смертельным риском.

И всё же монахи будто не придавали этому значения. Никто не учил, как найти пищу или построить укрытие. Эти вопросы тревожили Хироцугу, и втайне он проводил часы в храмовой библиотеке, штудируя свитки. Так он узнал, что топор, который ему дадут, — вещь полезная, но рубить живые деревья нельзя: можно навлечь гнев духов, обитающих в них. То же касалось и охоты — убийство животных ради пропитания было под запретом. Хотя для этого у него были и нож, и тот самый топор. Придётся искать иные пути.

Сначала нужно было решить, где укрываться. Лучшим вариантом казались либо шалаш из сухих веток, либо пещера. Строителем Хироцуга себя не считал, а научиться этому быстро было невозможно. С пещерами же следовало быть осторожнее — их часто обживали звери или духи, и такое соседство сулило беду.

Затем вставал вопрос о еде. Если нельзя убивать животных, значит, нужно было понять, как добывать пищу. Но однажды наставник застал его за изучением свитка о ловушках для мелкой дичи и сурово отчитал. Лицо старика залилось краской, а в голосе зазвучала незнакомая грубость, но слова его, к досаде юноши, вновь были полны загадок:

— Деревянная ловушка — не союз с лесом, а горькая ересь. Её душа, некогда бывшая мостом для ками, изогнута в форму обмана. Зверь, попавший в её объятия, не видит руку человека — он видит предательство самого леса. Его дух, пронзённый шипом вяза, что должен был нести исцеление, не станет частью твоего рода. Он превратится в «корэи-моно» — дух-пленник, привязанный к осквернённому дереву, чья обида отравляет корни всех деревьев в округе. Мы не укрепляем связь с богами — мы заставляем лес гнить изнутри, плодя этих страждущих духов, что шепчут проклятия с каждым шелестом листьев. И тогда дождь, ниспосланный ками для роста, будет омывать не живительную почву, а ту самую боль, что мы породили.

— Понимаю... — тихо ответил юноша и отошёл от свитков, хранящих чертежи ловушек. Этот путь был для него закрыт.

Хироцуга вновь погрузился в раздумья. Оставался лишь один вариант — целенаправленная охота, освящённая ритуалом. Оказалось, что такое не возбраняется, но придётся потрудиться. В одном из текстов он нашёл упоминание о молитве, после которой можно было охотиться: если ками благоволят охотнику, добыча сама выйдет к нему; если же нет — значит, день выбран неподходящий, ритуал был исполнен недостаточно чисто, или богам в этот миг не угодно приношение. Звучало это куда лучше. Если уж ками существуют, следовало играть по их правилам.

Ещё месяц ушёл на размышления о будущем жилище. Оно не могло состоять из одного лишь огня и алтаря. Нужно было найти способ не спать на голой земле или холодном камне. Он спустился в город и поговорил с местными жителями, которые часто путешествуют. Так один из них научил его плести настил из тростника и травы. Из того же тростника, если его правильно обработать, можно было сплести подобие покрывала, а для мягкости добавить соломы. Создание такого одеяла было делом долгим, но оно могло спасти зимой. Вариант со шкурами животных Хироцуга отверг — выделка кож считалась делом нечистым, да и учиться этому методом проб и ошибок было бы кощунством.

И вот этот день настал. Все планы были выстроены, а тревога сжимала сердце в последнюю ночь. Отказаться от будущего можно было вчера; сегодня пути назад не оставалось.

Хироцуга направился к воротам храмового комплекса, где его уже ожидали монахи. Впервые он увидел чужие лица за это утро. Наставник держал в руках посох о-дзуцу, символ пути и власти. Рядом с ним двое иноков замерли с хорагаи, священной раковиной, и судзуки, ритуальным колокольчиком. Неподалёку стоял дорожный ларец, который ему предстояло нести на спине. Хироцуга знал его содержимое: свитки с мантрами и сутрами, ритуальный кинжал, топорик, складной веер, кремень с трутом, две чаши и скудный запас пищи на первое время.

Но и его собственное облачение, в котором он предстал перед братьями, было наполнено смыслом. Белые одежды символизировали очищение и единение с природой. На голове — цунэкакуси, небольшая чёрная шапочка-коробочка, как связь с ками. Она означала обет и связь с миром. Чётки покоились в мешочке на поясе. Дополняли облачение штаны-юбка и лёгкая верхняя куртка, которую с приходом холодов предстояло утеплить. На ногах — традиционные варадзи, с запасной парой в ларце, и перчатки юкагэ для крутых скалистых подъёмов.

Хироцуга сделал последний шаг к группе монахов. Наставник приготовился произнести напутствие, остальные стояли с опущенными головами, погружённые в безмолвие. И юноша вновь, с леденящей душу ясностью, подумал, что его и впрямь провожают в мир иной. Эта мысль, тяжёлая и неотступная, нависла над ним зловещей тенью.

— Слушай, дитя пыльных улиц и чистых сутр. Запомни: горы — не стая, где воют все хором. Ты — одинокий волк, чей вой должен слиться с ветром в единую мантру. Я не скажу тебе, что искать, ибо то, что можно назвать, уже не есть истина. Тэнгу станут твоими искусителями, а голод — безжалостным судьёй на этом пути. Ты либо сольёшь душу с ветром, став легендой, либо останешься лежать, как опавший лист под деревом. Ты требуешь у гор смысл? Они ответят тебе камнем. Ты ищешь ками? Они наблюдают за тобой, как за букашкой на листике. Единственный достойный диалог с богами — это упрямое ползание по зелени их безразличия. Иди же. Соверши свой путь. Стань шёпотом: для самого себя — вратами, что ведут в никуда, ибо никуда и есть везде. Ты думаешь, что идёшь к ками? Нет. Ты идешь к самому себе, снятому, как кожица с лука. И если увидишь, что под ней — ничего, считай, что стоишь на пороге ответа.

Для Хироцуги же эти слова прозвучали не как прощание, а как освобождение. Путь, который ему предстояло пройти, и впрямь мог стать последним. Но если духи отпустят его обратно — вернётся он уже иным. В этом и заключался истинный смысл: либо разгадать все ненавистные загадки и вернуться, либо навсегда забыться в туманных ущельях. Это не похороны, они не будут ими. Это перерождение в человека.

Хироцуга взвалил на спину свой ларец, в последний раз склонил голову перед монахами и ступил на новую дорогу. Впереди ждали только горы, ветер и безмолвный приговор богов.

Первые шаги по горной тропе казались лёгкими — словно сама земля поднималась ему навстречу. Воздух, ещё хранивший утреннюю прохладу, звенел в ушах чистотой, незнакомой храмовому дворику. Солнечные лучи пробивались сквозь листву кедров, рисуя на земле узоры, похожие на иероглифы из забытой сутры. Он шёл, вслушиваясь в щебет птиц и шелест листьев под ногами, и на мгновение ему показалось, что горы принимают его — что путь этот будет благословенным паломничеством, а не испытанием.

Но чем выше он поднимался, тем больше менялся пейзаж. Пологая тропа сменилась крутым подъёмом, заставляющим учащённо биться сердце. Лёгкость первых шагов уступила место напряжению в мышцах, а солнце, поднявшееся выше, стало припекать спину сквозь тонкую ткань куртки. Ветер, прежде ласково обнимавший лицо, теперь свистел в ушах настойчивым предупреждением. И где-то в глубине души, под восторгом первых впечатлений, Хироцуга почувствовал первый холодок сомнения — едва уловимый, но неумолимый, как далёкий отголосок колокола, зовущего назад, в знакомый мир стен и правил.