Тень на воде

Дорога в Гнилой Перелесок кончалась внезапно, словно кто-то взял и стёр её ластиком. Асфальт оборвался, уступив место колеям, глубоким, как шрамы, наполненным ржавой водой. Последние пять километров Павел ехал на пределе, стараясь не сломать подвеску старенькой «Нивы» — единственного, кроме дома, актива покойного деда. Сосны по обочинам стояли голые, несмотря на июнь; их ветви, скрюченные и чёрные, тянулись к машине, будто пытались пощупать.

«Оформлю, продам, смоюсь», — мысль-мантра стучала в висках в такт стёклам, дребезжавшим на ухабах. Москва, её шум и анонимная безопасность, остались в трёхстах километрах позади. Здесь же было лишь молчание, тяжёлое, физически ощутимое, давящее на барабанные перепонки.

Дед Иван. Павел помнил его смутно: высокий, сухопарый старик с руками, исчерченными синими прожилками, и взглядом, который не фокусировался на собеседнике, а будто смотрел куда-то сквозь него, в какую-то свою, невидимую другим даль. Они виделись трижды. В пять лет — тогда Павел заревел при виде него и спрятался за мать. В четырнадцать — на похоронах бабушки, где дед простоял у гроба недвижно, не проронив ни слезинки. И в двадцать, когда дед неожиданно приехал в Москву, пробыл сутки, оставил конверт с деньгами и сказал на прощание странную фразу: «Не забывай, что земля помнит. Особенно наша». Больше они не общались. Пока два месяца назад не пришла телеграмма: «Иван Сергеевич Тихонов скончался. Требуется решение вопроса с наследством».

Нотариус в райцентре, щуря подслеповатые глаза, протянул Павлу ключ и папку.
— Участок, дом, движимое имущество. Без обременений. Документы в порядке. Одно «но»…
— Что? — насторожился Павел.
— Местные… своеобразные. И дом ваш дед завещал с одним условием. Формально не юридическим, но… он просил, чтобы вы прожили в нём неделю. Перед продажей. Для «успокоения теней». Его слова.
Павел фыркнул. Стариковский бред. Но нотариус смотрел серьёзно.
— Иван Сергеевич был человеком… глубоким. Послушайте старого дурака, молодой человек. Семь дней — не срок.

И вот он здесь. Гнилой Перелесок. Название оказалось пророческим. Два десятка покосившихся изб, половина — с заколоченными окнами, как ослепшие глаза. Дымок вился всего из трёх труб. В самом центре, если можно так назвать расширение улицы в грязное поле, стояла покорёженная советская детская площадка: ржавая карусель скрипела на ветру, будто плакала. И запах. Сладковато-гнилостный, как у варенья, которое перестояло, смешанный с запахом сырой земли и чего-то ещё, металлического, напоминающего кровь.

Павел остановил машину возле первого же живого дома. На крыльце сидела старуха в цветастом платке и ватнике, не по сезону. Она не вязала, не чистила картошку — просто сидела и смотровала куда-то в пространство перед собой. Её глаза, мутные, как старый лёд, медленно перевелись на Павла.
— Кого? — голос был сухим шелестом, как шуршание мёртвых листьев.
— Я… к Ивану Тихонову. Внук.
Старуха долго молчала, пережёвывая беззубым ртом пустоту.
— Тихонов… — протянула она. — На отшибе. У Чёрной Заводи. Он тебя ждал.
— Кто? Дед? — Павел невольно понизил голос.
— Оно, — просто сказала старуха и отвернулась, закончив разговор.

Павел поехал дальше, по единственной улице, носившей гордое имя Мира. Из-за занавески в другом окне мелькнуло бледное лицо. Кто-то быстро дёрнул штору. Он чувствовал на себе взгляды. Не любопытные, не враждебные — изучающие. Как энтомолог смотрит на редкое насекомое.

Дом деда стоял на самом краю посёлка, там, где земля резко обрывалась в небольшое, но неестественно тёмное озерцо — ту самую Чёрную Заводь. Дом был неказистым срубом, почерневшим от времени, с кривой, просевшей правой стеной. Он кренился к воде, будто заглядывая в её чёрное зеркало. Крыша поросла мхом. Окна, запылённые, смотрели пусто. Павел вытащил тяжёлый чугунный ключ. Замок скрипнул, но поддался.

Запах ударил в нос сразу: пыль, замшелое дерево, затхлость закрытого помещения и снова эта сладковатая нота, здесь — более выраженная, почти как аромат перезрелых груш. Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в ставне, высветил пляшущие в воздухе пылинки. Главная комната служила всем: кухней, гостиной, спальней. Пространство было аскетичным: железная кровать с помятым соломенным матрасом, печь-голландка, грубо сколоченный стол, пара табуреток. Но внимание Павла привлекли книги. Их было много. Полки, набитые до отказа старыми фолиантами в потрёпанных переплётах, стопки на полу, на подоконнике. Он подошёл ближе. «Мифы северо-западных славян», «Демонология сельской Руси», «Забытые культы и обряды», рукописные тетради в кожаных обложках, испещрённые плотным, убористым почерком. На стене висела огромная, пожелтевшая карта окрестностей, на которую были нанесены странные символы: круги с точками, спирали, перечёркнутые квадраты. А в углу, под тряпкой, лежала грубая деревянная фигурка. Человечек с непропорционально большой головой и вырезанным оскалом. От неё веяло примитивной, но живой злобой.

Что ты здесь делал, дед? — промелькнуло у Павла. Он ожидал увидеть скрягу-отшельника, а нашёл следы… исследователя. Или фанатика.

Усталость накатила волной. Решив отложить разборки на завтра, Павел стряхнул с матраса пыль, расстелил привезённый спальник и, не раздеваясь, лёг. Тишина за окном была абсолютной. Ни лая собак, ни криков птиц. Лишь изредка доносился едва уловимый скрип — то ли деревья, то ли сама изба вздыхала, привыкая к новому жильцу.

Он провалился в сон почти сразу. И ему приснилось.
Он стоит на берегу Чёрной Заводи. Вода недвижна и черна, как жидкий обсидиан. Он наклоняется, чтобы увидеть своё отражение, но вместо лица видит лишь черноту. И вдруг из глубины медленно, как огромный пузырь, всплывает что-то белое. Человеческий силуэт. Он приближается к поверхности, и Павел, замирая от ужаса, узнаёт в размытых чертах лицо деда. Глаза открыты и смотрят прямо на него. Без осуждения, без приветствия — просто констатируют факт. Дед открывает рот, и из него вырывается не звук, а чёрная струйка ила. Она складывается в слово, отпечатываясь на внутренней стороне сна:
ОСТАНЬСЯ.

Павел проснулся с криком, в холодном поту. В комнате было темно. Часы показывали три ночи. И тишина была уже не нейтральной — она была настороженной, выжидающей. Где-то во тьме, за стенами, что-то прислушивалось к его дыханию.

Утро не принесло облегчения. Свет был серым, водянистым, будто фильтрованным через слой грязного стекла. Павел решил осмотреться. Обходя дом снаружи, он нашёл за дровяником небольшой сарайчик. Дверь висела на одной петле. Внутри, кроме старого садового инвентаря, стоял ящик. В ящике — диктофон «Весна-202» и аккуратные стопки аудиокассет в самодельных коробочках с номерами. Павел взял аппарат и пару кассет. Возвращаясь в дом, он споткнулся о камень и, падая, рукой упёрся в сырую землю. Когда поднялся, на ладони остался тёмный, липкий след. Не грязь. Что-то вроде ила, но густого и… тёплого. Он быстро вытер руку о траву, но ощущение липкой теплоты не проходило.

Вечером, затопив печь и наскоро поужинав тушёнкой, он вставил первую кассету в диктофон. Раздались щелчки, помехи, а затем — голос. Низкий, спокойный, без тряски старости. Голос деда Ивана, каким Павел его не помнил.

«Запись от двенадцатого сентября. Гипотеза начинает обретать контуры. Чёрная Заводь — не просто водоём. Это не место, а состояние. Геологи говорят о карстовой воронке, но они слепы. Вода здесь не отражает свет. Она отражает душу. Вернее, её тёмную подкладку. Совокупность всего, что было здесь выплеснуто: страха, горя, злобы, отчаяния. Это коллективное бессознательное Гнилого Перелеска. И оно не пассивно. Оно голодно. Оно ищет форму для выхода. Старые книги не врут — есть места-пожиратели. Это одно из них. И я… я здесь не хозяин. Я смотритель. Первый и, боюсь, не последний».

Павел выключил запись. Ладони были влажными. «Бред одинокого старика», — попытался убедить себя внутренний голос, но звучал он неубедительно. Он вставил следующую кассету. Более поздняя запись, голос усталый.

«…пытался поговорить с Фёдором из магазина. Он всё отрицает, но глаза выдают. Они все знают. Весь посёлок — не просто соседи. Они соучастники. Не по злой воле, а по необходимости. Их жизнь, их мелкие грешки, их тихий ужас — это то, что кормит Заводь. Пока она питается этим, она дремлет. Но аппетит растёт. Якоря ослабевают…»

Запись оборвалась. Павел вышел на крыльцо, закурил. Сумерки сгущались быстро, окрашивая мир в сизые, затем в фиолетовые тона. Чёрная Заводь вдали была теперь просто чёрной дырой в пейзаже. И тут он увидел свет. На другом берегу, среди чахлых кустов, мелькнул огонёк. Не электрический, а живой, дрожащий — как от свечи или керосиновой лампы. И силуэт. Низкий, коренастый. Стоял неподвижно, лицом к дому. Павел почувствовал, как волосы на затылке шевелятся. Он бросил окурок и быстро зашёл внутрь, щёлкнул замком. Разумом он понимал — возможно, просто местный житель, рыбак какой. Но инстинкт выл о другом. Инстинкт говорил: «За тобой наблюдают».

Ночь прошла в тревожной дремоте. Каждый скрип половицы, каждый шорох ветра за окном заставлял вздрагивать. Под утро он наконец уснул и снова попал в один и тот же сон: чёрная вода, всплывающее лицо, беззвучное «ОСТАНЬСЯ». Только теперь к лицу деда добавлялись другие — незнакомые, искажённые гримасами страха или злобы. Толпа утопленников под плёнкой воды.

Утром Павел твёрдо решил — хватит. Нужно поговорить с людьми, получить вменяемые ответы, а не слушать бредовые записи. Он отправился в посёлок.

Магазин «Продукты» (он же почта, он же газетный киоск) находился в относительно intact здании — бывшем сельсовете. За прилавком сидел мужчина лет пятидесяти, с умным, усталым лицом и пронзительными серыми глазами, которые сразу всё сканировали, всё оценивали.
— А, наследник, — сказал он, не здороваясь. — Павел, если не ошибаюсь. Я Фёдор.
Тот самый Фёдор из записи.
— Здравствуйте, — Павел попытался быть вежливым. — Хотел узнать про дом…
— Тяжёлое место, — перебил Фёдор, вытирая стакан. — У Чёрной Заводи. Нехорошее.
— Почему? Что с ним не так?
Фёдор взглянул на него долгим, испытующим взглядом.
— Озеро то. Оно… памятьливое. Всё, что в него попадает, не гниёт. Не исчезает. Остаётся. И не только тела. Чувства разные. Страхи. Обиды. Дед твой, Иван Сергеевич, это хорошо понимал. Он с озером… общался.
— Как это — общался? — Павел не смог сдержать саркастической нотки.
— Как умел. Сидел на берегу, смотрел в воду, разговаривал. Говорил, что оно живёт. И думает. И что мысли у него старые, липкие, как тина.
— И вы в это верите?
Фёдор вдруг улыбнулся. Улыбка была кривой, безрадостной.
— Мы тут все верим, Павел. Верим, потому что видели. Продать дом собрался?
— Да. Есть варианты?
Фёдор рассмеялся коротким, сухим смешком.
— Вариантов нет. Никому он не нужен. Да и тебе он не нужен. Садись в свою машину и уезжай. Пока можешь.
— Что значит, «пока могу»?
— Значит, что у каждого здесь есть свой срок знакомства с Заводью. Твой только начался. Она ещё просто… приглядывается. Пробует на вкус твои сны. Дед твой продержался сорок лет. Он был крепким. А ты… городской. Мягкий. Скорее всего, смотаешься через неделю. Если доживёшь.
Холодная струйка страха пробежала по спине Павла. Это была уже не туманная угроза, а прямое предупреждение.
— Вы меня пугаете.
— Не я, — серьёзно сказал Фёдор. — Я просто констатирую факт. Ты здесь чужой. А она чужих не любит. Она любит своих. Или делает своими.
— Кто «она»?
Фёдор наклонился через прилавок, и его шёпот был ледяным:
— Тень на воде. То, что отражается, когда там нечего отражать. Уезжай, Павел.

Павел вышел из магазина, сжав кулаки. Нет, он не уедет. Он не позволит каким-то деревенским сумасшедшим выжить его из законного наследства. Он вернулся в дом с решимостью разобраться во всём самостоятельно.

День он потратил на уборку и изучение книг. Тексты были пугающими. Описания ритуалов «умиротворения духов воды», заговоров «от подводного лиха», чертежи «червей-пожирателей снов» из славянского фольклора. Во многих полях — пометки деда карандашом: «Подтверждается», «Ошибка, на деле иначе», «Опасно!». В одной из рукописных тетрадей он нашёл список. Даты и имена.
«12.08.1974 — Анна С. Вошла в воду добровольно. Тишина 3 дня».
«29.10.1981 — Пётр Л. Утонул. Шёпот 2 недели».
«03.05.1999 — Девочка Катя. Затянуло. Появился Отголосок (см. тетрадь 7)».

Что такое «Отголосок»? Павел лихорадочно искал седьмую тетрадь. Нашёл. Она была тоньше остальных. На первой странице — схематичное изображение человеческой фигуры, составленной из волнистых линий, а рядом надпись: «Отголосок — сущность, порождённая сильным выбросом эмоции в момент смерти в Заводи. Сохраняет облик и часть памяти погибшего. Существует на границе. Стремится к завершению, часто — через подмену. Опасен мимикрией».

Вечером он снова включил диктофон. Кассета была помечена «Кризис. Последние дни».
Голос деда был другим — сдавленным, полным ужаса, который пробивался сквозь силу воли.
«Оно научилось. Боже, оно научилось подражать не просто облику, а сути. Выходит. Не в полночь, как в сказках, а в сумерки — между пёсьим и волчьим временем. Принимает облик утраченных. Вчера… вчера видел Марфу. Мою Марфу. Она стояла у калитки, в том самом платье, в котором её хоронили. Улыбалась. Звала. Знала вещи, о которых знали только мы двое… как она умерла… что я тогда сказал… Оно впитывает память из воды. Из той самой… эмоциональной грязи. Оно хочет заменить. Ему нужна якорная точка в нашей реальности. Нужен… преемник. Кровная связь. Новый, незамутнённый… сосуд».

Запись оборвалась на резком вдохе. Потом тишина, и уже шёпотом, еле слышно:
«Оно у двери. Оно повторяет моё дыхание».

Лента закончилась. В комнате стояла гробовая тишина. Павел сидел, обхватив голову руками. Это не просто бред. Это была систематизированная, подробная хроника безумия. Или хроника контакта с чем-то непостижимым. Он подошёл к окну, выглянул. Сумерки. То самое «межвременье». На противоположном берегу Заводи снова горел огонёк. И силуэт. Тот же, коренастый. Но теперь он был не один. Рядом стоял другой — высокий, худой. И они оба смотрели на дом.

Павел отпрянул от окна, сердце колотилось где-то в горле. Он быстро задёрнул занавеску, включил все лампочки, какие нашёл (их было три, и светили они тускло). Нужно было отвлечься. Он принялся рыться в старом комоде. Бельё, бумаги, фотографии. Чёрно-белый снимок: молодой дед Иван и красивая женщина — должно быть, бабушка Марфа. Они стоят на фоне этого же дома, только дом выглядит новым, прямым. И на лицах… нормальные, счастливые улыбки. Ничего не предвещало кошмара. Павел перевернул фото. На обороте: «1965 год. Наша крепость».

В другом ящике он нашёл пачку писем. Конверты, адресованные Ивану Тихонову в Гнилой Перелесок. Открыл верхнее. Чёткий, женский почерк. Его матери.
«…Павлик растёт, уже ходит, всё время спрашивает про дедушку. Почему ты не приезжаешь? Почему не отвечаешь на письма? Это из-за того, что случилось с Марфой? Папа, это был несчастный случай. Никто не виноват. Тебе нужно простить себя и вернуться к людям…»

Письмо было датировано 1988 годом. Павел отложил его, чувствуя, как в голове складывается пазл. Смерть бабушки Марфы. Дед, запершийся здесь, в этом доме у Чёрной Заводи. Изучение мрачного фольклора. Вера в то, что озеро живо. Что оно забрало его жену. И… что оно может её вернуть? Или что он должен следить, чтобы оно не забрало кого-то ещё?

Логика сумасшествия обретала ужасные очертания.

Ночью его разбудил звук. Не скрип, не шёпот. Чёткий, ясный звук. Стук. В дверь. Не громкий, не настойчивый. Вежливый. Тук-тук. Пауза. Тук-тук.
Павел замер, кровь стучала в висках. Он смотрел на дверь, в полумраке различимую как тёмный прямоугольник.
Тук-тук.
— Кто там? — сорвался у него шёпот.
Ответа не было. Только снова: тук-тук.
Павел поднялся с кровати, подошёл к двери. Глазка не было. Он приложил ухо к холодному дереву.
Тишина.
И вдруг — голос. Снаружи. Тихий, знакомый до мурашек.
— Павлик… открой… холодно…
Это был голос его матери. Умершей три года назад от рака.
Павел отшатнулся от двери, как от раскалённого железа. Ноги подкосились, он упал на пол, зажав уши ладонями. «Не слушай, не слушай, это не она, это не она, это ОНО…»
— Сыночек… мне страшно… — голос за дверью был полон детской, чистой тоски. Такой, какой он слышал её в больнице в последние дни.
Он сжался в комок, зажмурился. Это длилось вечность. Потом стуки прекратились. Но голос продолжил, теперь уже как будто раздаваясь из самого угла комнаты, из-за печки:
— Почему ты не открываешь? Я же твоя мама… Я так по тебе скучала в этой тёмной воде…
Павел не выдержал. Он вскочил, схватил диктофон (единственное, что попалось под руку, похожее на оружие) и закричал, разрывая гнетущую тишину:
— УБИРАЙСЯ! УБИРАЙСЯ ОТСЮДА! ТЫ НЕ ОНА!
Наступила тишина. Полная, оглушительная. Потом — едва уловимый, влажный звук, будто что-то большое и тяжёлое отползло от двери по мокрой земле.
До утра он не сомкнул глаз.

Рассвет застал Павла в состоянии, близком к нервному срыву. Он был бледен, тряслись руки. Голос матери за дверью… Это был не сон. Он был наяву. Он слышал. Рациональный мир дал трещину, и из неё сочился леденящий душу ужас.

Он вышел на крыльцо, жадно глотая холодный воздух. У двери — следы. Не обуви. Что-то вроде длинных, влажных полос, как будто кто-то волочил мокрую тряпку. Они вели от порога к озеру и терялись у самой кромки воды.

Павел понял: он не может оставаться здесь один. Нужны ответы. Настоящие. И он знал, у кого их требовать. Он сел в «Ниву» и поехал к Фёдору.

Магазин был закрыт. Павел принялся колотить кулаком в дверь.
— Фёдор! Открой! Я знаю, что ты здесь!
Через минуту за дверью послышались шаги. Щёлкнул замок. Фёдор стоял на пороге, одетый, будто не ложился. Его лицо было каменным.
— Я предупреждал. Ты не уехал.
— Что это было, чёрт возьми?! — заорал Павел, теряя остатки самообладания. — Кто стучал в мою дверь ночью?! Кто имитировал голос моей мёртвой матери?!
Фёдор вздохнул, словно устав от капризного ребёнка.
— Заходи.
Внутри магазина пахло плесенью и старым деревянным полом. Фёдор указал на табурет.
— Садись. Рассказывай.
Павел, запинаясь, выложил всё: записи, сны, стук, голос. Фёдор слушал молча, не перебивая. Когда Павел закончил, он долго смотрел в пол.
— Отголосок, — наконец произнёс он. — Та самая девочка Катя из списка твоего деда. 1999 года. Утонула, когда бегала по тонкому льду. Страх её был таким сильным, таким… вкусным для Заводи, что родился сильный Отголосок. Он любит принимать облик тех, кого жаждут увидеть. Чтобы подобраться ближе. Чтобы… завершиться.
— Завершиться? Как?
— Заменив живого. Войдя в его жизнь. Став им. Отголоску нужна плоть, нужна биография, нужны связи. Он — как незавершённый рисунок. Он хочет обвести себя по контуру реального человека.
— И мой дед с этим боролся?
— Твой дед пытался договориться. Он считал Заводь не злом, а силой природы. Стихией, которую нужно понять и направить. Он кормил её… тихими историями, чтением книг вслух, своими собственными воспоминаниями. Держал баланс. Но когда появился Отголосок Кати… баланс нарушился. Она — она, я так её называю, хоть она и не девочка, а её страх — стала хищником. Умным. Она научилась у твоего деда, подслушивала его разговоры с озером. И ждала. Ждала, когда он ослабнет. Или когда появится кто-то новый. Свежий. Кого можно будет соблазнить тоской по утраченному.
— Почему вы все тут остаётесь? — вырвалось у Павла. — Почему не уедете, если всё так ужасно?
Фёдор впервые посмотрел на него с искренним, почти человеческим выражением — с жалостью.
— Уехать? Мы попробовали. После истории с Катей несколько семей собрались и уехали. В город. Через месяц все они вернулись. Не смогли. Не потому что ностальгия. А потому что заболели. Буквально. Слабость, тошнота, кошмары. А здесь, как только переступали границу посёлка — всё как рукой снимало. Мы привязаны. Мы — часть рациона Заводи. Она нас отпускает ненадолго, но поводок короткий. Мы — её стадо. А твой дед был пастухом. Теперь пастуха нет.
— И что будет?
— Будет то, что уже начинается. Отголосок попытается войти в твою жизнь. Сначала — через голоса, образы. Потом станет смелее. Может, явится тебе во плоти. Будет искать твою слабость. А слабость у всех одна — желание вернуть то, что потерял. Любовь. Прощение. Невинность.
— Как её остановить?
— Не знаю. Дед твой знал, возможно. Он оставил какие-то заметки. Ритуалы. Но они опасны. Можно не её изгнать, а самому навсегда остаться на том берегу. Той самой Тенью.
Павел молчал, переваривая услышанное. Картина складывалась чудовищная, но… внутренне логичная. В логике безумия.
— Я хочу увидеть её, — неожиданно для себя сказал он. — Не как голос в ночи. По-настоящему.
Фёдор покачал головой.
— Глупость. Но если решил… Сумерки. Берег Заводи. Она любит показываться тем, кто готов увидеть. Но помни: увидев один раз, ты уже не сможешь отвести взгляд. Ты станешь для неё реальным. А она для тебя — навязчивой идеей.

Павел вернулся в дом. Теперь у него была цель. Не бежать, а встретиться лицом к лицу с тем, что его терроризирует. Может быть, в этом был какой-то извращённый способ справиться со страхом — превратить абстрактный ужас в конкретного противника.

Он провёл день, изучая тетради деда в поисках упоминаний об Отголосках и способах защиты. Нашёл несколько заговоров, схем из соли и железа, упоминания о «живом огне» (вероятно, костре из определённых пород дерева). Всё это выглядело как шаманство. Но что, если в этом был смысл? Что если дед не просто списывал фольклор, а разрабатывал практическую методологию?

Вечером, когда солнце скатилось за лес, окрасив небо в грязно-багровые тона, Павел вышел к Чёрной Заводи. Он взял с собой фонарь, складной нож (смехотворное оружие) и одну из тетрадей — как талисман.

Вода была спокойной, тёмной, непроницаемой. Он сел на большой валун, с которого, судя по сношенности, часто сидел дед. И стал ждать.
Сначала ничего. Только комары да наступающие сумерки. Потом по воде пробежала рябь — не от ветра, его не было. От чего-то под поверхностью. Павел напрягся.
И увидел.
Сначала это была просто тень под водой. Пятно темнее окружающей черноты. Оно медленно росло, приближаясь к берегу. Затем обрело форму. Человеческую. Детскую. Девочка лет десяти, в лёгком платьице, которое колыхалось в несуществующем течении. Она шла по дну, не касаясь его, паря. Её лицо было скрыто под вуалью влажных, тёмных волос.
Павел замер. Страх был, но его заглушало жгучее любопытство.
Девочка подошла к самому краю, к тому месту, где кончалась земля и начиналась вода. И остановилась. Потом медленно подняла голову.
Волосы расползлись в стороны, как щупальца, открывая лицо. Оно было бледным, восковым, с огромными, совершенно чёрными глазами, в которых не было ни зрачков, ни белка — только бездна. Но в этих глазах что-то мерцало. Не свет. Отражение. Отражение его собственного, искажённого страхом лица.
Она улыбнулась. Рот растянулся неестественно широко, обнажив мелкие, острые, как у рыб, зубы.
— Па-а-а-вел… — её голос был шелестом камыша, скрипом льда. — Играть будем?
— Что ты такое? — выдавил он.
— Я — то, что ты потерял. То, чего боишься. Я — пустота в воде. Дай мне свою форму, и я стану тобой. А ты… ты станешь частью вечности. Здесь, с нами.
— С кем «с нами»?
Девочка жестом, плавным и нечеловеческим, махнула рукой в сторону озера. И Павел увидел. В глубине, на самом дне, слабо мерцали десятки, сотни точек. Как звёзды в перевёрнутой ночи. Каждая — пойманный страх, застывшая боль, неотпущенная душа.
— Все они здесь, — прошелестела девочка. — Им скучно. Им холодно. Они хотят новенького. Такого, как ты. Присоединяйся к нам, Павел. Или… я сама приду за тобой. Я уже знаю, как тебя позвать. Твоя мама научила.
Образ матери, использованный этой тварью, вывел его из ступора.

Гнев был ослепляющим и спасительным. Он сжёг остатки паралича, вытолкнул из груди крик — не от страха, а от ярости.
— Не смей говорить её голосом!

Он схватил с земли камень, тяжёлый, шершавый, и швырнул его в водяную фигуру. Камень пролетел сквозь образ, как сквозь дым, и с глухим всплеском ушёл под воду. Девочка-Отголосок даже не дрогнула. Её улыбка стала шире, почти до ушей.
— Силой не возьмёшь, Павел. Я не из плоти. Я из памяти. Из твоего же страха. Ты уже начал меня кормить. Каждой дрожью, каждым воспоминанием о ней… я становлюсь сильнее.

Она сделала шаг вперёд. Нога не коснулась земли — она ступила на сам воздух над водой, и под её босой пяткой поверхность озера прогнулась, как упругая плёнка, испуская круги густой, маслянистой ряби.
— Я покажу тебе кое-что интересное. Что твой дед скрывал.

Она махнула рукой снова. И вода у берега посветлела, вернее, стала прозрачной, как стекло. Павел увидел дно. Не илистое, а усеянное… предметами. Старыми башмаками, ржавыми кастрюлями, детскими игрушками, обрывками ткани. И среди этого хлама — кости. Человеческие. Череп смотровал пустыми глазницами в небо, которого не видел.
— Это не просто мусор, — голос Отголоска звучал уже как шёпот самого озера. — Это подношения. Якоря. Каждый, кто жил здесь, кидал что-то в воду. Часть себя. Чтобы Заводь помнила их и щадила. Твой дед кинул самое ценное.

Павел невольно наклонился ближе. В центре этого странного подводного кладбища, на плоском камне, лежала маленькая коробочка. Кожаная, почерневшая от времени. Рядом с ней — женская костяная рука, будто тянущаяся к ней.
— Он кинул туда её обручальное кольцо. После того как она ушла к нам. Чтобы привязать её дух к месту. Чтобы она не уплыла в глубину, где всё забывается. Он думал, что делает ей хорошо. Но он лишь продлил её муки. Она там, — девочка указала пальцем вглубь, на одну из мерцающих точек. — Она всё помнит. И ждёт. Не его. Тебя.

Ледяная рука сжала сердце Павла. Он отпрянул от воды, образы расплылись, вода снова стала чёрной и непроницаемой.
— Врёшь, — прохрипел он. — Ты просто хочешь меня сломать.
— Да, — просто согласилось существо. — Чтобы собрать заново. В своей форме. До завтра, Павел. Сладких снов.

Она отступила назад, растворяясь в темноте озера, как чернильная капля в чернилах. Последним исчезли её чёрные, бездонные глаза, ещё мгновение вися в воздухе.

Павел почти бегом вернулся в дом, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, дрожа всем телом. Его гнев испарился, оставив после себя лишь тяжёлый, свинцовый осадок ужаса. И сомнения. Что, если это не просто злая сущность? Что, если дед и правда совершил что-то ужасное, привязав душу бабушки к этому проклятому месту?

Он не мог спать. Он сел за стол, разложил перед собой тетради и диктофон, и начал искать. Не способы борьбы — а правду. О Марфе.

Записи были обширными, но обрывочными. Много было про «теорию водоёмов-отражений», про ритуалы, про наблюдения за поведением Отголосков. Личное дед старался не затрагивать. Но Павел нашёл. Не в дневнике. На отдельной кассете, помеченной одной лишь буквой «М».

Он вставил её в диктофон. Сначала долго было просто дыхание. Потом голос. Срывающийся, полный боли и вины. Пьяный, как понял Павел.
«…не смог её удержать. Не смог. Врачи сказали — внезапная аневризма. Просто упала и всё. Но я знаю. Знаю! Это Заводь её позвала. Потому что я стал слишком много знать. Слишком близко подобрался. И она забрала самое дорогое, чтобы проучить меня. Чтобы показать, кто тут хозяин. Я бросил кольцо. По старому обычаю. Чтобы душа не скиталась. Но она не успокоилась. Она… иногда приходит. Не как Отголосок. Как тень. Молчаливая. Смотрит на меня с упрёком. Или с тоской. Я не могу разобрать. Прости меня, Марфа. Прости…»

Запись оборвалась на рыданиях. Павел выключил аппарат. Теперь всё было ещё сложнее. Дед не был бесстрастным учёным или хранителем. Он был сломленным человеком, который пытался договориться с силой, убившей его жену. И, возможно, своими ритуалами только усугубил всё.

На столе лежала фотография 1965 года. «Наша крепость». Павел смотрел на улыбающееся лицо бабушки Марфы. Незнакомой ему женщины, чья судьба оказалась странным образом переплетена с его нынешним кошмаром. Чувство долга, которое он не испытывал к деду, неожиданно шевельнулось к ней. К этой женщине, чей покой, если верить словам твари, был нарушен.

Он больше не хотел встречаться с Отголоском. Он хотел понять. Понять, что здесь происходит на самом деле. И, может быть… прекратить это.

Утром он снова отправился к Фёдору. Тот, увидев его лицо, просто кивнул.
— Видел?
— Видел. Она сказала… про моего деда. Про кольцо.
Фёдор помрачнел.
— Не слушай её. Она лжёт, смешивая правду с ложью. Да, Иван Сергеевич бросил кольцо. Но не из злого умысла. Он… не мог отпустить. А Заводь умеет превращать любовь в цепь, а тоску — в яд.
— Я хочу это прекратить, — сказал Павел твёрдо. — Не просто уехать. Остановить это. Освободить… всех.
Фёдор усмехнулся, но в усмешке не было радости.
— Герой нашёлся. Твой дед, умнейший и сильнейший из нас, сорок лет бился и не смог. А ты за неделю решил?
— У меня нет сорока лет! У меня, если верить вам, есть от силы неделя, прежде чем эта тварь заберёт меня или сведёт с ума! — Павел ударил кулаком по прилавку. — Помогите мне. Или хотя бы не мешайте.
Фёдор долго молчал, глядя куда-то внутрь себя.
— Есть… один человек. Вернее, была. Агафья, та самая старуха, которую ты видел в первый день. Она старше всех здесь. Она помнит, каким был посёлок до… обострения. До появления Отголоска. Она была близка с твоей бабушкой. Может, она знает что-то, чего не знал даже твой дед.

Агафья жила в крайней избе, на въезде в посёлок. Павел постучал в покосившуюся дверь. Долго не было ответа. Он уже хотел уйти, когда дверь со скрипом приоткрылась. Старуха выглядывала в щель тем же мутным, невидящим взглядом.
— Я внук Ивана Тихонова, — сказал Павел. — Мне нужно поговорить о Марфе.
Имя подействовало. Глаза Агафьи на миг прояснились, в них мелькнуло что-то живое — то ли боль, то ли страх. Она открыла дверь шире и жестом пригласила войти.

Внутри было чисто, но бедно и темно. Пахло травами и нафталином. Агафья указала на лавку.
— Марфа… хорошая была. Светлая. Весёлая. Пока не пришла Беда.
— Какая беда?
— Не с ней. С ним. С Иваном. Он начал копаться в старых делах. Ходил по болотам, в лес глухой, книги эти чёрные читал. Марфа боялась. Говорила, он меняется. Становится холодным, отстранённым. Потом… — старуха замолчала, перебирая чётки.
— Потом она умерла.
— Не просто умерла, — Агафья понизила голос до шёпота. — Её нашли на берегу Заводи. Мокрую. Но не утонувшую. Сухую внутри, понимаешь? Как будто… всю влагу из неё выпили. И лицо… на лице был ужас. И что-то ещё. Как будто узнавание.
— Что она могла узнать?
— Не знаю. Но Иван после этого сам стал другим. Закрылся в доме. А потом пошли слухи. Что по ночам на Заводи видно… вторую луну. Или что-то похожее на луну. И что из озера выходят тени. И что одна тень… похожа на Марфу.
— Отголосок? — предположил Павел.
— Нет, — качнула головой Агафья. — Отголоски — они от недавних. От сильного, резкого страха. А то, что видели… было древним. Спокойным. И печальным. Иван говорил, что Заводь — как луковица. Верхний слой — это наши страхи, наш мусор. А в сердцевине… что-то старше. Спящее. И он разбудил его своими расспросами, своими ритуалами. Марфа первой это увидела. И оно к ней потянулось. Потому что она была чистой. Не заражённой страхом. Как губка для грязи.
Павел слушал, и кусочки пазла с страшным скрежетом становились на место. Дед не просто изучал аномалию — он её активировал. И это стоило жизни его жене. А потом, охваченный виной, он остался её сторожем, пытаясь искупить вину. И за это время из активированной «сердцевины» Заводи вырос новый, хищный отросток — Отголосок девочки Кати, научившийся пользоваться инструментами деда.

— Что нужно сделать, чтобы всё это усыпить? — спросил Павел.
Агафья долго смотрела на него.
— По легенде, которую мой прадед рассказывал… нужно вернуть то, что было взято. И разорвать цепь. Кольцо Ивана — это цепь. Оно привязывает дух Марфы к берегу. И даёт силу Отголоску, потому что он питается этой незавершённой связью. Найди кольцо. Верни его из воды. И тогда, может быть… дух Марфы уплывёт в глубину, к тому древнему сну. И Отголоску нечем будет будет манипулировать. Он ослабнет. Может, даже рассеется.
— А как найти кольцо? Нырнуть в эту чёрную жижу?
— Нет, — Агафья покачала головой. — Его нужно позвать. Кровью. Кровь родственника. Капни в воду там, где лежит коробочка. И… позови её. По имени. Риск огромный. Потому что позвать можно не только её.
— А что ещё?
— Всё, — просто сказала старуха. — Всё, что там спит. И если проснётся древнее… нам всем конец.

Павел вернулся к Чёрной Заводи с тяжестью на сердце и холодным комом в желудке. У него был план. Безумный, опасный план. Он нашёл в доме деда старую, истлевшую шёлковую нить — возможно, от чего-то принадлежавшего Марфе. Своим складным ножом он сделал неглубокий порез на ладони. Боль была острой и чистой. Он собрал несколько капель крови на палец.

Сумерки снова сгущались. Он вышел на берег, к тому месту, где накануне видел дно. Вода была непроницаемой. Он капнул кровь в чёрную гладь.

Красная капля не растворилась сразу. Она повисла на поверхности, как бусина, потом медленно потянулась вниз, образуя тонкую алую нить.
— Марфа… — прошептал Павел, с трудом выдавливая имя почти незнакомой женщины. — Бабушка Марфа… Иван просит прощения. Я… твой внук, прошу тебя. Дай мне кольцо. Позволь тебе упокоиться.

Ничего не происходило. Только ветерок внезапно поднялся и зашумел в камышах. Потом вода в метре от берега забулькала. Пузыри, большие и жирные, стали подниматься на поверхность. И из пузырей стала вытягиваться… рука. Бледная, почти прозрачная, женская. Она не была костяной, как в видении. Она была словно соткана из самого озёрного света, тусклого и водянистого. Рука раскрыла ладонь. На ней лежала маленькая, почерневшая кожаная коробочка.

Сердце Павла бешено заколотилось. Он медленно, боясь спугнуть, протянул руку. Его пальцы коснулись холодной, влажной поверхности руки-призрака. В тот же миг в голове пронеслись образы, чужие воспоминания:
Смех на берегу. Молодой Иван целует её в шею. Звонко щебечут птицы. Потом — холод. Всепроникающий, идущий изнутри. Тёмная фигура, поднимающаяся из глубины — не Отголосок, что-то большее, древнее, безликое. Оно тянется к ней. Не со злом. С любопытством. А потом — пустота. И тихий зов издалека: «Марфа… останься…»

Павел схватил коробочку. Рука-призрак тут же рассыпалась на миллионы светящихся точек и исчезла в воде. Он отступил на шаг, зажав находку в кулаке. У него получилось!

И в этот момент вода перед ним вздыбилась. Из неё, как торпеда, вынеслась тёмная, мокрая фигура. Девочка-Отголосок. Но теперь она не была полупрозрачной. Она была почти плотной, материальной. Её чёрные глаза полыхали яростью.
— Глупец! — её голос был уже не шелестом, а пронзительным визгом, режущим слух. — Ты думал, это освободит её? Ты лишь снял последний замок! Теперь ничто не держит её здесь! И ничто не держит МЕНЯ от того, чтобы выйти на берег!

Она сделала шаг. На этот раз её нога с глухим, мерзким чмоком ступила на влажную землю. За ней потянулась капля чёрной воды. Она стояла на берегу. Реальная. Осязаемая.
— Спасибо, внучек, — она заговорила уже голосом Марфы, но с ужасающей чуждой интонацией. — Теперь у меня есть всё, что нужно. Твоя кровь на воде… твоя тоска в сердце… и свобода действий.

Она двинулась к нему. Павел отпрянул, споткнулся и упал на спину. Коробочка выскользнула из руки и укатилась в сторону. Отголосок наклонилась над ним. Из её рта капала чёрная вода прямо ему на лицо.
— Я стану тобой. А ты… станешь новой игрушкой в коллекции Заводи. Вечно тоскующим о том, что потерял.

Павел закрыл глаза, ожидая леденящего прикосновения. Но его не последовало. Вместо этого раздался другой голос. Тихий, печальный, женский.
— Оставь его.
Павел открыл глаза. На берегу, между ним и Отголоском, стояла ещё одна фигура. Высокая, светящаяся мягким серебристым светом. Женщина в старомодном платье. Бабушка Марфа. Её лицо было спокойным и бесконечно грустным.
— Он мой внук. Он вернул то, что его дед отнял у меня. Он дал мне выбор. А у тебя выбора нет, дитя страха. Ты — лишь тень. Возвращайся во тьму.

Отголосок зашипела, как кошка.
— Ты слабее меня! Ты держалась лишь на этой железной безделушке!
— Я держалась на любви, — просто сказал призрак Марфы. — Пусть и искажённой виной. А ты держишься на страхе. А его теперь… меньше.

Она посмотрела на Павла. И в этом взгляде он увидел не упрёк, не тоску. Благодарность. И прощание.
— Уезжай, Павел. Живи. И… постарайся вспоминать нас без страха.

Затем она повернулась к озеру и простёрла к нему руки. Вода ответила. Из глубины поднялось мягкое, золотистое сияние, совсем не похожее на зловещие точки. Оно обняло светящуюся фигуру и стало утягивать её вглубь.

Отголосок завизжала в бессильной ярости и бросилась в воду, пытаясь ухватиться за уходящий свет, но её формы стали расплываться, терять чёткость. Казалось, исчезновение Марфы лишало её силы, якоря в мире живых.

Павел лежал на земле, не в силах пошевелиться, наблюдая, как золотой свет гаснет в чёрной пучине, а вместе с ним тает, превращаясь в обычную болотную рябь, и тёмная фигура девочки. Наступила тишина. Только камыш тихо шуршал.

Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем он смог встать. Коробочка валялась рядом. Он поднял её, открыл. Внутри, на бархатной подкладке, лежало простое золотое кольцо. Оно было тёплым.

Он пошёл к дому, не оглядываясь. Всю ночь он сидел у печки, глядя на огонь и сжимая в руке кольцо. Ужас отступил, оставив после себя пустоту и странное, горькое успокоение.

Утром он пришёл к Фёдору и положил кольцо на прилавок.
— Это всё, что осталось.
Фёдор взглянул на кольцо, потом на Павла. В его глазах было что-то новое — не жалость, а уважение.
— И… она ушла?
— Да. И оно… Отголосок… вроде исчез.
— Не исчез, — поправил Фёдор. — Ослаб. Лишился главного крючка. Теперь это просто блуждающий страх в воде. Как и должно быть. Будет ещё долго пугать детей, но подменять, владеть… вряд ли. Ты сделал то, что не смог твой дед. Ты отпустил.
— А что будет с посёлком?
— Будем жить, как жили. Но, возможно, тише. И, может быть, страхи наши понемногу перестанут быть такими… вкусными. Спасибо, Павел.

Павел кивнул. Он вернулся в дом, собрал вещи. Перед отъездом подошёл к Чёрной Заводи в последний раз. Вода была спокойной, просто тёмной, как и положено глубокому лесному озеру. Ни огоньков в глубине, ни силуэтов на берегу. Лишь отражение серого неба.

Он сел в «Ниву» и уехал. Не оглядываясь. Он не знал, продаст ли он этот дом когда-нибудь. И нужно ли. Теперь это была не просто недвижимость. Это была могила. И памятник. И предупреждение.

А в Гнилом Перелеске жизнь потихоньку потекла по-старому. Только Агафья иногда, сидя на крыльце, смотрела в сторону покинутого дома и что-то тихо бормотала. А Фёдор, выдавая товар, иногда смотрел на покупателей задумчиво. И если кто-то спрашивал про кривой дом у Чёрной Заводи, он пожимал плечами:
— Ничего особенного. Старый дом. Просто стоит. Тихо.

И это была правда. Пока что.

На окраине Москвы, в своей маленькой квартире, Павел положил кольцо в шкатулку с семейными реликвиями. Кошмары первое время приходили, но с каждым днём — реже. Однажды ночью ему приснился простой сон. Берег. Не чёрный, а обычный, песчаный. Женщина в старомодном платье стоит по колено в воде, спиной к нему. Она оборачивается и улыбается. Не страшной улыбкой, а просто — мирной. Потом поворачивается и идёт вглубь, к низкому, тёплому солнцу. Вода принимает её, не оставляя и следа.

Павел проснулся с чувством, которого давно не знал — с лёгкостью. Он подошёл к окну, взглянул на серый городской рассвет. Где-то там, в трёхстах километрах, в глуши, лежало чёрное озеро. И, может быть, в его глубине наконец-то воцарился покой. А может, просто спал древний голод, ожидая новой ошибки, нового любопытного человека, который захочет заглянуть в бездну.

Но это была уже не его забота. Его забота была — жить. Настоящей жизнью. Со всей её болью, скукой и радостями. И это, как он теперь понимал, было куда страшнее и прекраснее любой самой изощрённой тени на воде.

КОНЕЦ