Тень и Пламя, том III. Архитекторы мира

Кто пасхалки найдет - тому ответ на любой вопрос по сюжету, включая спойлеры, полагается)

______________

В огне, крови и чёрном колдовстве ковалась империя, бросившая вызов всему миру и его Стихиям. Те, кто когда-то был нам братьями, взяли новое имя, прокричав его Арде. То, что со временем станет проклятием на устах многих.

«Сказание о восходе Нолдор»

Три силы схлестнулись в бою за власть, мечтая о том дне, когда победитель, сокрушивший своих врагов, будет увенчан лаврами. Итог оказался немного предсказуем.

«Хроники Наггаронда»

— Более десяти лет назад, когда Раскол только начинался, когда Верные пошли за князем Феанаро, первые из них дали клятву. «Моя жизнь — твоя. Отныне и до скончания времён. Клянусь». Так они говорили, преклоняя колено перед тем, кого выбрали своим вождём. Так повторял каждый из вас, — в такт мерному, ритмичному стуку окованных железом пяток алебард, холодный властный голос раз за разом рубил фразы, эхом разносившиеся по залитой сумеречным светом площади пред центральной цитаделью города. Сияние звёзд, что, в отличие от Валинора, были видны над Наггарондом постоянно, смешивались с огнями чародейских фонарей. Одно за другим выхватывая из полумрака лица тех, кому предстояло если не навечно, то очень и очень надолго расстаться со своими хроа. — Каждый из вас был Верным. Ваша жизнь была жизнью Дома. Ваши руки — его клинками. Ваша честь — верностью. Народу, Дому и Князю. Но своими действиями вы отказались и от них всех. Предпочли поверить лживым вражеским посулам — ибо в глубине души хотели быть обманутыми. Вы не просто пошли своей дорогой, сделав иной выбор. Вы предали, начав подтачивать Верных Изнутри. Действовать им во зло, плечом к плечу с проклятой пожирательницей душ, последствия деяний которой видел каждый из нас. И никем другим, кроме как предателями, вас здесь не назовут!

Стоя на обрамлённом витыми перилами каменном помосте, возвышавшемся над площадью, Лаурэфиндэ Кроваворукий взирал на готовящееся действие без какого-либо сочувствия. Но и ненависти во взгляде серых глаз сейчас не было. То ли от того, что творившееся просто не было достойно хоть каких-то проявлений эмоций, пусть даже ненависти, то ли потому, что последние дни колебаний и метаний просто не оставили на это сил. Зато это чувство светилось во взглядах тысячи других, взиравших на приговорённых из-за строя облачённых в чёрные латы воинов, окруживших площадь по периметру. Каждый житель Тириона прекрасно помнил, во что превратился город после Резни, последствия которой Верные сумели избежать лишь чудом — и долгой, методичной работой Теней, придавивших угрозу в зародыше.

Молчание. Тяжёлое и вязкое, точно слегка остывший, загустевший кисель, которыми детей потчуют. Ни криков, обличавших предателей, ни проклятий от осуждённых в ответ. Никто не рвался сквозь строй охраны, чтобы самолично придушить обидчиков — привитая постоянным обучением дисциплина давала о себе знать. Только скрещивающиеся в бесконечных поединках злые взгляды, гордо поднятые головы — и монолитный, единый стук железа о камень, отсчитывающий оставшиеся минуты жизни тех, кто называл себя учениками Тайрэна Отрхэннэра. Те старались стоять непоколебимо, словно прибрежные утёсы — и, несмотря на скованные цепями руки, представляли собой отнюдь не жалкое зрелище. Осуждённых на смерть одели, как на праздник — не отличить от Верных. На поясах в последний раз звенели клинки.

— Каждый из вас был оценён. По его речам. Делам. Причинам вступления в ряды перебежчиков, назвавших себя «Чистыми», — губы предводителя Чёрных Стражей тронула презрительная усмешка. — И те из вас, кого посчитали достойными, получили выбор. Путь искупления — своей службой, своими потом и кровью, во благо Наггаронда, возможность смыть свои проступки и свой позор — или Мандос. И те, кто принял второй шанс, сегодня стоят над теми, кто запятнал себя окончательно.

Взгляд серых глаз на мгновение скользнул по тем, кто выстроился прямо перед помостом. Самостоятельно — в отличие от удерживаемых железной хваткой Мор Тирит приговорённых. Пожалуй, они были единственными на площади, кто выглядел откровенно потерянно. Точно рыба, вытащенная из морской пучины и бьющаяся об лёд. Неспособная дышать воздухом, но и лишённая возможности вернуться в морскую стихию. Хотя, если вдуматься в их случай, то, скорее, наоборот — получившая таки шанс на возвращение в родные воды вместо попадания на сковородку.

Подчинённые Ангарина проделали воистину неизмеримую работу, проводя долгие дни напролёт за допросами, беседами с глазу на глаз в подземных камерах Наггаронда, и, в нужный момент, совершениями предложений, от которых отказаться было трудно. В общем, отделяли зёрна от плевел — тех, кто, подобно Алкару, искренне был обманут, не успел слишком сильно себя запятнать и мог быть полезен, как умелый воин, отчасти сведущий в характере и делах врага — от тех, в ком выросшие гордыня, жажда власти и силы, а то и вовсе верность Мелькору укоренились слишком сильно. Вынести же приговор и проследить за его исполнением предстояло как раз таки Кроваворукому.

— Именем Короля-Чародея, Малекита Куруфинвэ Феанаро, — Лаурэ лишь надеялся на то, что мгновенную заминку перед произнесением титула никто не заметил, — перед жителями нашего города предатели лишатся всех заслуг, всего уважения и почёта, что их окружало ранее. Да будут они лишены всех знаков отличия, что связывали их с народом, который они предали. Цветов, что были отринуты, символов Первого Дома, что они опозорили, оружия, что обратили против братьев! И да примут они смерть от рук тех, кто решил искупить свою вину кровью!

Последнее, по мнению Финдэ, было излишне. Сразу же испытывать на прочность верность тех, кто едва-едва смог выплыть на поверхность после того, как нырнул в омут служения Мелькору, с его точки зрения, явно не стоило. И это подтверждали полные изумления взгляды оправданных, бросаемые в его сторону. Но Феанаро… Малекит настоял, желая не только публично продемонстрировать своё отношение к мелькорианцам, но и узами крови сразу связать тех, кто получил из его рук второй шанс.

Первыми на мощённую камнем площадь чёрными отсечёнными крыльями полетели плащи. Тяжёлые, плотные, расшитые серебром, иногда — с алой подкладкой. Полетели — и остались недвижными чёрными складками — ветер был слишком слаб, чтобы поколебать их. Затем с тихим прощальным звоном было брошено оружие — один из главных символов подданных Первого Дома. Ни один из Верных в Тирионе никогда не появлялся без железа на поясе. И, наконец, умелыми и точными движениями стоявшие за их спинами Чёрные Стражи начали срезать верхнюю одежду. Безжалостно срезались нашивки с символами дракона и звезды, затем — затрещала ткань курток, коттов и камзолов. Чёрно-алые с серебром лоскуты рассыпались оборванными перьями — до тех пор, пока на телах приговорённых не осталось ничего, кроме рубашек да штанов.

Таков был замысел казни. Наглядно показать, чего лишались предатели, более не являясь с народом единым целым.

Наконец, вперёд один за другим вышли отобранные Ангарином заблудившиеся. Вышли неуверенно, точно во сне, ещё не до конца осознавая то, что им предстоит, раз за разом принимая из рук Мор Тирит оружие и становясь перед поставленными на колени бывшими собратьями. Предателям-Чистым не давали благородной смерти с гордо поднятой головой. Это было бы слишком почётно. Если же бывший нолдо пытался сопротивляться… что же. На коленях его удерживали силой.

Стоявший в первых рядах приговорённых юнец — ровесник Аэнариона, не больше — был как раз таким случаем. В памяти будто само собой всплыло имя. Нармо. Один из тех, кто шёл вместе с Алкаром — и был взят за горло Ангарином лично. Сейчас удерживать его пришлось сразу двоим.

— Вот, значит, как Феанаро за верность платит вернейшим из своих воинов? — стоя на коленях, Чистый презрительно сплюнул им на сапоги, получив за эту наглость болезненный тычок в бок. Скривился, но продолжил, высоко подняв голову. — Смотрите же, трусы, как умирает истинный сын Севера! Что касается тебя, полукровка златовласая — иди, поджав хвост, к своему королю-предателю. И передай — Тайрэн Ортхэннэр и Владыка ещё вернутся!

На мгновение повернув голову к своему убийце, стоявшему слева, Нармо чуть скривился.

— Эльхэл… да будь ты проклят. Вместе с Алкаром и остальными предателями, вместе с этой златовлаской и его королём. Давай, сделай хоть раз всё, как надо!

Лаурэфиндэ запоздало пожалел, что решил не затыкать Чистым рты во время казни.

Рука Чёрного Стража поднялась вверх, приказывая всем готовиться. Алебарды едино ударили о брусчатку в последнем, прощальном салюте…

— Руби! — Финдэ резко дал отмашку. Свист его собственной ладони потонул в свисте мечей и звуке врубания железа в живую плоть. Кое-где это произошло с запозданием — прощённые явно не сразу смогли собраться с духом, чтобы нанести удар бывшим товарищам. В тех же местах, где тишина продолжала «звучать» непозволительно долго, её рано или поздно рассекал звук взмаха алебардой — на помощь излишне жалостливым приходили Чёрные Стражи. Таких, не прошедших испытание, ждал особо тщательный присмотр.

Уже мёртвые, головы с тихим стуком застучали по камню. Глухой звук. Совсем непохожий на удар остриём или лезвием о сталь доспеха.

А затем всё стихло. Остался лишь свет звёзд, ласковый морской ветер, тёплые плиты Наггаронда из зачарованного обсидиана да собственные мысли. И несмотря на то, что здесь, за Пелори, эльда всегда дышалось гораздо легче, сейчас это не помогало от них отбиться.

Кроваворукий — прозвище, к которому он уже успел привыкнуть — и в целом, считал его заслуженным, нося с определённой мрачной гордостью. Во время Валинорской Резни Мор Тирит её пролили немало — и кровь эта спасла Тирион от участи много худшей. Каратель, исполнитель приговора — к этому привыкать еще лишь предстояло. Но это было меньшим. В конце концов, Чистые свою участь более, чем заслужили. Записи допросов Лаурэ почитать успел.

Мучило воина иное, более глубокое изменение. Нолдо… слово, которое Лаурэфиндэ превратил едва ли не в священный титул. Народ, быть частью которого было для него священным правом, тем, чего он долго добивался, избавляясь от клейма полукровки. И которое теперь осталось позади, уступив место новому имени. Имени, что пробирало холодом до кости, пугая едва ли не больше, чем все остальные перемены вместе взятые — но страхом которого Финдэ не мог поделиться ни с кем.

Друкай. «Преданный. Лояльный. Истинный. Настоящий». Слово, так похожее своим значением на прежних «Верных», но словно несущее в себе несколько иной подтекст. Более превосходный по отношению к другим, смотрящий на остальных самую малость свысока. Неуловимо роднящийся не только со старыми «Верными», но словно бы и с «Чистыми».

Лаурэфиндэ глубоко вздохнул, сняв перчатку и потерев ладонью лицо. Проклятие. Стоило очередному срочному делу, которых было откровенно полно после переезда, закончиться, как потаённые страхи и опасения, притихавшие на время, вновь подступали, начиная осаду.

Слишком быстро всё произошло — и слишком похоже на то, что показывала в своих кошмарах трижды проклятая Вириломэ. Князь, разом, одним днём превратившийся в Короля. Короля-Чародея. Нолдор, принявшие новое название. И оба они совпадением быть не могли — Лаурэ слишком хорошо помнил, где и когда их слышал.

Впрочем, он прекрасно помнил и то, из чьих уст. И последнее тоже не стоило исключать из своих подозрений. В частности про то, что Феанаро хоть когда-либо в своей жизни служил этой… «Госпоже запретных наслаждений», было уже откровенным враньём. Служи князь Паучихе или кому-то вроде неё — не стал бы вытаскивать Тирион из того болота, куда его загнали.

Но вот то, что касалось остального…

Могла ли эта тварь обладать пророческим даром, подобно Намо или Нерданэль — и, видя, какое имя Феанаро выберет для пошедшего за ним народа, какой облик примет управляемый им город — исказить эти образы в кривом зеркале, желая, тем самым, посеять смуту? Превратив в своём видении гордый и сильный народ воинов, что они годами ковали плечом к плечу, в сборище жадных до крови «Чистых», под хлыстами которых стонали толпы рабов? ДА! Тысячу раз да! В конце концов, именно так Жаждущая и действовала в Валиноре. Играя на слабостях, показывая часть искажённой правды — и тем самым раз за разом привлекая новых мушек в свои сети.

Лаурэфиндэ даже не пытался юлить — глупо это делать самому с собой. Он цеплялся именно за эту версию. Цеплялся так, как хватался Тэлэри за кусок доски, когда Оссэ разбил его корабль штормом. Цеплялся, убеждая себя, что именно эта ложь и была сутью показанного Паучихой видения. В конце-то концов, сам Феанаро тысячу раз твердил. Подобные сущности всегда обманут к своей пользе.

А вдруг — нет? Или вернее — что именно она исказила? Имя города, данное уже давно, теперь ещё титул и имя народа — всё это оказалось правдой. Но тогда где искажение? Где кривое зеркало, которое, будь воля Лаурэ, он бы разбил одним могучим ударом кулака? Где эта грань?!

А что если — не грань? Один из вариантов будущего? Один из итогов их похода на Восток и войны с Мелькором? Будущего, в котором Нерданэль по какой-то причине больше не было, а подле ожесточившегося, вырвавшего из груди всё светлое, что в нём было, Малекита — другая королева? Та, чей образ страшил Лаурэфиндэ более всех остальных, прекрасная и ужасная, вызывающая трепет? И что с сыновьями? Неужели — и они тоже? Мелькор!

Если искажение, то где? А если вариант будущего, то как избежать? Как предотвратить превращение друга юности, почти что брата — в чудовище?

Глаза воина зло сощурились. И снова не сходилось. Не было единой картины. Почему? Потому что, помимо видений мрачной судьбы города и его обитателей, были слова и самого Малекита.

«Я уже видел, как эти твари пожирали целые миры. Собственными глазами».

Слова друга словно выгравировали на внутренней стороне черепа, не давая их забыть. Феанаро говорил загадками. Но слова его звучали искренне. Более того, он обещал всё рассказать. Но как именно это могло перекликаться с тем, что видел сам Лаурэ?

Не сходилось. Как ни верти, а кусочки мозаики упорно не желали вставать на свои места, образуя единое целое.

Чёрный Страж как можно глубже вдохнул свежий прохладный воздух, стараясь успокоиться и унять едва ли не паническое желание сломя голову бежать, не особо думая — просто делать хоть что-то, чтобы не допустить этих проклятых заснеженных пустошей под смех Паучихи. Проклятие, Если бы Нер сейчас не должна была разрешиться от бремени со дня на день — Лаурэфиндэ уже побежал бы к ней проверять вероятности и пытаться понять, откуда исходит угроза.

Погружённый с головой в глубочайший колодец собственных мрачных, порой движущихся к отчаянию мыслей, он не заметил, как тени за спиной воина сгустились, собираясь воедино и проявляя из своих глубин знакомую по своим очертаниям фигуру.

— Я смотрю, после случившегося в Тирионе рука больше не дрожит? — раздался позади знакомый голос. Финдэ мысленно рыкнул проклятие, оборачиваясь и слегка склоняя голову перед правителем Чёрного Города. — Ты отлично справился.

— От страха пускать клинок в ход я избавился. Если это нужно для защиты моего народа, мой Король.

«Но что мне, Мелькор тебя побери, сделать, чтобы защитить тебя, твою семью, не допустить того, что я видел? Причём неизвестно, от кого или от чего?»

Одна из чёрных бровей Феанаро чуть приподнялась в до боли знакомом жесте, выражавшем крайнюю степень скепсиса. Глаза проницательно сверкнули — точно за долю мгновения правитель друкаев понял, что на душе у его первого клинка. Словно в такт собственным мыслям, он кивнул в сторону возвышавшейся над городом громады главной цитадели.

— Следуй за мной.

— Куда? — Лаурэ постарался звучать как можно более ровно. Однако серые очи чуть расширились — предчувствие пронзило не хуже удара молнии.

— Я, помнится, задолжал тебе одну беседу. И судя по твоей физиономии в последние дни, она нужна тебе чем дальше, тем больше, так что смысла откладывать её из-да дел уже нет. Поговорим, пока тебя окончательно не сожрали твои же собственные страхи, и ты не начал делать глупостей. К примеру, едва Нерданэль родит, не побежал бы к ней просматривать вероятности, словно умалишённый.

Владыка Наггаронда двинулся вперёд ровным, пружинистым шагом, не оборачиваясь — но явно зная, что за ним последуют. Эльда же, беззвучно ругаясь на Куруфинвэ с его излишней, порой неестественной проницательностью, направился следом.

Ступая по ведущей вверх, широкой, выложенной обсидиановыми плитами лестнице, змеёй вившейся по скалистому склону потухшего вулкана, друзья миновали трое промежуточных врат-барбаканов, прикрываемых острыми, похожими на драконьи клыки сторожевыми башнями. Затем, пройдя через подъёмный мост и тройную защиту стальных кованых решёток, они вошли в главные ворота центральной крепости.

Ладонь Лаурэфиндэ невольно легла на окованный фигурной, украшенной бесчисленными барельефами сталью камень. Ласково провела по полированным очертаниям, словно даже сквозь металл чувствовалось неуловимое тепло, идущее будто изнутри обсидиана.

С самого начала своего возведения на скалистых берегах бывшего Тол Эрессеа Наггаронд мыслился как город мастеров, чародеев и учёных. Тех, кому оказалось тесно в гимнасии Тириона. Тех, кто устал от бесконечных запретов Олорина, Финвэ и Ингвэ, вздумавших совать нос и запрещать что-то Аулендурам именем Манвэ. И, безусловно, он таким был. После гавани и более-менее ухоженных дорог, новый, островной Гимнасий оказался первым сооружением, что увидел Тол Мориост. Многочисленные произведения искусства, статуи, башни и механические чудеса появились здесь следом. А уж когда за дело взялась Нерданэль, взяв на себя заботу о посадке зелени, хорошо приспособившейся к более тусклому, чем в Валиноре, свету, когда вместе с каменными чудесами один за другим здесь начали возникать сады и парки, освещённые звёздным сиянием, своей острой красотой вечной ночи город и вовсе едва ли не затмил собой Тирион. Ничего удивительного, что многие Верные предпочли поселиться здесь, под звёздами, среди собственных творений, задолго до окончания строительства, не говоря уже о произошедшем совсем недавно исходе.

Забавным в этом было иное. Как-то само собой вышло, что чем дальше, тем больше Чёрный Город превращался в неприступную твердыню, о стены которой любой враг обломает зубы. Где каждая улица — один из бесчисленных, заранее спроектированных оборонительных рубежей, каждый из которых тем, кто вздумают пытаться штурмовать, придётся запруживать телами воинов. А уж подступиться к этой цитадели без возможности ударить с воздуха и вовсе попытался бы лишь безумец.

Его, Лаурэ, город. Его дом. Жёсткий, гордый и противоречивый — как сами друкаи, те, кем они являлись сейчас. Те, кем они стали, пройдя через попытки отстоять себя перед Ваниар, Раскол, Валинорскую Резню и её последствия, закалившись не хуже стали, с которой они привыкли работать. Знать бы ещё, как уберечь эту сталь от возможной ржавчины.

Пройдя по винтовой лестнице вниз, вглубь скалы, мимо многочисленных ведущих к поверхности вентиляционных шахт, Король-Чародей лёгким толчком рук распахнул двери своего личного кабинета. Сделав несколько шагов мимо дававших ровный рассеянный свет ламп, мимо письменного стола, на котором в абсолютно строгом, выверенном порядке были разложены бумаги, мимо камина, жар от которого Финдэ почувствовал, едва приблизившись к нему — сколько он Феанаро знал, тот всегда терпеть не мог любое напоминание о холоде. Первый из друкаев остановился у дальней стены. Полированная естественная порода, из которой высекали комнату, казалась неестественно гладкой, без какого-либо намёка на цементный шов. Из вырубленного в толще камня широкого окна — внешняя сторона горы здесь была совсем рядом — было хорошо видно, как далеко внизу волны раз за разом штурмовали почти отвесные в этом месте скалы.

Затворив двери за собой, Лаурэфиндэ застыл недвижной статуей, терпеливо ожидая. Руки сами собой невольно скрестились на груди. Точно его самого сейчас собирались допрашивать.

— Никогда не думал, что ты, друг мой, потеряешь покой из-за слов женщины, — Отец Драконов нарушил молчание первым. Послышался тихий смешок. — Да ещё какой! Воистину, пылкие чувства не знают границ между народами.

— Её слова и картины слишком хорошо легли ровным слоем на то, что я в итоге увидел собственными глазами, у себя под боком, — не остался в долгу Лаурэ, чуть дёрнув щекой. К манере Куруфинвэ начинать подобные серьёзные разговоры, прикрывая начало важных тем покрывалом из сарказма, он уже давно привык. — Однако начало моим думам положила вовсе не Паучиха, Малекит. Ты обещал ответить на все мои вопросы после того, как пыль и кровь Валинорской Резни улягутся. Жаждущая лишь увеличила их количество, а наш окончательный исход…

— Несколько отложил нашу с тобой беседу, — закончил за него Чародей, развернувшись навстречу другу. Глаза цвета расплавленного золота понимающе сощурились. — Садись. Я догадываюсь, что именно она показала тебе, однако, всё же, хотел бы знать, с какого места стоит начинать.

Командир Мор Тирит молча повиновался, продолжая смотреть королю в глаза. Тот в кресле напротив. Однако прежде распахнул небольшой шкаф, достав оттуда пузатую бутылку из синего, непрозрачного стекла. Наполнил две чаши густой, непривычно и островато пахнущей жидкостью цвета тёмного янтаря. Винограда там, на удивление, не чувствовалось. Зато тонкое обаяние уловило запахи нескольких знакомых трав и ещё чего-то.

— Сделай пока глоток, не больше. Привыкни. Слушать и говорить придётся много.

— Не видел подобного раньше. Что это за… кха!

В первое мгновение в голову закашлявшегося Лаурэ взбрела откровенно безумная мысль о том, что его вознамерились отравить. Глоток неизвестного прежде напитка опалил рот, а затем и горло драконовым огнём, проливаясь всё дальше и дальше. На глазах эльда поневоле выступили слёзы, что он поспешил вытереть. Однако совсем скоро жжение прекратилось, сменившись приятным, разлившимся по телу теплом. Поданное Феанаро вино было намного крепче привычного. Недостаточно, чтобы взрослый мужчина захмелел с одной порции, но в самый раз, чтобы унять звеневшие между ними напряжение. Хотя бы немного.

— Мелькор, — Лаурэфиндэ покачал головой, откашлявшись ещё раз. — Предупредил бы хоть.

— Я так и сделал. Посоветовал привыкнуть, — пожал плечами Малекит, лениво цедя жидкость так, точно она была родниковой водой. Будто имел огромный опыт. Чаша слегка вращалась в пальцах мастера. — Я поставил эксперимент. Сотня бочонков были заложены незадолго после первого Раскола. Что-то мне подсказывает — подобное угощение может прийтись по вкусу некоторым нашим будущим союзникам по ту сторону океана. Есть определённое… предчувствие.

Золотые глаза блеснули затаённым, лишь одному ему понятным весельем, однако удар сердца спустя вновь отражали лишь языки пламени из камина.

— Вернёмся к нашей «любимой» во всех смыслах Прядущей Красоту. Она показала нечто, что взволновало и напугало тебя. Настолько, что даже недоверие и ненависть по отношению к подобным тварям, то, что я вбивал в своих учеников с самого обучения, дало трещину…

— Не дало, — резко оборвал его Лаурэ, воинственно сузив глаза. — Если ты намекаешь на то, что я прислушался к её словам или видениям — это не так. Пусть она и старалась. Я своими глазами видел то, что она и её последователи творили в Тирионе. Не смей обвинять меня в том, что я иду на поводке нашего врага.

— Я и не говорил, что ты поддался на её уговоры, — в ответ был брошен изучающий, пронизывающий и едва ли не выворачивающий потенциальную жертву на изнанку взгляд. В былое время именно таким бывший тогда князем нолдо смотрел на провинившихся, будь то дети или подданные. Вздохнув, Куруфинвэ перевёл взгляд на огонь. — Я не умаляю твоих заслуг, Финдэ. Но она сумела тебя смутить. Настолько, что простое ожидание нашей с тобой беседы превратилось в пытку и судорожные попытки нащупать правильную дорогу. И это у тебя. Того, кто был со мной с самого начала. Того, кто для моих сыновей стал если не вторым отцом, то дядей. Если даже ты теперь глядишь настороженно — значит она сумела задеть что-то важное по-настоящему.

Малекит небрежно, одной рукой снял с головы поддерживающий волосы венец, после чего одним точным движением отправил его на каминную полку.

— Возможно, так тебе будет легче. Будто мы по-прежнему сидим на балконе моего дома во время новоселья и обсуждаем планы.

Глаза Лаурэфиндэ в задумчивости проводили сверкнувшую холодным блеском корону, вид которой поневоле навевал не слишком приятные ассоциации. Если венец Нерданэль был откован из истинного серебра, блистая тонким плетением, казался лёгкой паутинкой мифриловых нитей с замёрзшими на них росинками драгоценных камней, то венец Короля-Чародея был совсем другим. Широкий обруч тёмной стали, откованной в кузнях Наггаронда, увенчанный пятью выступами-клинками — вот, что представлял собой символ власти правителя Тол Мориост. Единственным украшением служил вправленный в основание центрального выступа Камень. Иссиня-чёрный, наполненный живой тьмой, клубящейся изнутри — что ещё могло украшать эту корону, как не верный Малекиту Улгу?

Корона воина и будущего завоевателя, сама по себе невольно напоминавшая о проклятых видениях. И всё же… она пока что не была переплетением рогов на боевом шлеме, что служило единственным венцом тому Малекиту.

— Я видел наш город, — глухо наконец произнёс Лаурэ, тяжело глядя в огонь. Дыхание сбилось. Каждое слово приходилось едва ли не вытаскивать из себя. — Я видел то, чем он может стать. Проклятая всем миром крепость посреди ледяной пустоши, в которой и Мелькор не согласился бы поселиться. Тысячи и тысячи невольников под хлыстами тех, кто когда-то были Эльдар — но давно уже лишившееся любого света в глазах. Мужчины, женщины, дети. Окровавленные, стонущие под ударами бичей. Тронный зал, такой же, как наш — наполненный дикими хищниками в обличие разумных, только и ждущих, как бы вцепиться друг другу в глотки. Не осталось в них ни преданности, ни гордости — лишь жестокость, жажда власти и гордыня. Они уже не могли творить — лишь лить кровь тех, кто слабее. Не Нолдор, даже не Эльдар. Друкаи. Так она назвала их. И ровно так же, неделю спустя, ты назвал тех, кто пошёл за тобой в Наггаронд — такой же, как в том видении. Разве что тот на острове не был. Я видел, как в его славу пылали города других Эльдар, сложенные из светлого камня.

Чёрный Страж глубоко вздохнул, облизав губы, прежде чем продолжить. Взгляд повернулся к другу, продолжавшему бесстрастно смотреть в ту же точку, что и раньше. Понять, о чём сейчас тот думал, было невозможно.

— И над всем этим ты. Закованный с ног до головы в чёрную броню, окружённый несчастными наложницами, прикованными к трону и ловящими каждый выдох своего хозяина, ведь любое неверное движение может стать для них последним. С новой королевой, стоящей за спинкой твоего трона — воплощением жестокости и похоти, точно сама Унгвэлиантэ обрела физическую форму. С абсолютно равнодушным, холодным взглядом чудовища, смотревшего на всю эту кровь не с удовольствием даже — со вселенской скукой. Вот, что я увидел, Куруфинвэ. Внушение, да. А если нет? Если не внушила, а показала? Не кошмар, закономерный итог, конец нашего пути? То, чем мы станем, если не предпримем меры — а быть может, наоборот, пытаясь предотвратить, именно на эту дорогу мы и вступим? Или же всё это — не более, чем её попытка меня сломать, и она просто вырвала из ближайшего будущего несколько образов, исказив их в чёрном кривом зеркале? А? Вот и скажи мне, Король-Чародей, — с губ Лаурэфиндэ поневоле сорвался едкий смешок, — что мне думать об этом. Как трактовать, как помочь предотвратить.

«Ну давай. Скажи, что это всего лишь очередной морок. Говори так, как говорил на суде, в пух и прах разбив любые обвинения. Скажи, что мне следует больше доверять тебе, ведь мы через столько прошли плечом к плечу. Давай же!» — ожидание ответа сопровождалось даже каким-то злым, залихватским азартом. Точно одна его половина действительно желала услышать именно это, простое и лёгкое объяснение, а вторая уже готовилась искать лазейки в словах, желая докопаться до истины.

Малекит молчал, делая небольшие глотки напитка. Лишь внимательно взглянув на его сжимающую чашу руку, командир Мор Тирит мог бы заметить, как слегка побелели его пальцы — с такой силой они сейчас впивались в драгоценный металл кубка.

— И перо возьмут чужие руки, записать себе присвоив право… — наконец его лицо исказила кривая, похожая на свежий шрам, улыбка. Не было понятно, правда, чего в ней больше. Издевательства над незримой «взявшей перо», или глубинной, застарелой, корёжившей внутренности боли, наконец получившей возможность вырваться наружу.

— Что? — светлые брови недоумённо поднялись вверх.

— Люблю этих тварей за умение подавать истории в нужном ключе, — Отец Драконов вновь уткнулся в чашу. — Красивый образ, не содержавший прямой лжи. Хоть картину пиши. Однако, когда дело доходит до трактовок и интерпретаций — здесь можно обнажённый факт вывернуть так, что он станет собственной противоположностью. Мастерски, филигранно. Так, что услышавший историю лишь из одного источника примет её за непреложную истину. Показала бы Паучиха это нашему крылатому рыцарю — и, ручаюсь, мне бы уже попытались голову снести.

На мгновение прикрыв глаза, друкай произнёс тихим, чистым и отчётливым голосом, резавшим в наступившей тишине не хуже ножа.

— Та картина, что она показала тебе — правда, Лаурэ. В определённой своей части. Вот только повествует эта картина не о будущем. О прошлом. О том, что происходило задолго до того, как Финвэ привёл свой народ на берега Амана.

Не поставь Кроваворукий свой кубок на подлокотник кресла — он полетел бы вниз из разжавшихся пальцев. Глаза, ранее подозрительно прищуренные, расширились. Дыхание вырвалось с лёгким хрипом.

— Что. Ты. Имеешь. В виду? — тихо процедил он. — И что значит — отчасти? То, что она показала, те корабли, наполненные захваченными рабами — это правда или нет?

Изумлённо-злой взгляд схлестнулся со спокойным, стальным, в глубине которого тьма словно начала танцевать причудливый танец.

— Я имею в виду то, что в отличие от разных любительниц показывать горькую отраву «правды», я всё же помню, как всё было на самом деле, друг мой, — голос Малекита звучал по-прежнему тихо. — И я расскажу. Так, как это намертво закрепилось в моей памяти. Но изволь заткнуться, пожалуйста. Я расскажу один раз, потому что выворачивать себя наизнанку дело не слишком приятное. И ещё. Ты, разумеется, никому и ничего не расскажешь без моего на то позволения. Мы поняли друг друга?

Сделав глубокий вдох, Король-Чародей вновь повернулся к огню.

— С огня всё и началось. С огня войны, во время которой я был рождён тысячи лет назад. Далеко за пределами Арды, Лаурэ. Представь себе мир, никогда не освещённый сиянием Двух Древ. Однако два ярких круга, золотой и серебряный, Солнце и Луна, каждый день и каждую ночь путешествуют по небосводу, даря свет и тепло не только одному благословенному краю, но всему миру. Мир, в полной мере вкусивший соседство с тысячами таких созданий, как Паучиха — никакой завесы, отделявшей его от этих хищников, там не существовало. Прорвавшись в реальность один раз, нерождённые никогда не выпускали его из своих когтей полностью…

Желавший сначала возразить на предложение заткнуться Лаурэфиндэ прикусил язык, вслушиваясь в каждое брошенное Малекитом слово. Уже первые слова друга, брошенные им так естественно, будто это было само-собой разумеющееся, мгновенно выбили из-под ног любую почву, заставив устроиться в кресле и стараться вслушаться в тихий, размеренный голос существа, что, по его словам, был едва ли не старше всего народа Эльдар. И хотелось бы, хотелось бы Чёрному Стражу отбросить в сторону эти слова, точно вычурную выдумку, одну из тех, какими потчуют друг друга воины у костра, слегка захмелев. Вот только не выходило. Не чувствовалось лжи в его словах. Не чувствовался ее и в образах, что, картина за картиной впечатывались в разум через осанвэ. Да и нельзя выдумать такую историю с нуля — особенно тогда, когда, напротив, следовало бы постараться вернуть, отковать заново слегка пошатнувшееся доверие. Однако знание о далёком, находившимся за звёздным куполом и Стенами Ночи мире, о котором даже Валар вряд ли что-то знали, по-прежнему ввинчивалось в уши.

Феанаро… нет. Малекит говорил, и показывал, не скрывая подробностей — и это тоже ощущалось. Многое из сказанного им можно было бы умолчать. Опять-таки, преследуй он цель избавить Лаурэфиндэ от сомнений. Но… Снова «но». Друкай этого не делал. Он действительно выворачивал себя наизнанку, позволяя другу (но другу ли?) самому посмотреть на то, что веками лежало в недрах его памяти.

О том, как когда-то, будучи младшим сыном Аэнариона Защитника, величайшего героя Эльдар того мира, «Асур», того, в честь кого назвал своего медноволосого первенца, он был рождён великой чародейкой Морати, второй супругой короля, фактически являясь тем, кем являлся Арафинвэ для своего отца. Наследником от второго брака. С той лишь разницей, что вся прежняя семья Короля-Феникса, включая детей, погибла от рук демонов. Так все тогда думали.

О том, как Аэнарион, будучи почти что Вознёсшимся, посланником и учеником величайшего из местных Валар, ища большей силы для войны, поднял проклятый меч Айну, очень похожего на Мелькора, заключив с ним договор. Пожертвовав собственным духом, но обретя мощь, способную остановить порождения Хаоса — той извращённой силы, частью которой являлась Жаждущая.

О том, как Малекит рос, как дитя войны. Окружённый отцовской и материнской любовью, но с детства жёстко воспитываемый, как воин — точно так же, как сам Чародей воспитывал своих собственных детей, без поблажек и скидок на возраст. О том, как, подростя, начал сражаться плечом к плечу с воинами своего отца. Юноши и девушки Нагарита не знали мира.

О великой битве, в которой небеса пылали от пламени драконов, а армии сражались по пояс в крови. И демоны были отброшены на время за грань мира, но ценой за это стали тысячи жизней. Одной из которой был Аэнарион, последним своим усилием вернув проклятый клинок туда, где он покоился ранее.

А дальше началось ровно то, что Лаурэфиндэ уже видел в Тирионе, собственными глазами. Причудливо перекрученное, искривлённое по сравнению с происходившими на земле Амана событиями, куда более масштабное. И всё же неуловимо, словно отражённое затейницей-Судьбой, напоминавшее историю двух браков Финвэ и борьбы их детей — ведь первая ветвь чудесным образом оказалась живой и здравствующей. А короля, который мог бы примирить их своей железной волей — той самой, что недоставало Финвэ — уже не было в живых. А над его могилой начали пировать стервятники.

И в этой истории златовласки, возглавляемые старшей, "чудом выжившей" дочерью Аэнариона и её выдвинутым из их рядов избранником, сумели одержать победу. А Малекит не сделал то, что с успехом провернул уже в Арде. Не забрал верную ему половину народа, плюнув и отправившись строить собственное королевство.

— Что сказать. Стоило, — словно рассуждая о событиях далёкого прошлого скорее сам с собой, чем с другом, произнёс Отец Драконов. — Стоило сделать это тогда. Оставить Ултуан за бортом, как мы это сделали с Тирионом, как я сам одно время думал! С нуля воздвигнуть новую империю в неизведанных землях — чтобы когда-нибудь вернуться за тем, что принадлежало моему роду по праву, уже после, в силах тяжких. Увы, был молод и глуп — и всё равно, в итоге, именно к этому и пришли. Только на куда более худших условиях.

Лаурэфиндэ промолчал, лишь отметив про себя неоднозначность его собственного мнения на этот счёт. С одной стороны ведь — и Эльдар сами выбирали собственных королей. В конце концов, именно это и привело к тому, что в Тирионе в одну ночь стало два правителя. С другой же, совет, описанный в рассказе, отнюдь не был похож на то, как своего князя избрали Верные — открыто и честно, просто пойдя под его руку. В куда большей степени всё походило на то, будто совет этот попросту решил всё за всех жителей Ултуана, вместо воина, героя и сына героя, за которым легко мог бы пойти народ, выбрав кого-то из своего круга. Но если так, и мнение простых Эльдар ничего не значило — какое право имели уже эти князья восставать против наследника, выросшего плоть от плоти их Короля?

С какого бока ни посмотри — там творилось что-то, совершенно чуждое порядкам Арды! Впрочем, Валинор и не воевал с тварями, подобными не к ночи упомянутой Паучихе, тысячу лет подряд. Одной Резни хватило.

А история продолжалась, петляя, одну за другой выписывая фигуры. От отправки на Восток — проклятие, и здесь всë совпало! — до знакомства с Детьми Ауле и клятвы вечной дружбы с их Королем, плечом к плечу с которым Малекит сокрушал порождения Хаоса. От попыток доказать, что молодой князь достоин славы отца и его трона — до осознания, что те, кто остался на Ултуане, никогда не примут того, кто, объединив страну железной хваткой для новой войны, лишит их накопленной власти, силы и вольностей. От похода против Хаоса на Север и нахождения Железного Венца, от осознания, что под правлением Бел Шанара Ултуан ничего не сможет противопоставить нерождëнным тварям точно так же, как Тирион был беззащитен перед Прядущей — до мгновения, когда под маской таинственной предводительницы культа, подрывавшего власть Короля Феникса, оказалась та, кому Малекит не смог пронзить сердце. Супруга Аэнариона решила добиться справедливости для своей семьи силой — и лишь железное слово еë собственного сына сумело уберечь чародейку от казни.

Шаг. Шаг. Ещë шаг. Безвольность Бел Шанара, над чьей стареющей фигурой уже кружили в смертельном танце два претендента на трон Феникса точно так же, как Арафинвэ и Феанаро делили между собой Нолдор вопреки стараниям Финвэ. Малекит против Имрика Каледорского. Наследник Аэнариона против ставленника не желавших объединяться и терять собственную власть князей. И так до тех пор, пока годами копившаяся ненависть к правителю, не способному защитить свой народ, к эльда, отнявшему и запятнавшему наследие величайшего героя, не выплеснулась в один-единственный сосуд, отправивший Короля-Феникса во тьму.

— Ты отравил его! — Лаурэфиндэ поневоле поперхнулся травяным вином, в непонимании смотря на того, кого, казалось бы, хорошо знал.

— Именно так, — кивнул Король-Чародей. — Зря, на самом деле. Вместо того, чтобы травить эту жалкую насмешку над королевским троном, стоило публично обличить его в поклонении демонам. Так, чтобы ни у кого не осталось сомнений. Так, чтобы его прилюдно казнили в окружении всех князей Ултуана. Впрочем, — глаза цвета расплавленного золота с горькой иронией устремили взгляд на дно кубка, в котором всë ещë плескался расплавленный янтарь. — На самом деле это ничего бы не изменило. Во-первых, у всей этой своры уже был готовый кандидат, которого они бы вытолкнули вперëд прежде, чем успело бы остыть тело Бел Шанара.

— Да причëм тут это, — Лаурэ скривился, точно от зубной боли. — Почему яд? Если уж ты желал его смерти, если считал вором и дрожавшей тварью — почему ты не бросил ему вызов?

— Может быть, по той же причине, почему Ингвэ или Арафинвэ вместо того, чтобы бросить открытый вызов мне, предпочли плести сети своих интриг? — ехидно поднял бровь эльда. — Не стоит переносить обычаи Нагарита, народа воинов и дуэлянтов, пронесëнные сквозь тысячи лет и в итоге впитанные Верными, на остальных жителей Ултуана. И уж тем более не стоит сравнивать в этом вопросе Ултуан с простыми нравами Амана. Попытайся сделать нечто подобное в открытую — и королевская стража куда скорее ринулась бы арестовывать убийцу, чем организовала бы круг.

Глубоко вздохнув, Малекит отставил кубок в сторону. Очи закрылись. Голос стал тише. Неискушëнным глазом было видно, что продолжать становилось труднее.

— В любом случае, — произнëс он, потерев пальцами переносицу. — Это ничего бы не изменило — даже если бы меня избрали на Совете, если подумать. Потому что, чтобы стать подлинным Королëм-Фениксом, нужно было куда большее, чем одобрение этих ничтожеств. Испытание Асуриана, Владыки Небес и Повелителя Огня. Верховного Валы, если хочешь. Его избранник должен был сгореть в огне до тла — и переродиться заново. Испытание воли и силы. Такова плата за Трон Феникса — которую Бел Шанар, как оказалось, не заплатил. Сжульничал, решив войти в огонь под защитой чародейства.

— Вот оно что, — проницательно усмехнулся Чëрный Страж. — Ты прошëл сквозь огонь, переродившись, но этого не пожелали признать сторонники Каледора? И в итоге началась схватка за трон…

Он осëкся, смотря, как ползла, извиваясь, по лицу его короля кривая ухмылка, наглядно демонстрирующая младшему товарищу его наивность.

— Я вошëл в пламя без страха и сомнений, думая, что, подобно моему отцу, пройду испытание огнëм, — золотые глаза безучастно взглянули на кончики пальцев. — Мой последний шаг. Моë величайшее доказательство, что я — истинный наследник Аэнариона Защитника. Его кровь, его сын, достойный памяти лучшего из Асур. Но… — он фыркнул, выплеснув остатки вина в огонь, отчего тот вспыхнул неистовым жаром — настолько то, похоже, было крепким. — Когда кровь закипела в жилах, когда начала плавиться и оплывать кожа и плоть, когда затрещали волосы на моей голове, а сердце объял страх… — Малекит деланно развëл руками, подтянув одно колено к подбородку. — Как выяснилось намного, намного позже, тысячи лет спустя — мне не хватило выдержать лишь одного-единственного удара сердца. Я метнулся обратно пылающим факелом — и остался лежать у пламени обугленной головнëй. Там бы и умер, скорее всего, ещë до того, как меня бы нашли и прикончили мои враги. От боли и увечий. Сдох бы, как прокажëнный пëс, если бы не марэ — и те, кто сохранил мне преданность, даже увидев, что огонь божества меня отверг. Так начался Великий Раскол — куда более кровавый и злой, чем тот, что произошëл в Тирионе. Так появились первые Друкаи. Так Малекит был рождëн заново — и стал Королëм-Чародеем, за которым пошли легионы — в первую очередь, армия, что все эти годы сражалась со мной плечом к плечу…

— Ясно, — тихо произнëс золотоволосый. Скорее пытаясь уложить в голове, осознать то, через что пришлось пройти сидевшему напротив. Когда дышать — и то, быть может, было как ножом по горлу. Не то, что что-то более осмысленное.

Глубоко втянув ноздрями воздух, Малекит продолжил. Уже куда легче, чем до этого — будто, преодолев самый страшный для себя рубеж, воспоминания о котором не изгладились до сих пор, эльда нашëл в себе свежие силы.

Чем дальше, тем больше становилось в этой повести крови, заставляя Лаурэфиндэ поневоле кусать губы. Нет, страха перед смертью или тем, чтобы самому отнять жизнь, в его сердце больше не было. Не после Резни, когда ему был предоставлен простой выбор — убивать тогда-ещë-собратьев-Нолдор, или позволить сожрать их фэа демонице. Не после того, что случилось на границе владений Верных и Нолдор Короля, когда Чëрный Страж окончательно решил для себя — за свой народ он будет биться до последнего — и неважно с кем. Не после того, как Финдэ на глазах у всех четвертовал Эхткалэ, наглядно продемонстрировав, что ожидало любого, покусившегося на Верного. Но даже его впечатлили масштабы и ожесточëнность той войны, длящейся более двадцати лет. Того, насколько обозлились друг на друга обе стороны, не щадя уже ни раненых, ни женщин, ни даже детей, зачастую вырезая поселения врага под корень, распиная оставшихся в живых на деревьях и прибегая к пыткам — дабы кровью отплатить за кровь. После всего рассказанного то, что сторонники Малекита решили оставить своим врагам прощальный подарок, перед отплытием и бегством отправив Ултуан на дно морское, уже не казалось чем-то… впечатляющим.

Это всë ещë было немыслимо, жутко и отвратно с точки зрения любого жителя Амана. Ни он сам, ни Когти Тулкаса до подобного бы не додумались. Подобное, скорее уж, было бы в характере Мелькора или Манвэ. Но… отрешëнная мысль сознания, которое словно ударили обухом, лишь мельком отметила, что в условиях и зверствах той войны такой исход был закономерен.

Дальше рассказ он воспринимал уже ровно, просто подмечая для себя важные детали. До тех пор, пока дело не дошло до Наггарота и Наггаронда.

На мгновение он, похоже, забыл, как дышать. По спине одна за другой начали катиться холодные капли, понимая, что-то самое, что пугало его в картинах Вириломэ более всего, как раз таки и сбылось.

— Рабы, значит, — процедил Кроваворукий сквозь зубы, вновь прервав рассказ. Слова стали выплëвываться через силу. Малекит, впрочем, не возражал. — Рабы! То есть, здесь она всë-таки была права. Тот Наггаронд был построен на костях десятков тысяч чужих жизней. Тот свист хлыстов, те крики, те бездушные лица палачей, что мне до сих пор слышатся в кошмарах — здесь Паучиха всë же не соврала. Память об этом «прекрасном» во всех смыслах городе ты притащил в Арду?

Кроваворукий не выдержал — вскочил на ноги, сжимая кулаки. Малекит же остался недвижен, будто не замечая чужой ярости.

— Как ты спал-то вообще спокойно? Как вы все смогли спать спокойно, осознавая, что в основании ваших домов кровь тысяч? И детей в том числе? КАК, Хаос тебя дери?! Ответь мне! — Чëрный Страж тяжело дышал, едва сдерживаясь, чтобы не нанести удар, не впечатать кулак в эту до отвращения спокойную физиономию. Стены, ещë недавно бывшие для него домом, теперь давили. Душили — или же душило осознание того, в честь чего именно они названы? — Чем, скажи мне, чем это отличается от Чистых и Мелькора?

Не выдержав, Финдэ резко шагнул было к двери — успокоиться, очистить разум, выпустить пар на бездушном дереве. Всë лучше, чем сейчас видеть того, кого ещë сегодня звал другом. Не особенно и интересно было слушать уже его оправдания — Лаурэ сильно сомневался, что в мире найдëтся хоть что-то, способное подобное оправдать в его глазах. Однако всë тот же каменно-спокойный, точно неживой баритон заставил его едва ли не споткнуться у самой двери.

— Чистым и Мелькору не приходилось рубить дрова для того, чтобы соорудить погребальные костры нашим Эльдар и нашим детям, замëрзшим или умершим от голода в зимней стуже Наггарота. Не приходилось пить кровь из распоротых ладоней вместо вина. Именно в ту, первую зиму, мы и начали устраивать павшим огненные погребения. Чтобы не хоронить погибших в мëрзлой земле.

— Ты собираешься оправдывать смерти чужих детей заботой о своих?

— Если ради одного представителя нашего народа мне придëтся прикончить тысячу — и повторять это тысячу дней к ряду, — я сделаю это, не моргнув глазом, — холодный смешок последовал следом. — Как и ты, впрочем. Не ты ли орал совсем недавно на весь Тирион, стоя над растерзанным трупом Эхткалэ, что та же участь ждëт любого, кто посмеет угрожать Верным?

— Как ты в принципе можешь это сравнивать? — Лаурэфиндэ обернулся, точно ужаленный. Серые глаза даже не разъярëнно — возмущëнно столкнулись с золотыми. — Ты пытаешься поставить на одну чашу весов защиту от любого врага, а на другую — походы для захвата невольников, раздери тебя Мелькор! Быть готовым перешагнуть через жизнь того, кто несëт угрозу — не то же самое, что перешагивать через жизни невиновных просто для поддержания своего существования.

— А если твой враг не носит меч, Лаурэ? Что тогда? — несмотря на ор, не слышный, впрочем, за пределами кабинета, Малекит как-то понимающе, даже сочувствующе усмехнулся. — Если твой враг не вражеские копья и клинки, но холод, невозможность вырастить на земле хоть что-то, не прибегая к подземным плантациям? Если враг - тысячи искажëнных Хаосом существ и чудовищ, что за пределами города готовы растерзать любого и сожрать его глаза на десерт? Когда каждая вылазка на охоту, за камнем, деревом — это почти что гарантированный бой, из которого не факт, что вернутся все, отправлявшиеся туда? Когда перед тобой стоит этот отвратный в землях Валинора, поганый, но не оставляющий альтернатив выбор. Либо ты будешь жертвовать своими собратьями, либо — переступишь через совесть, бросишь на алтарь жизни своего народа обитателей остального мира. Как поступил бы ты, друг мой? Пожертвовал бы ради своей совести Нерданэль, Аэнарионом, Моратором, мелкими? Если так, то Эктелион зря обвинял тебя в том, что ты поступаешься честью ради службы. Он просто не до конца тебя понимал.

Чëрный Страж осëкся на полуслове, когда готовое сорваться с языка, хулящее Валар ругательство уже готово было отправиться в сторону сидевшего напротив морэльда. Воин стоял, тяжело дыша, до хруста сжимая кулаки и смотря едва ли не с ненавистью — за то, что такая дилемма в принципе была поставлена.

И всë же…

Картины осанвэ начали представать в голове одна за одной. Сначала - матери и отцы, вынужденные поить детей горячей кровью из распоротых ладоней, как из чаш. Зачастую укрывающие их собственными телами - чтобы не они, но хотя бы будущее народа выжило. А затем - отдача приказов. Холодных, четких. Осознанных.

"Режьте пленников. Их жизни дадут достаточно силы для ритуала".

Король-Чародей, хмыкнув, покачал головой.

— Хочешь совет? Не стоит пытаться осмыслить это сейчас, Финдэ. Не надо ни соглашаться, ни возражать. Просто задержи этот вопрос в своей голове. Обдумай на свежую голову — уже после того, как успокоишься — и, быть может, начистишь мне лик в поединке.

— Пошëл ты к Сулимо, за Орлами навоз чистить, — не выдержал, всë же огрызнулся золотоволосый, склонив голову. Впрочем, уже без прежнего огня. Даже злобы в его голосе стало куда меньше. — Будь ты проклят за то, что мне вообще приходится об этом думать…

Вновь рухнув в кресло, командир Мор Тирит подпëр голову рукой, залпом осушив свою чашу.

— Мелькор и Утумно, — прорычал он наконец, глубоко вздохнув. — Эти вопросы словно не для нашего мира. Неправильно всë это.

— Именно для того, чтобы подобные вопросы и не стали вопросами нашего мира, мы и сражаемся, Финдэ.

— Угу, ты прямо благодетель, — жëстко усмехнулся воин, покачав головой. Однако, потянувшись к бутылке, вновь наполнил оба кубка. — Ладно… ты прав в том, что мне многое нужно будет обдумать. Слишком многое. Но объясни мне. Как твой народ, народ, что пошëл за тобой даже в ледяную пустошь, выродился в то, что я видел? В этих зверей, только и ждущих, как бы вонзить друг другу нож в спину?

Глаза цвета расплавленного золота сверкнули лишь ему одному понятным весельем. С губ сорвался смешок. Малекит позволил себе коротко, хрипло рассмеяться, глотнув вина.

— Зверей, только и ждущих, как бы вонзить друг другу нож в спину, — повторил он, вертя чашу в пальцах и будто не замечая недоумëнного взгляда своего первого меча. — Ты сейчас едва ли не буквально повторил слова глашатаев, служивших Тетлису и поднимавших асур на священную войну с порождениями северного мрака.

— Кому?

— Одному из Королей-Фениксов. Четвëртому после смерти Бел-Шанара. Кстати, его, в итоге, прикончили свои же — желание завладеть Вдоводелом, проклятым мечом Кхейна, ещë никого из асур не доводило до добра, — Король-Чародей посмаковал во рту плод своего эксперимента. — Отличался особенной, глубинной ненавистью ко мне и моему народу. Неплохой был противник, пусть и не дотягивал до того, кто по-настоящему среди них заслуживал уважения. Но к сути это отношения не имеет. Важно то, что его стараниями среди жителей Ултуана начало ходить достаточно крайне интересных слухов в отношении обитателей Башни Холода и иных городов Наггарота. Начиная от того, что моих будущих гвардейцев отбирают у матерей во младенчестве, а самих женщин предают мечу, дабы у тех привязанностей не осталось, продолжая тем, что предательство и удар в спину — чуть ли не единственный способ подняться в Наггаронде наверх, и заканчивая приписыванием мне некоторых противоестественных отношений.

Друкай посмаковал напиток, покачав головой.

— Что характерно, никто, из распространявших подобное, в самом Наггароте в жизни не бывал. А тот, кто бывал, совершая к нам вылазки, напротив, предпочитал помалкивать.

— А вы, разумеется, ничем подобным не занимались. Все чëрные и пушистые, — не выдержал, скептически выгнул бровь Кроваворукий.

— Отнюдь. Мы — народ, в разные эпохи сражавшийся почти с каждой страной нашего мира, — не стал отрицать очевидного Чародей. — А кое с кем — от самого основания Наггарота и до его падения. Мы были воплощенным ужасом для каждого берега, будь то Ултуан, Старый Свет, Люстрия или Катай. Война — наше главное ремесло. Пусть среди нас были и кузнецы, и инженеры, но от рождения и до гибели главное мастерство друкая — это меч. Мы были величайшими воинами Мира-Что-Был. Но подумай сам. Порассуждай. Вспомни, кто положил этому народу начало. Представь себе те условия, в которых друкаям приходилось выживать. С холодом, как у Хэлкараксэ, большую часть года. С нескончаемой войной. С дикими тварями, что были готовы закусить любым, кто высунется за крепостные стены. И главное — с вечным, нескончаемым желанием отомстить тем, кто посмел отобрать у нас наше наследие, наши земли, наш родной дом — и заставивший в огне и крови создать новый. Каким бы ты представил подобный народ — при условии, что знаешь — они не вымерли, не перебили друг друга, не были съедены порождениями Хаоса, но выжили, и шесть тысяч лет вгрызались в этот мир? Множились — пока их собратья, оставшиеся на Ултуане, начали медленно, но верно вымирать — не без нашей помощи?

Размышлять пришлось недолго. Откровенно говоря, ответ пришëл в голову Лаурэ почти что сразу.

— Как Верные. Но жëстче, намного жëстче, — ответил он, почти что не задумываясь. — Сплочëнные, скованные стальной цепью воли, ненависти и мести. С железной дисциплиной среди воинов, непоколебимой верностью своему правителю, боевым братством, способным прикрыть друг другу спины. Учитывая твои постоянны слова о своих чужих — с чувством сильнейшего превосходства над не-друкаями.

— Именно так, — Малекит одобрительно кивнул, подтверждая выводы золотоволосого. — Разумеется, нельзя сказать, что мои подданные в принципе не пытались подсидеть друг друга. Пытаться идти по головам — всенародное развлечение обитателей Мира-Что-Был. Но… — он прищëлкнул пальцами. — Во-первых, подобное времяпрепровождение не должно было мешать нашему, моему делу. За подобное я провинившихся карал. Во-вторых, не были они настолько на виду, как пытался расписывать Тетлис. Лучшие воины соревновались за благосклонность вышестоящих между собой. Но непоколебимый, поддерживаемый мной порядок, тянущийся ещë с Нагарита, сильно ограничивал подобную гонку. Не давал ей пересечь черту, отличающую исполнение желаний и амбиций от хаоса и Хаоса. В-третьих же — и это то, что в куда большей степени отличало нас от Ултуана с его бесконечностью единоличных устремлений, — по-настоящему серьëзные состязания происходили скорее не между друкаями, но между кланами. До тех пор, пока я не приструнял излишне заигравшихся.

— Ты опять упомянул «кланы», — поневоле хмыкнул Лаурэ. — Сколько лет от тебя уже это слово слышу. Но так и не понял, что именно ты в него вкладываешь. Я изначально думал, что «семья». Затем — Дом. Однако, вижу, и это не совсем верно.

— Потому что оно универсально. И наиболее важно среди других, — улыбнулся правитель давно погибшего народа в ответ. Пальцы его невольно сжались, ласково погладив подлокотник кресла. — Клан — это то большее, к чему ты принадлежишь, Лаурэ. Твой благородный Дом. Твоё воинское братство, как Мор Тирит, Палачи Хар-Ганета, Серебряная Длань Эктелиона. Твоя гильдия мастеров. Твой Чëрный Ковчег во главе с капитаном. Наггарот живëт… жил кланами. Клан — это те, кому ты прикроешь спину. С кем можно объединиться против других. С кем станешь плечом к плечу против остального мира. И над ними всеми стоял я, объединяя их в единое целое. Направляя в единый поток. Из множества кланов делая один-единственный — Наггарот. Служишь ему верно — и будешь вознаграждëн. Предашь — и умрëшь в муках. Пока ты верен своему клану, Наггароту и Королю-Чародею, пока действуешь ему во благо — ты можешь действовать на свой страх и риск, падать морально любым желаемым способом. То самое, главное. Честь, что зовëтся верностью. Поэтому про нас и ходило столько слухов. Некоторые, впрочем, за дело. Исключая рабские рейды, по Ултуану мы проходились огнëм и мечом.

Лаурэфиндэ недоверчиво взглянул на него, но сухо кивнул, принимая объяснение. По крайней мере, оно звучало… правдоподобно.

Малекит же глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, прежде чем продолжить.

— Так началась наша война длинной в мою жизнь, Лаурэфиндэ…

Король-Чародей без утайки рассказывал о том, как раз за разом штурмовал берега местного Благословенного Края — и как раз за разом был отброшен назад, не в силах вернуть себе то, что по праву считал своим. Эпоха сменяла другую. Подняли голову Вторые, создав на месте земель, что когда-то принадлежали Эльдар, собственные государства. Вновь на Севере поднял голову Хаос, снова и снова пробуя этот мир на зуб — до тех пор, пока не наступил он. Конец Времëн. Конец Всему. Гибель Наггарота, последний поход на Ултуан и его погружение в глубины вод, пусть и завершившееся объединением всех Эльдар под одним знаменем. Сбор всех Вознëсшихся, обуздавших чародейские ветра, спиной к спине — и проигрыш из-за проклятого предателя, разрушившего всë. Смерть Мира-Что-Был, гибель того, кто был сыном Аэнариона — и перерождение, второй шанс. Шанс не допустить того, чтобы с Ардой повторилось то же, что с родным миром.

— Почему, в таком случае, ты не рассказал Валар? — Лаурэ провëл ладонями по лицу, пытаясь собрать разбившиеся тысячью осколков мысли в единое целое.

Пока что получалось откровенно не очень. Осознание всего масштаба катастрофы, того, что может угрожать, перемешивалось с неуловимой горечью потери. Чего-то, что давно стало близким. Чего-то важного — и, похоже, ушедшего сегодня безвозвратно.

Но, по крайней мере, теперь он мог не сомневаться. Любые намëки Паучихи в сторону Короля-Чародея несли в себе лишь одну цель. Потому что более смертельного врага, чем тот, кто своими глазами видел гибель своего мира от рук Хаоса, представить для демоницы попросту невозможно.

— Намо знает — и, судя по всему, желает того же, что и я. Что же касается остальных, то, полагаю, недавний суд хорошо демонстрирует, почему я не пытался, — Отец Драконов покачал головой. — Полагаю, Ауле вполне разделяет моë стремление защитить наш мир. Но некоторые подробности не следует знать и ему.

— А Нерданэль? — золотоволосый эльда зло сощурил глаза, чуть прикусив изнутри губу и мрачно смотря прямо на двоеженца. Пора было прояснить ещë один вопрос, волновавший Финдэ с того мгновения, как он окончательно уверился в том, что разговор шëл о прошлом. Куда более личного характера. — Ты собираешься рассказать ей об этом?

— Со временем.

— Всë, без утайки? В том числе и о том, что она — лишь замена, такая же, как Индис для Финвэ, с которым у вас, как оказалось, куда больше общего, чем ты пытался показать? — взгляд Лаурэ сверкнул сталью, точно пронзая фигуру короля насквозь. — Столько раз я слышал от тебя брезгливое «наложница» в адрес его второй жены. И что в итоге, друг мой? Оказалось, что ты и сам в этом отношении не без греха, и в объятиях одной пытался избыть боль потери другой?

— Прежде, чем я начну оправдываться, я бы всë же хотел чëтко понимать, в чëм ты обвиняешь меня на этот раз, — смотревшие на Кроваворукого глаза, казалось, внимательно отслеживали любое изменение его лица.

— Прекрати, — Финдэ слегка скрипнул зубами. Он постепенно вновь начинал злиться, встретив попытку увильнуть. — Я о твоей королеве. Той, чьë имя ты так почему-то и не назвал. Той самой, с иссиня-чëрными волосами, прекраснейшей и жестокой — куда там нашим рыжим девам из Тириона. Той, что, судя по тому, как вольготно она расположилась за спинкой твоего трона, была неизмеримо для тебя важна. Просто ответь мне честно. Нер для тебя замена, которую ты пытаешься переделать в идеал? Или всë-таки нет?

Малекит помолчал некоторое время, в задумчивости вглядываясь в знакомые черты. Лицо правителя друкаев приобрело немного странное, размышляющее выражение — то самое, от которого посторонним частенько становилось не по себе. Не покидало обычно чувство, что стоявший перед ними эльда буквально прикидывал, какое ухо стоило отсечь первым.

После чего, неожиданно возведя очи горе и вздохнув, властно повëл рукой. Камень на его короне вспыхнул ярче, протянув нить серо-чëрного тумана в сторону ладони хозяина.

— Позволь угадать. Ты о ней говоришь? — мягко произнëс он, наблюдая за тем, как нити тумана вырисовывали столь знакомые и столь пугающие Кроваворукого черты. Получив утвердительный кивок, он вновь зашëлся кашляющим смешком. — Стоило сразу догадаться.

— И что смешного?

— То, друг мой, — оборвав смех, тон Короля-Чародея вновь обрëл серьëзность. Золотые глаза взглянули откровенно устало. — Что Нер она не соперница. Пусть женщин за мою долгую жизнь у меня было немало, но ни одной из них я не называл своей женой. В отличие от нашей медноволосой мастерицы.

Он помолчал, вновь отпив вина.

— Имя же этой королевы, прекрасной и ужасной в своëм величии, я упоминал в своëм рассказе неоднократно. Эту женщину звали Морати.

Финдэ закашлялся, пытаясь справиться с изумлением и не сводя с лица собеседника полного недоверия взгляда. Изо всех сил пытаясь понять, не издевался ли он. Не шутит ли.

— Твоя…

— Моя мать. Та самая, что вынесла меня, не способного даже вздохнуть без помощи чародейства, из храма Асуриана. Та, что правила от моего имени — до тех пор, пока я не смог вернуться в строй. Та, что выходила меня вновь — в тот миг, когда я, обессиленный и измождëнный, вырвался из Царства Хаоса после того, как едва не погиб. Та, что наравне с ещë одним друкаем пользовалась моим абсолютным доверием. И та, что любила моего отца настолько сильно, что, в безумии увидев в поднявшем Вдоводел мальчишке возрождëнного Аэнариона, перешла на его сторону. И погибла, разорванная той, кого Паучиха Госпожой зовëт, — пожалуй, впервые за долгие годы знакомства Лаурэфиндэ услышал в вечно уверенном, ироничном голосе друга и короля лëгкую, даже меланхоличную горечь. Малекит поднял чашу вверх, словно салютуя незримому для остальных призраку прошлого.

— Прости, — предводитель Мор Тирит чуть потупился. На душе стало слегка погано. И от того, что, похоже, задел действительно больную тему, и от той противоестественности, которой теперь разило, казалось бы, логичное предположение. — Я и представить не мог…

— Что достойнейшая из дам, вырастившая меня на своих руках, в итоге будет выглядеть более юной, чем я, с покрытым шрамами лицом и выбеленными сединой волосами? Успокойся, Лаурэ. Ты не первый такой.

— Сединой? А в…

— Ну, надо же было Паучихе дать больше сходства, чем было на самом деле. Нет, друг. Волосы у меня, конечно, отрасли со временем. Но вот чернота из них ушла навечно. А лицо, несмотря на шрамы, стало участком тела с наименьшим их количеством, — он усмехнулся, вновь пригубив вино. Кровожадно так усмехнулся, предвкушающе. — Что же до твоего предположения — о, поверь. Слухи такие ходили, даже несмотря на то, что в моëм мире прекрасно знали, кем она мне приходится. В первую очередь на Ултуане — опять-таки, Тетлису спасибо сказать надо. Обычно, если такой излишне длинный язык попадался в руки моим палачам, то, для начала, именно этого языка его и лишали. А уж потом…

— Избавь меня от подробностей!

— Как пожелаешь, — согласно кивнул друкай, в лëгкой усталости покачав головой. — Тогда… в целом, теперь ты знаешь всë. Вопрос лишь в том, что ты теперь будешь с этим делать.

— Вопрос ещë более сложный, чем осознание всего того, что ты успел наговорить, — Лаурэ в изнеможении подпëр голову обеими руками, наполнив грудь воздухом и медленно выдыхая.

Пустота, поселившаяся в груди, наконец обрела форму. Понимание того, что именно сейчас произошло. И это если не сводило сума, то тяжелейшим грузом ложилось на плечи. Не хуже Таникветиля. Даже вопрос того, «а считать ли тех друкаев чудовищами за их рабовладение» постепенно отошëл на второй план.

— Ещë сегодня утром у меня был друг, с которым непонятно, что именно творилось, — произнëс он, с грустью усмехнувшись и склонив голову вниз, — но у которого я ночевал, когда окончательно сбежал от отца. С которым мы смеялись после того, как я освободился от клейма златовласки. Чьих детей я качал на руках и учил. Чью семью поклялся защищать. Теперь же выясняется, что последние несколько десятков лет моей жизни оказались ложью. Скажи мне, Феанаро… Малекит. Как по итогу-то относиться к этому? Я с самого начала был инструментом в твоих руках, пусть и пошедшем на службу добровольно? Или в тëплом отношении к зелëному юнцу-однодневке, вчера родившемуся по сравнению с тобой, была хотя бы капля искренности?

— А тебе не приходило в голову, что проживая жизнь заново, с самого начала, слившись с душой, рожденной в Арде, я и привязываться к тем, кто меня окружал, начал вполне искренне?

— Быть может, но, учитывая, как много ты взял из своей прежней жизни — вряд ли бы это сильно повлияло на твои привычки или отношение к окружающим.

Король-Чародей выдержал паузу, прежде чем ответить. Золотые глаза вновь словно заволок туман воспоминаний.

— Знаешь, — произнëс он наконец просто. Неспеша, словно подбирая слова, словно на ощупь идя в полной темноте. Лаурэфиндэ невольно повернул голову. — Ещë тогда, в первый мой поход на Восток, меня сопровождали двое. Аландриан и Еасир — так их звали. Мои лейтенанты, а затем и капитаны. Мои доверенные лица, правая и левая рука. Те, кто прошли за мной все колониальные войны от Атель Торалиена до наших последних завоеваний далеко на востоке. Мои друзья, что не раз и не два прикрывали мне спину в бою. Настоящие. Пошедшие за мной уже не из-за памяти об Аэнарионе, но потому, что разделяли мои убеждения, мою жажду странствий. Я делил с ними походный котëл и байку у костра. Мы поднимали кубки за победу и поминали павших во время поражения. Я лично подбирал подарки на их свадьбы. Прежде, чем кто-либо, кроме родителей, их коснулся бы, я брал на руки их детей. Две дочери Ала, сын Еасира. Когда меня тащили на носилках обгорелого, неспособного и рукой пошевелить, один из них был рядом, будучи тем, кто нëс своего князя, своего друга без устали. Убеждал держаться, приказывал выжить, нарушая всякую субординацию, — губы Чародея тронула тëплая, искренняя улыбка. — Шептал, что мы ещë покажем. Что я воспряну вновь — и мы им всем отомстим. Второй же, будучи тогда за морем, по первому же зову собрал войско и пришëл на подмогу, чтобы встать рядом, как в былые времена. Пришëл, хотя вполне мог бы отсидеться на Востоке, пережидая бурю и выжидая, кто победит.

Друкай вновь отсалютовал призракам прошлого.

— Мои первые друкаи, «Преданные». Те, кто со временем стал прообразом, образцом будущей Чëрной Стражи. Ни один из них двоих не пережил Раскола. Еасир пал в бою из-за трагической ошибки. Участь Аландриана оказалась намного хуже — он умирал годами. Однако я похоронил каждого из них. И отомстил — кроваво и страшно, так, как умел. Однако не об этом сейчас речь. Другое важно.

Он поднялся на ноги, заложив руки за спину.

— Так уж вышло, что я пережил их всех. Их, их детей. Их потомков. Дочь Аландриана была одной из сильнейших воительниц нашего народа. Даже моей матери приходилось отдавать ей должное. Сын Еасира был воспитан и обучен мной. Стал искусным бойцом, воином и правителем в одном лице — и погиб так, как и положено друкаю. С оружием в руках и усмешкой на устах в сторону врагов. Так же закончил и его внук. Я стоял у погребальных костров каждого из них. Правнук же моего верного лейтенанта был величайшим воином Наггарота со времëн своего пращура. Начав щуплым мальчишкой, он без помощи поднялся до подножия Чëрного Трона, превзойдя всех своих предков, став тем, кто заслужил моë абсолютное доверие, тем, кому я мог доверить королевство в случае моей пропажи, наравне с матерью. Коуран Чернорукий, мой последний капитан Чëрных Стражей в Мире-Что-Был. Тот, кто встретил вместе со своим королëм — и другом — Конец Времëн.

Глаза цвета расплавленного золота повернулись к замершему в своëм кресле Лаурэ. Малекит протянул руку вперëд.

— Знаешь, что объединяло их всех? Ни одного из них я не считал однодневкой, несмотря на разницу в тысячи лет. Как не считаю и тебя. Менее опытным — возможно. Выступая наставником, прививая те качества, что сделают сильным и помогут выжить в войне — да. Но неопытность — недостаток, что проходит со временем. Однако каждый из них знал главное. Король-Чародей суров и требователен. Он ждëт исполнительности, верности и умения. Однако Малекит без колебаний ринется в гущу битвы, рискуя головой, чтобы вытащить из пекла — и приставит лучших лекарей, чтобы не позволить отправиться на тот свет. Повелевая при дворе, наедине он найдëт и другие, более тëплые слова. А если случится так, что смерть всë же настигнет — каждый из них знал, что их дети и внуки не останутся сиротами. О них позаботятся. То же самое я предлагаю и тебе. Ровно так же, как предлагал в день новоселья, когда подарил алебарду. Примешь ты это или нет — решать только тебе, Финдэ. Но двери моего дома открыты для старого друга.

— Я… — Кроваворукий глубоко вздохнул, прежде чем вцепиться в протянутую ладонь, словно в корабельный канат, поднимаясь на ноги. В глубине фэа чуть потеплело. — Умеешь ты удивлять, Феанаро. В очередной раз. Мне нужно всë обдумать. Слишком много нового. В голове каша.

— Конечно, — друкай кивнул, чуть ударив золотоволосого плашмя по плечу. — Знаешь… предлагаю тебе взять день-другой отдыха. А лучше три. Приди в себя. Остальным я скажу, что ты отправился в Альквалондэ по делам. Твоя честь не пострадает.

— И на том спасибо. Однако, — серые глаза на мгновение посерьëзнели. — Насчëт Нер. Не затягивай. Мой тебе совет. Понятное дело, пусть сначала родит. Но не затягивай. Поверь, получить подобную оплеуху тяжело. И чем дольше ты молчишь — тем больнее эта оплеуха будет. Не совершай ошибки.

***

— Возможно, это действительно ошибка, — в задумчивости произнëс бывший и нынешний хозяин Башни Холода, наблюдая сквозь окно за тем, как очередной корабль Тэлэри подходит к берегу. Лаурэфиндэ давно и след простыл — отправился переваривать услышанное. — Но также возможно, что я еë всë-таки совершу.

Разговор дался на удивление тяжело, высосав едва ли не досуха. Откровенно говоря, друкай и не думал, что потрошение воспоминаний, каждое из которых он, казалось бы, давно уже пережил, обработал и отложил в закрома, снова принесет острую, почти что физическую боль. И меньше всего хотелось бы вот так выворачивать себя наизнанку в ближайшее время еще разок. Особенно с риском, что даже все усилия по, можно сказать, воспитанию девушки не спасут от шока и ужаса в ее глазах.

Что же. Похоже, жизнь всë же не разучилась удивлять Короля-Чародея.

Впрочем, пока что в этом отношении можно было расслабиться. В том, что касалось его прекрасной медноволосой королевы, сейчас в ближайшее время стояла совершенно иная задача. Малекит не забыл выданное одной золотоволосой наложницей проклятие. Особенно ту его часть, в которой говорилось об «окровавленном родильном ложе». И не собирался пускать всë на самотëк, предоставляя случаю решать столь важный вопрос.

Пройдя в спальные покои и заметив краем глаза, как эльдиэ, явно вымотанная, прикорнула прямо в кресле, он беззвучно усмехнулся, подходя ближе. Поняв, что перенести Нер на кровать, не разбудив, не выйдет, Малекит сбросил с плеч плащ из чëрной, плотной ткани. После чего, поправив медные волосы девушки, аккуратно укрыл еë. Воздух на Тол Мориост прохладнее, чем в Тирионе. Нечего рисковать. Следом на ее шею опустился почти незаметный, покрытый рунами медальон, испещренный по контуру рунами судьбы и отведения неудачи.

Первая линия обороны. И Чародей собирался продолжить, как следует поигравшись с ближайшими нитями судьбы.

Однодневки, как выразился Лаурэ? Разве что учитывая разницу в возрасте. Но то — недостаток временный. Главное им — не сдохнуть до того, как таковыми быть перестанут. А уж он поможет, и не даст своих «однодневок» в обиду.

_______________

Читателям - напишите, плиз, что думаете - достаточно ли правдоподобно выписаны сомнения Лаурэ? Не слишком ли быстро Малекит его прогнул? Кусь вышел на редкость тяжелым. Ну, сами сидите его размер. Хотелось бы узнать ваше мнение.