Тень на ретродисплее

Дождь в Неосингапуре никогда не был просто дождем. Это был кислотный туман, подсвеченный неоном, разъедающий хром на спойлерах летающих лимузинов и надежды на асфальте. Именно в такую ночь ко мне пришла тень моего прошлого.

Меня зовут Лекс. Я занимаюсь цифровой археологией. В мире, где память — товар, а прошлое можно купить, переписать или удалить по кредитной линии, моя профессия востребована. Я нахожу то, что люди пытаются похоронить в глубинах Зеркальной Сети — частной, параноидальной копии старого интернета, где данные не умирают, а гниют в цифровых склепах. Я не герой. Я могильщик байтов.

Офис мой располагался на 47-м этаже «Старого Силиконового Шпиля» — анахроничного здания из стекла и стали, зажатого между голографическими небоскребами. В дверь, не постучав, вошла она. Алиса. Вернее, ее голограмма-посланник, фотореалистичная, но с едва уловимым дрожанием на контурах — признак дешевого канала связи. Она не изменилась за десять лет: все тот же острый разрез серых глаз, короткие пепельные волосы, губы, сложенные в привычную полуулыбку-полунасмешку. Только в глазах теперь была не дерзость, а чистая, неразбавленная паника.

— Лекс. Мне нужна твоя помощь. Они стерли меня.

— Кто «они»? — я откинулся в кресле, закуривая аналоговую сигарету. Дым был моим скромным бунтом против стерильного воздуха кондиционеров.

— Не знаю. Но я — не я. Мои воспоминания с пятого по восемнадцатый год… они чужие. Я помню, как выиграла юношеский турнир по нейро-гольфу. Я ненавижу гольф. У меня есть воспоминание о поцелуе с мужчиной по имени Майлз на крыше «Плаза». Я панически боюсь высоты. Это… вшито в мой нейрошов.

Я присвистнул. Нейрошов — это канал прямой нейронной загрузки и выгрузки памяти. Легально им пользуются только силовики корпораций и высший эшелон. Стереть и переписать воспоминания через него… это не хулиганство. Это хирургия души. Дорогая и криминальная.

— Почему ты пришла ко мне? После всего…

— Потому что ты единственный, кто знал меня до. Настоящая я. И потому что у меня не осталось денег. Только это.

Ее голограмма протянула руку. На ладони возникла вращающаяся криптографическая сфера — цифровой ключ.

— Это доступ к моему личному кэшу в Зеркальной Сети. Туда должно было автоматически отгружаться еженедельное резервное копирование сырых сенсорных логов. Мой цифровой дневник. Они, наверное, ищут его. Я не могу туда соваться — меня отследят по нейро-отпечатку. Ты — можешь.

Это был плохой день для хороших поступков. Алиса когда-то разбила мне сердце, выбрав карьеру в корпорации «Когнисейф» — главного игрока на рынке легальных воспоминаний. Она ушла в мир глянцевых голограмм и пожизненных контрактов, я остался копаться в цифровых подвалах. Но взгляд в ее глаза, искаженный цифровым шумом страха, был знакомым. Настоящим. В нем не было лжи.

— Ладно, — выдохнул я, гася сигарету. — Отошли ключ. И исчезни. Надолго.

Голограмма кивнула и растворилась в туманном воздухе. Ключ упал в защищенную память моего терминала с тихим пингом. Работа началась.

Зеркальная Сеть встретила меня привычным хаосом. Это был лабиринт из заброшенных форумов нулевых, пиратских архивов, приватных дневников, слитых корпоративных баз, все это переплетено вирусами-патрулями и рекламными агрессорами, принимающими облик кошмаров пользователя. Мой аватар — облезлый цифровой шакал в потрепанном плаще — пробирался через руины соцсетей, мимо плачущих статуй забытых богов-мемов.

Ключ Алисы был четким. Он привел меня к черному кубу, парившему в пустоте заброшенного игрового сервера. Защита была хитроумной: вместо пароля требовалось ввести самое раннее воспоминание, связанное с создательницей. Я ввел координаты старой смотровой площадки у водохранилища и дату — 12.10.2053. Наше первое свидание. Куб открылся.

Внутри хранились необработанные сенсорные логи Алисы. Это не были нарративные воспоминания. Это был сырой поток: запах кофе утром 15 марта, ощущение ветра на коже 3 июня, вспышка раздражения в офисе 22 августа. И последняя запись датировалась тремя днями назад. Вечером, в своем кондо в престижном районе «Аркадия», Алиса зафиксировала всплеск паники, звук взломанного электронного замка, два незнакомых голоса, и… обрыв.

Я начал скачивать логи. Внезапно пространство сервера содрогнулось. Стены поплыли, превращаясь в зеркала. Из них вышли два аватара. «Призраки». Профессионалы. Их формы были лишены деталей, просто черные, обтекаемые силуэты с белыми масками без лиц. Один держал длинный, похожий на скальпель, клинок из чистого кода. Другой — сеть.

— Передай ключ и данные. Твое вмешательство не санкционировано, — голос первого звучал синтезированно, без эмоций.

— Санкционировано чьим грантом? — я отскочил, вытаскивая свой «инструмент» — взломщик протоколов в виде ржавой монтировки.

— Протокол «Чистая Пластина». Корпорация «Когнисейф».

«Чистая Пластина». Легендарный слух. Говорили, что у «Когнисейф» есть услуга для самых богатых и самых испуганных: полное переписывание личности с нуля. Создание нового, удобного человека из старого сырья. Похоже, Алиса стала сырьем.

Бой в Зеркальной Сети — это не перестрелка. Это соревнование в скорости взлома, силе вирусов и устойчивости ментального фильтра. «Скальпель» пытался рассечь мое соединение, «Сеть» — завернуть мой аватар в тюрьму из исполняемого кода. Я отбивался, кидая в них куски архаичного ПО, как гранаты, создавая помехи из спама десятилетней давности. Но они были слишком быстры, слишком хорошо синхронизированы. Моя защита трещала.

И тогда я сделал отчаянный шаг. Я не стал атаковать их. Я атаковал сам сервер, на котором мы находились. Выпустил в его ядро агрессивный декомпилятор, закодированный под видом детского рисунка. Сервер, не выдержав атаки изнутри, начал схлопываться. Лабиринт рушился, зеркала лопались, создавая бурю из острых осколков данных. В хаосе я успел перехватить последний пакет логов Алисы и рванул к точке выхода. Один из «Призраков» успел метнуть свой «скальпель». Он пронзил мой аватар насквозь, оставив в цифровом теле холодную, жгучую дыру — вирус-троянец.

Я выдернул шнур нейро-интерфейса с рыком реальной боли. В ушах звенело, в висках колотилось. Но данные были у меня. Теперь нужно было их прочитать. Но троян, оставленный «Призраком», уже работал. Мой терминал начал глючить. На экранах поплыли артефакты, искажая информацию. Я торопился, прогоняя сырые логи через простейший интерпретатор, строя примерную временную шкалу.

Картина вырисовывалась жуткая. Алиса, поднявшись по карьерной лестнице в «Когнисейф», наткнулась на проект «Эдем». Не на «Чистую Пластину», а на нечто большее. «Эдем» был не просто стиранием. Это был продакшн. Конвейер по созданию идеальных, послушных, счастливых сотрудников высшего звена. Не рабов — а добровольных, искренне увлеченных энтузиастов, чьи травмы, сомнения и бунтарские мысли были аккуратно вырезаны и заменены корпоративным оптимизмом. Она начала копать. И нашла не просто проект. Она нашла клиента.

Последний лог, уже искаженный трояном, показывал обрывки: срочное совещание на верхнем этаже, лицо директора по безопасности «Когнисейф» — холодное, как гранит, и… голограмму другого человека. Важного. Публичного. Политика с безупречной репутацией, чьи реальные воспоминания о темных сделках и сокрытых преступлениях должны были вот-вот всплыть. Ему нужна была не просто новая биография. Ему нужна была новая личность. Алиса стала угрозой. И они решили не убивать ее тело. Они решили убить ее личность, а тело оставить как оболочку для кого-то нового. Или чего-то нового.

Терминал издал предсмертный хрип. Троян добрался до ядра. Через тридцать секунд все данные на нем будут необратимо зашифрованы. Выбора не было. Я вставил в слот чип с автономной ОС, скопировал на него все, что успел расшифровать, и… чиркнул очередной аналоговой сигаретой о ребро терминала. Огонь — старомодное, но эффективное решение для проблем с железом. Пламя лизало корпус, датчики завыли. Я выхватил чип и отступил, наблюдая, как мой терминал, мой архив, вся моя цифровая жизнь, охватываются огнем и дымом.

Через час я был в самом грязном, самом аналоговом баре на нижнем уровне, где сигнал Зеркалки едва пробивался. Там, в туалетной кабинке, я вызвал Алису. Ее голограмма возникла, еще более бледная и прозрачная.

— Я нашел, — хрипло сказал я, поднося чип к камере. — Это «Эдем». Они не просто стирали тебя. Они готовили твой разум под аренду. Под высокопоставленного жильца. Твои старые воспоминания… они где-то в архивах «Когнисейф». Их можно попытаться восстановить. Но для этого нужно лезть в самое сердце зверя.

— Что мы будем делать? — в ее голосе была не надежда, а усталая решимость.

— «Мы» — ничего. Я дам тебе копию всего. У тебя есть два пути. Первый: сжечь это, исчезнуть и надеяться, что новая, сфабрикованная «ты» проживет тихую корпоративную жизнь и никогда не вспомнит о страхе высоты.

— А второй?

— Второй — это война. Ты выкладываешь это в открытый доступ. Но не в Зеркалку. В старую, публичную, полумертвую Сеть. На доски объявлений, в архивы, на заброшенные стримы. Чтобы это увидели те, кому «Когнисейф» тоже переписал жизнь. Их будет много. Это будет скандал, который даже они не смогут замять. Но они будут охотиться за тобой до конца.

— А что сделаешь ты?

— Я? — я закурил последнюю сигарету из пачки. — Я только что спалил свой офис и всю свою карьеру. Я буду темным пятном на радаре. Тенью. Если решишься на войну… найдешь способ дать мне знать. Без голограмм. Старомодным способом. Оставь меловую метку на колонне у старого водохранилища.

Она долго смотрела на меня. И в ее глазах, сквозь цифровой шум, проступило что-то от той, старой Алисы. Огонь. Не паника, а гнев.

— Я ненавижу гольф, — тихо сказала она. Голограмма погасла.

Я вышел из бара. Кислотный дождь превратился в мелкую, назойливую морось. Где-то высоко, в «Аркадии», женщина с чужими воспоминаниями принимала решение. А внизу, в неоновых сумерках, человек, продававший прошлое, остался без будущего. Но у меня в кармане был чип с гремучим секретом, а в легких — горький дым настоящего табака. В мире, где можно стереть правду, иногда единственное, что остается — стать призраком, который будет эту правду преследовать. Тенью на огромном, лживом ретродисплее города. И это было начало.