Тень Наследия. Отряд Приорина в Фесии

Приорин (глазами Лорекай)

Мир вокруг меня больше не пахнет застарелой пылью и моей кровью. Он пахнет свежей гарью, озоном и тем особым металлическим привкусом, который висит в воздухе после применения дезинтеграции. Я чувствую холодные пальцы Лорекай — они тонкие, сухие, привыкшие перебирать нити мироздания, как струны лютни.

Победа со вкусом пепла

Мы стояли в оглушительной тишине шпиля. Внизу, на каменном полу, залитом демоническим ихором, лежали они — артефакты, которые мы только что сорвали с разорванного тела Милатера. Перчатки, Кираса, Шлем и Щит. Они выглядели новыми, вызывающе блестящими, но я уже чувствовала, как от них исходит низкая, едва уловимая вибрация — шепот существа, которое мы только что отправили в небытие. Сапоги и Меч исчезли в хаосе взрыва, но тогда нам казалось, что это мелочь. Победа ослепляет сильнее, чем вспышка магии.

Лорекай коснулась горла Дуайта. Её магия заструилась по его черной шерсти, усиливая голос до небесного рева.

— Аколис! — прогремел Дуайт, и я видела, как от этого крика дрожат стекла в уцелевших домах. — Милатер мертв! Сложите оружие!

Армия врага — те, кто еще секунду назад были безжалостными машинами убийства — замерла. Тени начали отступать в подворотни. Но я смотрела не на них. Я смотрела на Дуайта. Его глаза горели тем самым огнем, который не гаснет после боя. А Лелиана... она смотрела на меня. В её взгляде не было радости. Только ледяная решимость человека, который уже выбрал свою погибель.

Суд без мантии

Мы спускались по узкой улице к центральной площади. Победа всегда пахнет одинаково: гарью, кислым вином из разграбленных подвалов и грязью. И криками.

Из богатого дома с выбитыми дверями донесся женский хрип — звук, от которого у Дуайта дернулось ухо. Мы вошли внутрь. Запах пота и гогота солдат, решивших, что королевская милость — это лицензия на всё. Мародер из нашего же авангарда, полуодетый, жадно прижимал женщину к столу.

Дуайт не обнажал клыков. За него это сделал черный меч Хадози.

Движение было скупым и мясным. Лезвие вошло солдату под лопатку и вышло из груди, пригвоздив его к дубовой столешнице. Дуайт просто провернул кисть. Хруст костей был коротким, как щелчок сухой ветки. Жизнь покинула ублюдка раньше, чем его штаны коснулись пола.

Хэнк, шедший следом, среагировал иначе. Второй насильник уже тянулся к кинжалу, но монах коротким, сухим ударом в основание черепа отправил его в глубокую тьму. Живым.

— Зачем, Дуайт? — Хэнк покачал головой, глядя на дымящуюся кровь на столе. — Мы не палачи. Есть закон. Король разберется.

Дуайт вытер меч об дорогую занавеску, даже не глядя на спасенную женщину.

— Суд? — Дуайт обернулся, и в его глазах я увидела зверя, который через триста лет наденет маску Краузера. — Пока твой суд наденет парик, такие, как она, умрут десять раз. Я не убил человека, Хэнк. Я вырезал опухоль. Свет должен выжигать гниль, иначе это просто декорация для кладбища.

Хэнк промолчал, но я видела, как сжались его кулаки. В тот момент наша четверка раскололась на «закон» и «волю», и трещина прошла прямо по нашим сердцам.

Цена вечности

Мы стояли в нише, скрытые от взглядов Дуайта и Хэнка. Лелиана смотрела на меня, и в её глазах не было торжества победы. Только страх — тот самый, глубокий, который приходит, когда понимаешь, что твоя жизнь — лишь искра по сравнению с вечностью, которую ты хочешь провести рядом с кем-то.

— Помоги мне, Лорекай, — прошептала Лелиана. Голос её дрожал, срываясь на хрип. — Ты декан, ты знаешь тайны, о которых другие боятся даже думать. Сделай меня бессмертной.

Я — Лорекай — замерла. Мои тонкие пальцы, привыкшие перебирать нити заклинаний, замерли на эфесе кинжала. Я чувствовала её отчаяние, оно пахло озоном и жженым сахаром.

— Бессмертие — это не дар, Лелиана, — мой голос (голос Лорекай) прозвучал сухо, как треск старого пергамента. — Это проклятие, которое просто очень медленно разворачивается. Ты хочешь вечности, чтобы смотреть, как Дуайт стареет и умирает? Или чтобы превратиться в памятник самой себе? Нет. Я не стану этого делать.

— Я не прошу дара! — Лелиана вцепилась в мою руку так, что когти почти пробили кожу. — Я прошу инструмента. Я не могу оставить его. Не могу позволить времени забрать то, за что мы сегодня сражались. Ты понимаешь? Мы только что убили Бога, Лорекай! Неужели мы позволим какой-то дряхлости победить нас?

Я долго смотрела в её глаза. В моем собственном взгляде (который теперь ощущал Приорин) промелькнула та самая академическая холодность, которая позволяет препарировать живое ради понимания сущности. Я видела линии её судьбы — и они вели в бездну.

— Есть один путь, — наконец произнесла я, и голос мой стал тихим, как шелест страниц запретной книги. — Ритуал становления Личем. Ты сохранишь разум, сохранишь волю, но твоё сердце перестанет биться. Ты станешь сосудом для собственной магии. Сама себе артефактом.

Я сделала паузу, и небо над Аколисом на мгновение потемнело, словно само пространство содрогнулось от этих слов.

— Но помни: это будет стоить тебе всего. Твоей красоты, твоего тепла, твоей способности чувствовать вкус вина и запах ветра. Ты станешь вечной, Лелиана. Но ты станешь чудовищем, которое будет охранять воспоминания о человеке, которым ты когда-то была. Ты готова заплатить такую цену?

Лелиана обернулась. Там, в проеме дома, на свет пожаров вышел Дуайт. Его силуэт, огромный и пугающий, казался единственной твердой точкой в этом рушащемся мире.

— Готова, — сказала она, и в этом слове я услышала лязг тюремного засова. — Начинай готовить ритуал.

Я кивнула. В ту ночь в Аколисе родилась не только легенда о четырёх героях. В ту ночь было посеяно семя той тьмы, которая через триста лет заставит Геллию смотреть на мир четырьмя паучьими глазами, а меня — Приорина, который сейчас кричал внутри головы Лорекай — заставит захлебываться кровью на льду.

Зеленая погибель

Победа в тот день длилась ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы сделать один глубокий вдох и поверить, что худшее позади. А потом небо лопнуло.

Беззвучно, как перезрелый плод, выпуская наружу ядовито-зеленое сияние. Огромная воронка, соткавшаяся из изумрудного тумана и чистой ненависти, поднялась к облакам. И из её чрева, прямо на наши головы, посыпались твари, для которых у нас еще не было имен.

— СТРОЙ! — рев Дуайта вырвал нас из тени аркады. — К БРОНЗОВОЙ КРЕПОСТИ!

Растерянное королевское войско, которое только что начало делить трофеи, дрогнуло. Солдаты, закаленные в обычных войнах, превратились в испуганное стадо. Они бросали щиты и бежали, втаптывая в грязь собственных раненых.

— Стоять, мать вашу! — рев Дуайта перекрыл визг монстров. — Хэнк, слева! Лелиана, на крышу!

Мы отступали последними. Скажем так, это был не самый изящный маневр в моей жизни. Мы удерживали переулки, превращая их в скотобойни, давая обезумевшим от страха людям шанс добежать до стен Бронзовой Крепости. Дуайт рубил так, что его меч превратился в сплошную полосу черного блеска; Хэнк двигался среди тварей, как молния, оставляя за собой лишь хруст ломающихся панцирей. Лорекай выжигала целые кварталы, воздвигая стены пламени, которые хоть ненадолго задерживали эту зеленую саранчу.

Мы вошли в ворота Бронзовой Крепости, когда солнце уже начало садиться, окрашивая дым пожаров в цвет запекшейся крови. Первая волна была отражена, но радости на лицах не было. Бронзовая Крепость ощетинилась арбалетами, готовясь к долгой осаде.

Это финал видения. Момент, когда герои перестали быть защитниками и превратились в изгоев. Это та самая точка невозврата, где родилось проклятие: если мир отверг их жертву, то и их дары — Шлем, Меч, Щит и Перчатки — больше не будут служить этому миру. Они будут только забирать.