Тень моего брата

Ольга стояла у окна, за которым шумел холодный, частый дождь в их краях. Погода была под стать дню, из-за которого сегодня собирали близких. В такие дни всё казалось еще безнадежнее. Особняк, прежде всегда озаренный теплым светом, погас - все три дня он был темным, словно остановившимся во времени.

В новой, гробовой тишине Ольга начала слышать и чувствовать всё острее. Тишина давила, душила гуще, чем траурный креп. Она ощущала на своей коже каждый холодный ветерок, который пробивался сквозь полуоткрытый балкон. С минуты на минуту должны были прийти друзья и товарищи брата для церемонии прощания. Слеза, жгучая и соленая, медленно скатилась по щеке. Никто не стоял рядом. Рядом не было с самого начала. С детства любое проявление ее чувств считалось слабостью и наказывали ее и брата молчанием.Мише это не мешало и он шел против родителей с детства. Он любил и защищал сестренку. Был рядом.

А теперь человек, который был ее опорой все восемнадцать лет, лежал в деревянном гробу, Ольга могла увидеть его в последний раз. Матушка Екатерина умоляла дочь не идти на прощание. Как же можно не пойти? Мишенька был ее якорем, ее единственным союзником.

Перед глазами всплыли воспоминания когда отец сказал, что обсуждал будущее своей дочери с сыном компаньона. Ольга этого боялась, но когда дверь за отцом захлопнулась Миша потрепал ее по голове и сказал: «Не бойся, Лёля , я и Алексей тебя в обиду не дадим и замуж по любви ты выйдешь».

Ее будто окатило водой и вырвало с воспоминаний, когда мать уже громко крикнула ее имя и кивнула в сторону выхода. Когда они обе шли в черных одеяниях по коридорам в полной тишине, то Ольга вспомнила ночь, когда это все случилось.

В тот вечер, покинув библиотеку, она упала в постель и веки закрылись моментально, хотя думала, что не уснет. Разбудил ее не рассвет, а чья-то рука. Над кроватью, с перекошенным от страха лицом, стояла служанка в ночной сорочке, зажав в трясущихся пальцах подсвечник, воск стекал по свече неаккуратно и немного попадал на кровать. Не говоря ни слова, та вцепилась Ольге в запястье и потащила через темные покои, вниз по лестнице.

Холодный осенний ветер хлестнул по лицу, прежде чем она успела опомниться. Каштановые волосы прилипли к щекам. У заброшенного фонтана в глубине сада, того самого, что вечно «ремонтировался», стояла кучка людей — слуги, охрана. За спиной Ольги уже бежали мать и отец, разбуженные, судя по всему, еще резче, ведь Ольга слышала, как служанка забежала в их комнату с криками.

Ольга вырвала руку у служанки и прорвалась сквозь толпу людей, служанки стояли в ночных нарядах , а охранники половина на половину, те кто был на ночном дежурстве во дворце во одет в свою рабочую одежду. Она прошла сквозь эту толпу и застыла.

На мокрой от дождя земле, у подножия безмолвного фонтана, лежал Миша. Его тёмно-каштановые волосы слиплись от чего-то темного и густого, растекавшегося из-под головы по серому камню. Лужа была не красной, а черной в этом предрассветном мраке.

Сердце не замерло - оно, казалось, вырвалось из груди и упало туда же, в эту черноту. Воздух покинул ее, словно ее саму ударили под дых. Она не почувствовала, как мать вскрикнула и отец схватил ее за плечо.

Как она очутилась снова в своих комнатах - не помнила. Помнила только, что швырнула тяжелую фарфоровую вазу в стену так, что та разлетелась на тысячи острых осколков. И то, как две служанки, плача от страха, удерживали ее, пока та рыдала без звука, захлебываясь молчаливыми, удушающими спазмами.

И теперь на улице её горло снова свела та же немая судорога.

Но у забора застучали колеса по брусчатке. Первая карета. Память, как слуга, поймавший грозный взгляд барина, мгновенно отступила, спряталась, оставив после себя только леденящую пустоту и солёный вкус на губах. Шёпотом, который не предназначался никому, даже ей самой, она прошептала: «Прости, Миша. Мне пора идти. Играть роли, как ты говорил.»

Воздух был густым от запаха воска, ладана и тёплого человеческого дыхания. Ольга стояла у стены, вжавшись в тень тяжёлой портьеры, будто надеялась, что складки бархата поглотят её целиком. Голос священника, размеренный и убаюкивающий, сливался с мерным покачиванием пламени свечей. «Покойся со святыми...» - слова теряли смысл, превращаясь в ритуальный гул.

Она переводила взгляд с одного знакомого лица на другое. Вот однополчане отца - строгие, с каменными профилями. Вот соседи - с любопытством, едва прикрытым приличествующей скорбью. Её взгляд скользнул по молодым офицерам, друзьям, знакомым и товарищам по службе Миши. Они стояли с опущенными головами, кто-то сжимал в руках кивер. Капитан Ржевский, самый близкий из них, с которым Михаил рос вместе, стоял особняком. Его лицо было не скорбным, а озабоченным, будто он решал сложную тактическую задачу или подбирал, как атаковать врага. Он нервно перебирал шнуры аксельбанта, и губы его шевелились, словно он беззвучно спорил с кем-то или говорил.

Когда служба закончилась и гости начали тихо расходиться, подавая друг другу руки и обмениваясь шёпотом, Ольга осталась на своём месте. Она наблюдала, как Ржевский, словно набравшись решимости, направился к отцу.Разговор был коротким. Отец выслушал, кивнул с привычной, вежливой, суровостью и отвернулся, давая понять, что тема исчерпана. Но выражение лица капитана стало ещё мрачнее. Он повернулся, чтобы уйти, и его взгляд на миг встретился с взглядом Ольги

В его глазах она прочла не просто печаль, а недоумение и тревогу.

И тут её ноги, казалось, двинулись сами, он двинулся в ответ. Она оттолкнулась от стены и сделала несколько шагов, преградив ему путь в сторону выхода.

— Капитан... — её собственный голос показался ей хриплым и чужим. — Алексей Ржевский

Она называла его полным именем , только на людях Для нее он был просто «Лёша», он поклонился, и в его поклоне была неподдельная боль. Ольга кивнула.

— Ольга Владимировна.. Примите мои... — начал он заученную фразу, которую Оля в последний дни слышала чаще, чем свое имя.

— Что вы сказали отцу? — перебила она, не слыша собственных слов. Весь её фокус был на его лице.

Он смутился, оглянулся. Они были относительно одни в углу зала, ведь остальные окружили стол или родителей.

— Это... пустяки, — пробормотал он. — Не стоило бы беспокоить вас, тем более сегодня...

— Пожалуйста, — прошептала она, и в этом шёпоте была такая отчаянная напряжённость, что он не смог отказать. Её глаза, огромные на осунувшемся лице, не отрывались от него.

Ржевский понизил голос почти до неразличимого.

— Я просто... не мог не уточнить. Это гложет. Мы с Мишей договаривались на следующей неделе ехать на охоту. Он так ждал. И вот... — он запнулся. — Я спросил у вашего батюшки, не может ли он отдать его дуэльные пистолеты, которые он на днях отдал в чистку Гончарову, лучшему мастеру. Чтобы забрать и... сохранить на память.

Ольга не поняла. Она смотрела на него, не моргая.

— Пистолеты? — повторила она глухо.

— Да, его любимая пара, Лепаж. Он отнёс их всего... — Ржевский замялся, подсчитывая в уме, и его лицо озарилось новой, ещё более тёмной догадкой. — Господи... Всего четыре дня назад. В пятницу. Он сам мне хвастался, что наконец-то отвёз. Говорил: «К субботе заберу, а в воскресенье будем стрелять». А в субботу... — Он не договорил, но его взгляд, полный ужасающей ясности, был красноречивее слов.

В субботу его нашли мёртвым. С пулевым ранением в голову. С гладкоствольным ружьём в траве рядом.

Мир вокруг Ольги не поплыл. Он, наоборот, застыл, стал кристально чёткими и невыносимо тяжёлым. Каждая деталь врезалась в сознание с ледяной остротой: узор на паркете, пылинка на мундире капитана, запах его помадного воска.

— Пистолеты... были у мастера? — выдави Ржевский медленно, с возрастающим ужасом, соглашаясь покачал головой.

— да, как оказалось, Миша отдал их еще в среду вечером, но в пятницу не забрал.

Их взгляды встретились в полном взаимопонимании страшной не стыковки. Человек, отдавший дуэльные пистолеты в чистку, через три дня не поедет на охоту с обычным ружьём. И уж тем более не станет стреляться из него, как гласила осторожная, нигде не озвученная, но витавшая в воздухе версия о возможном самоубийстве.

— Благодарю вас, — механически произнесла Ольга, её губы были холодными и непослушными.

Капитан хотел что-то ещё сказать, но она уже отстранилась. Она развернулась и пошла прочь, сквозь толпу гостей, не видя и не слыша их. В её ушах стоял ровный, набатный гул. Не пистолеты в сейфе. Пистолеты у мастера. Два простых факта, которые не сходились. А если они не сходятся, значит, кто-то лжёт. И ложь эта покрывает не несчастный случай, а что-то иное.

В тот миг, когда за ней закрылась дверь в её комнату, последние остатки тумана горя в её голове рассеялись. На смену им пришло холодное, ясное, неумолимое знание.

Его убили. она, уже зная ответ.