Тень над Гардарикой

Стол Каирна напоминал кладбище идей: завалы из ржавеющих схем, мотков проводов и разрозненных деталей, чьё предназначение забыл даже создатель. Этот хаос служил лучшей картой его мыслей — чем беспорядочнее поверхность, тем яснее становилось внутри. Молодой парень лет двадцати четырёх со светлыми волосами и добрым, немного усталым лицом, Каирн провёл пальцем по краю стопки, сбивая пыль, и подцепил уголок пожелтевшей фотографии. Он задержался, словно боялся потревожить прошлое одним неосторожным движением.

На снимке — они. Звездный, две девушки и он сам. Сам Каирн — всё тот же светловолосый парень с улыбкой, которая тогда казалась ему естественной частью лица, а теперь — почти безрассудной роскошью. Лица друзей, стёртые временем, улыбки, запечатлённые за миг до катастрофы, мерцали под лампой, как призраки. Каирн задержал взгляд на одной из девушек дольше, чем следовало. В груди шевельнулось что‑то острое, застрявшее поперёк горла — звук, у которого не было имени. Минуту он стоял молча, словно пытался прожить тот день заново, а потом шумно выдохнул и перевернул снимок лицом вниз. Как будто это могло отменить прошлое или хотя бы приглушить его эхо.

Фест возник рядом почти беззвучно. Внешне — взрослый мужчина лет тридцати с тёмными волосами и в деловом костюме, собранный, как отлаженный механизм, которому не нужен отдых. Он выглядел человеком, но в его глазах обитала слишком ровная тишина. В голосе звучала привычная сухая ирония, за которой машина прятала программную имитацию заботы.

— Снова раскапываешь могилы? — спросил он. — Может, лучше собрать новую команду, чем пялиться в картонку?

Каирн хмыкнул. Попытка улыбнуться вышла кривой и тут же погасла, как лампа на исходе энергии.

— Как в старые добрые? — протянул он. — Ладно, Фест. Помоги мне. Найди людей.

Фест слегка приподнял бровь — жест, который он когда‑то позаимствовал у людей и с тех пор использовал слишком уместно.

— Ты удивишься, но я этим и занимаюсь, пока ты учишься разговаривать с прошлым, — произнёс он и развернулся к двери. — Пойдём. Покажу.

Они отправились в комнату наблюдения — длинное помещение, стены которого были увешаны экранами, как будто кто‑то решил заменить окна на миры. Мягкий гул серверов напоминал далёкое море. Фест заговорил так, словно мыслил вслух, хотя думать он мог и без слов:

— Пока ты предавался меланхолии, я уже прогнал алгоритмы. Кандидаты есть. Тебе останется самая малость — убедить их не убить тебя при встрече.

Каирн медленно прокручивал профили. Щурился, вглядываясь не в биографии, а в отпечатки чужих жизней на лицах — складки у глаз, тени под скулами, усталые линии губ. Ему всегда казалось, что человек — это не набор фактов, а рисунок, оставленный временем. Его палец замер, когда на экране появилось лицо женщины с кожей цвета глубокой мерзлоты. Сердце отозвалось странным толчком — не ревностью и не ностальгией, а колючим любопытством, как старый шрам, который вдруг зачесался к дождю.

— Это же та ледяная планета, да? — пробормотал он. — Там ещё остались люди?

Фест скривил губу. В его интонации ясно слышалось: «ты знаешь ответ, не притворяйся идиотом».

— Приятель, они там живее всех живых. Некоторые выживают даже вопреки твоему отсутствию. Не набивай себе цену.

Каирн отмахнулся, хотя слова прилипли внутри, как иней к стеклу. Раздражение смешалось с тяжёлым осадком.

— Ты слишком прямолинеен для софта. А эта… мутация? Выглядит дико.

— Ты слишком долго гнил в этой комнате, — парировал Фест. — Мир изменился. Тебе полезно привыкнуть к экзотике.

— Я не гнил, — буркнул Каирн. — Я думал.

— Иногда это одно и то же, — спокойно ответил Фест.

Каирн забарабанил пальцами по столу, выстукивая ритм принятого решения, как делал всегда, ещё с юности. Это был его способ подвести черту под сомнениями.

— Хватит язвить. Ладно. Я иду. Мне самому интересно, что там с людьми. Проведаю своё творение.

Фест выдержал короткую паузу и сказал мягче, чем обычно, почти по‑человечески:

— Больше эмпатии, Каирн. С лицом надсмотрщика за тобой никто не пойдёт. Кроме меня, конечно.

— Фест! — рявкнул Каирн с притворным гневом, за которым пряталось облегчение. — Открывай портал и собери вещи!

— У тебя есть руки и ноги. Не веди себя как капризное божество.

Каирн фыркнул, но спорить не стал. Он отдал мысленный приказ. Из тёмных углов, из‑под завалов железа поползли пауки‑роботы. Перебирая суставчатыми лапками, они ныряли в хаос на столе, будто охотники, знающие каждую щель. Комната наполнилась тихим металлическим щелканьем и шорохом — звуком, который всегда успокаивал Каирна больше любой музыки. Вещи укладывались в походные сумки с пугающей аккуратностью: инструменты, пеналы с редкими микрочипами, свёртки проводов, несколько книг с потертыми корешками, древний кинжал, который не знал крови уже тысячу лет, но казался продолжением руки. И фото. Конечно же, пауки положили и его — будто понимали, что это часть снаряжения.

Каирн встал перед зеркалом. Выбор одежды был для него не просто рутиной, а репетицией роли. Он не хотел быть ни аристократом, ни спасителем — просто путником, которого пустят к костру и не станут расспрашивать слишком настойчиво. Он отбросил парадные мундиры, слишком громкие и тяжёлые, и выбрал плащ, чьи тёмные линии напоминали следы звёздного ветра. Ткань легла на плечи легко и уверенно, будто признала его своим и пообещала не предавать под дождём.

Он задержался у зеркала дольше, чем собирался. В отражении смотрел на него не юный гений и не забытый создатель — просто человек, который слишком долго жил среди машин и мыслей. И всё‑таки в глазах теплилось упрямое, тихое пламя.

Пауки закрепили сумки на его поясе. Уже у самого портала, в шаге от сияющей воронки, Каирн замер. Не от страха и не от предчувствия битвы — просто где‑то глубоко внутри он почувствовал тяжесть. Словно кто‑то вложил ему в ладонь зерно надежды и попросил донести, не расплескав. Для него было непривычно останавливаться и слушать собственное сердце, но сейчас оно билось так отчётливо, что игнорировать его было невозможно.

Он сделал глубокий вдох, похлопал по карману, где лежало фото, и шагнул в свет. Мир на секунду растворился, оставив лишь сияние и чувство полёта без крыльев.

Портал схлопнулся, отрезая лабораторию от мира. Гул машин стал вдруг слишком громким. Фест остался один в звенящей тишине, глядя на место, где исчез его друг. Искусственный разум считал не секунды, а те значимые паузы, которых в их жизни всегда было слишком мало.