Тень Хумай

Пролог.

Говорят, задолго до времени, когда мир стал делить себя на страны и народы, небо еще хранило следы шагов богов. Тогда, над землей, в краях, где воздух дрожит от жара и песок шепчет древние имена, родилась Птица Хумай — дитя света и ветра.

Ее не рождала мать. Она вылетела из пламени утренней зари, когда солнце впервые взглянуло на землю. Ее крылья были сотканы из золотого шелка звезд, а в голосе ее печаль тысяч судеб и обещание новой жизни. Там, где она пролетала, расцветали цветы даже на камне. Там, где ее перо касалось человека, пробуждались тайные силы.

Считалось, что Хумай выбирает не королей, а душу. Не тех, кто жаждет власти, а тех, кто ищет путь. Она не давала ответов, но вела сквозь боль. Она не спасала, но позволяла человеку спасти самого себя.

Одни называли ее ангелом. Другие — вестницей судьбы. Но старики у костров, затеняя глаза от искр и времени, шептали другое:

— Птица Хумай — страж равновесия. Она летит, когда грани мира становятся тонкими. Когда тьма и свет дышат в затылок друг другу.

Легенды утверждали, что она появляется лишь раз за тысячелетие. В миг, когда мир балансирует на лезвии, и от выбора одной души зависит будущее всего живого.

Сказания передавались из уст в уста. Их забывали, исказили, отвергли. Но где-то, в глубинах неба, Хумай продолжала летать — одна, невидимая, вечная. Она ждала. Не героя. Не пророка. А того, кто сможет пройти путь до конца, не потеряв себя. Того, кто примет и свет, и тьму. Того, кто станет голосом равновесия.

И когда он или она будут готовы, она слетит с небес. Не чтобы указать дорогу. А чтобы сказать:

«Теперь ты — крыло этого мира.»

Глава 1. Зеркало пустоты.

Самир сидел у окна своей квартиры, которая была слишком маленькой, чтобы вместить хоть малую часть его разочарования. Длинные тени от старых домов, неубранные листья, которые скапливались у подъезда, и невыразительные лица людей на улице — все это сливалось в серую картину, которая давно не удивляла его. Он не помнил, когда в последний раз ощущал хоть какую-то радость.

День за днем, неделя за неделей, его жизнь превращалась в нескончаемую череду одинаковых серых дней и бессмысленных вечеров. Его работа в цифровом издании, куда он пришел несколько лет назад, стала уже не просто обязанностью, а тяжелым бременем. Он писал о культуре, мифах, древних легендах и событиях, интерес к которым ему с детства прививал его дедушка.

Своих родителей Самир не помнил, с малых лет его воспитывали дедушка с бабушкой. Деда не стало три года назад, а бабушка тяжело болела, от чего парень еще больше впадал в отчаяние, не зная, как помочь дорогому человеку.

К тому же, совсем недавно он расстался с девушкой, с которой был в отношениях почти два года. Он не знал, что именно пошло не так. Все началось с мелочей — слов, сказанных в разгар ссоры, недопониманий, казавшихся незначительными, но превратившихся в большой камень, который теперь лежал тяжелым грузом в груди.

Все это тяготило парня сильнее с каждым днем. Ничего не доставляло ему радости. Даже погружаясь с головой в работу, ему не удавалось полностью отвлечься от мрачных мыслей.

Вот и сейчас, сидя у окна, он пытался найти хоть какую-то маленькую искорку, которая

могла бы вернуть его к жизни. Как в тех самых легендах, со счастливым концом.

В голову вдруг пришел дедушка. Он был тем, кто научил мальчика любить истории, кто всегда мог найти какой-то смысл в самых простых вещах. Он был опорой, человеком, к которому всегда можно было обратиться за советом. Кажется, прошло уже столько времени с тех пор, как дедушка ушел…

Первые воспоминания Самира всегда были переплетены с запахами. Не с образами, не с голосами, а именно с запахами: теплого хлеба, каменной пыли, натертой воском древесины. Детство у него не было ни светлым, ни мрачным. Оно было замкнутым. Как будто он вырос в шкатулке с потертым лаком, в которой хранились несколько драгоценных моментов и много пауз.

Он не знал родителей. Когда пытался вспомнить их лица, в памяти всплывала только высокая женская фигура в желтом платке, без лица, без голоса. Это была мать, как потом говорил ему дед. Но даже ее образ со временем размывался. Все, что действительно осталось, — это дедушка.

Деда звали Махмуд. Он был плотником, хотя в деревне его называли просто Мастер. Дом у них стоял чуть в стороне от остальных, ближе к подножию холма, откуда хорошо были видны закаты. Каждое утро дед поднимался еще до рассвета, разжигал печь, молча кипятил чай и записывал что-то в тетрадь с потертым переплетом. Никто никогда не видел, что он пишет, и Самир однажды пытался заглянуть, но ничего не понял: были там странные знаки, похожие то ли на арабицу, то ли на чертежные схемы.

С детства мальчик знал, что дед чем-то отличается от других. Он не кричал, не спорил, никогда не наказывал. Он просто смотрел. Иногда так долго и так внимательно, что Самир ощущал, будто дед видит его насквозь, как прозрачное стекло. Иногда это пугало.

Они жили скромно. Самир никогда не просил игрушек, не капризничал. Он рано понял, что в их доме слова не имели той власти, как в других семьях. Зато у них была мастерская. И именно там, среди запахов древесины и сухой травы, мальчик чувствовал себя спокойно. Он сидел на полу, играл с опилками, перекладывал гвозди из коробки в коробку и слушал, как дед что-то напевает себе под нос.

Вечерами Махмуд заваривал чабрец, резал хлеб, а потом доставал старую коробку из-под сухофруктов. В ней лежали маленькие деревянные фигурки: птицы, звери, странные существа с крыльями и рогами. Дед утверждал, что каждую из них он вырезал сам, и у каждой — своя история. Самир обожал эти вечера. Не потому, что слушал сказки, дед рассказывал их без интонации, ровным голосом, будто вспоминал, а не выдумывал. А потому, что в такие вечера он чувствовал, как в доме становится тепло. Не от печи, а изнутри.

Особенно Самир запомнил одну фигурку — птицу с распахнутыми крыльями и двумя головами. У нее была тонкая проволочная корона на одной голове и крошечный треугольник на груди.

…Однажды, когда ему было лет шесть, он проснулся ночью в страхе. Все в комнате казалось чужим. За окнами дул ветер, а в углу стояла черная тень, которую он не мог объяснить. Он знал, что это не человек, не мебель. Это было что-то другое. Словно из сна прорвалось в реальность.

Он не закричал. Просто сел на кровати и закрыл глаза. А потом случилось странное — за окном вспыхнул огонек, будто мимолетная искра, и тень исчезла. Он не рассказывал об этом. Даже деду.

Но с того момента начал замечать: он чувствует больше, чем другие. Видит, когда взрослые лгут. Слышит, когда кто-то думает о плохом. А однажды, в деревне, он подошел к странной стене у колодца и почувствовал дрожь, будто под камнями что-то живое. Тогда дед только посмотрел на него и сказал: «Ты тоже видишь. Значит, время близко».

Что за время, он тогда не понял.

Годы шли. Самир вырос замкнутым, но наблюдательным. Он научился молчать, когда другие спорили, и говорить только тогда, когда был уверен. В школе его считали странным, но не трогали, был в нем какой-то внутренний вес. Словно он всегда знал больше, чем говорил.

...Поглощенный этими мыслями, парень встал и подошел к старому шкафу в коридоре, где хранились вещи, которые остались от дедушки. Самир редко заглядывал в это место — в шкафу было так много всего, и порой ему не хотелось погружаться в эти воспоминания детства. Однако сегодня, поддавшись каким-то невидимым порывам, он начал перебирать вещи.

Пальцы скользили по коробкам, полным старых фотографий, записок и различных предметов. Разумеется, среди всех этих вещей было достаточно много книг больших и маленьких, как в мягких обложках, так и твердых диковинных переплетах, с искусно выведенными надписями и узорами. Внимание парня привлекла одна из этих книг, довольно толстая, с золотыми буквами на обложке. Она выглядела старой, но при этом была в идеальном состоянии. Ни следов пыли, ни заломов на кожаной обложке — будто ее никто не открывал долгие десятилетия.

Обложка была темно-синей, почти черной, и поблескивала в тусклом свете лампы. На ней золотыми буквами была вышита птица — напоминающая лебедя. Ее крылья были широко расправлены, а тело вытянуто, словно она парила в невидимом потоке воздуха. Под изображением тонкими, изящными буквами было написано что-то на языке, который он не мог разобрать. Возможно арабский, возможно персидский. С затаенным дыханием парень развернул книгу.

На первой же странице он увидел изображение человека, стоящего в одиночестве посреди пустыни, глядя вверх, туда, где в вышине парила птица. Ни солнца, ни луны, только эта птица, сияющая, будто сотканная из золотого света.

Самир осторожно переворачивал страницы, чувствуя под пальцами их шероховатость.

Края страниц были украшены тонким узором, похожим на кованые линии восточных орнаментов, будто каждая из них была частью сложной мозаики. Некоторые страницы были исписаны текстом — четким, аккуратным, выведенным теми же чернилами, что ничуть не потускнели со временем. Язык был чужим, но каждая буква, каждый завиток выглядел выверенным, как если бы писавший знал, что его слова должны пережить века.

Самир перевернул еще несколько страниц, и его взгляд остановился на другой иллюстрации. Она была менее четкой, будто выполненной в технике старых гравюр, с темными линиями, уходящими в тени, словно художник хотел спрятать детали, доступные лишь внимательному глазу.

На рисунке был изображен древний город — его стены и башни вздымались над пустынной равниной, но главной деталью был человек в капюшоне, стоящий на мостовой. Он держал в руках свиток или книгу и смотрел прямо перед собой. А вот его тень указывала не вперед, как следовало бы при таком освещении, а в небо.

Тень была не просто затемненным силуэтом, а чем-то иным. В ней угадывались очертания огромных расправленных крыльев.

Под иллюстрацией шли слова, которые так же парень не смог разобрать. Он провел пальцем по строчкам, и вдруг вспомнил, как в детстве дедушка иногда бормотал что-то под нос, читая старые книги. Тогда мальчик не придавал этому значения, считал, что это просто старческие привычки.

Но, если дедушка знал этот язык, почему он никогда не читал ему эту книгу раньше? Почему не показывал ее, не рассказывал о ней, хотя всегда обожал делиться историями, легендами, сказками? Возможно он считал, что Самир был слишком мал, чтобы понять ее смысл?

Самир почувствовал, как внутри разгорается жажда узнать правду. Теперь его интересовала не только сама книга, но и ее происхождение, язык, на котором она была написана. Что в ней рассказывалось? Как она оказалась у дедушки?

Он достал телефон и открыл поисковик. Сначала попробовал просто сфотографировать страницу и загрузить в переводчик, но программа выдала лишь ошибку: «Язык не распознан».

Тогда он вручную ввел несколько символов, которые мог разобрать, и добавил в поиск ключевые слова: «древний язык», «неизвестный алфавит», «мифы о птице».

Страницы загрузились, но ничего конкретного он не нашел. Большинство ссылок вели на общеизвестные легенды. Но ни одной книги с похожими символами он не увидел.

Самир почувствовал легкое разочарование, но в то же время какой-то азарт. Если эта информация недоступна в интернете, значит, книга действительно редкая. Возможно, даже уникальная.

Он решил пойти дальше. Может, есть специалисты, которые смогут помочь? Лингвисты, историки, знатоки древних текстов?

В поисках он наткнулся на форум, посвященный древним языкам и рукописям. Форум был не слишком популярным, но в нем часто обсуждали книги, над которыми современные ученые ломали голову. Здесь можно было найти людей, которые разгадывали древние тексты, персоязычные манускрипты, а также мифы и легенды народов, обитающих на территории бывшей Персии.

Он сделал несколько снимков книги, и загрузил их на форум. Сильно не надеясь на быстрый ответ, Самир написал:

— «Здравствуйте. Недавно наткнулся на очень старую книгу, которая, как я понял, может быть связана с древней персидской легендой. На одной из страниц изображена птица, похожая на ту, о которой говорится в мифах. К сожалению, текст на странице я не могу прочитать, так как не знаю этот язык. Может, кто-то из вас знает, что это за язык, и что может значить эта легенда? Буду признателен за любую помощь.»

Спустя некоторое время, под его сообщением несколько человек оставили лайки, но через несколько минут один из пользователей написал:

«Это может быть древнетюркский. Текст похож на руническое письмо, но я не могу точно сказать без большей информации. Вам стоит обратиться к специалистам по древним текстам, возможно, это что-то важное. И изображение на картинке — это не просто миф. Это птица Хумай — ее часто изображают как символ удачи и счастья, но есть также связи с астрономией и природными явлениями. Попробуйте найти астронома или культуролога, который может помочь.»

Самир нахмурился. Это было интересно, но так мало информации. Он решил подождать еще, может быть, кто-то поделится знаниями. Парень прокручивал страницу снова и снова, надеясь, что кто-то откликнется, но ее обновление приносило лишь пустоту. Время шло. Уже наступил вечер, и за окном медленно погружался в темноту родной город. Самир понял, что пора готовиться ко сну, но мысли о странной книге, птице Хумай и дедушке не отпускали его.

На улице было тихо. Свет уличных фонарей отбрасывал тени на тротуары, а небо над городом темнело все больше. Лежа в своей постели, еще он долго не мог уснуть, размышляя о том, что эта книга, эти загадочные страницы, могут быть ключом к его собственной истории, к той части жизни, которую он никогда не знал.

«Почему дед никогда не рассказывал о своих корнях? Почему ничего о них не было сказано?» — эти вопросы снова и снова крутились в голове, словно пчелы в улье. Возможно, его прадед был тем, кто знал много о старинных легендах, о персидской культуре. Но почему эта информация была скрыта, будто они старались забыть о своем прошлом?

Самир вздохнул, перевернувшись на другой бок. Он все думал о Хумай. О легенде, о том, что она могла значить для его предков. Возможно, все это — просто миф, но что если в нем скрыта какая-то истина? Он чувствовал, что его стремление узнать о своем прошлом было не просто любопытством, а чем-то глубже — неосознанной потребностью найти связь с тем, что было утеряно, с тем, что никогда не могло быть найдено.

Наконец, он уснул. Но даже во сне его терзали образы — древнетюркские символы, птица Хумай, образы деда и его родных, о которых он знал так мало. Все смешивалось в одну странную, неясную картину.