Тень подземного стража

В пещерке с грубыми каменными стенами гаснут крохотные лампады – высокий мужчина в плаще поочередно задувает их, чтобы сэкономить коралловое масло, запас которого подходит к концу.

Теперь свет дает лишь металлическая чаша-жаровня возле люльки на каменном верстаке. Но тот едва разгоняет мрак, заставляя тени тревожно клубиться в углах и под низкими сводами. Жаровня не предназначена бороться с тьмой, ее главная задача – прогонять промозглую стужу тайного убежища и согревать новорожденную.

Та замотана в пару стеганых одеял и посапывает в люльке, сытая, крохотная и умиротворенная. Ей тепло и безопасно. Во всяком случае, пока…

Рядом с верстаком стоят двое. Одна из фигур – женщина в фартуке поверх плотного платья. Молодая гулка невысокого роста, она на две головы ниже мужчины. Ее плечи широки, в руках играет сила, крупный нос изломлен горбинкой. Но в остальном лицо, эффектно выделенное росчерками бедного света, заставит охнуть от зависти многих княжеских фрейлин – у девушки густые брови вразлет и ярко-синие глаза, сапфирами сияющие на фоне смуглой кожи. Когда она улыбается, на щеках образуются ямочки.

На подоле коричневого платья вышиты желтые узоры клана Коралловых Жнецов. Совсем не такие, что украшают пояс, кошель и отвороты перчаток ее высокого возлюбленного…

Багряные отсветы играют на удлиненных ушах арсилита, когда тот склоняется над люлькой, собранной из шлифованных коралловых ветвей. У мужчины острые скулы и серые, почти белые глаза, а все лицо словно высечено из мрамора – оно изящно, как у любого чистокровного Изолированного Трансгуманиста. Его одежда, кинжал и аксессуары украшены вязью клана Воспевателей.

– Она волшебна, – говорит счастливый отец шепотом, чтобы не разбудить малышку. – Она словно бриллиант в короне богатейшего из князей…

Это неправда, но в глазах отца его ребенок всегда остается самым чудесным существом на свете.

– Что видишь ты, мой милый, в несвершившемся нашей дочери? – так же негромко спрашивает гулка и ласково кладет пальцы на его узкую кисть.

– Мой дар не предвидеть, – отвечая на пожатие, говорит арсилит и улыбается возлюбленной уголками губ, – а убеждать…

Та вздыхает, напуганная собственной просьбой, но все же решается.

– Ты умеешь, я знаю… – просит она, сразу пожалев о сказанном. – Я должна знать. Мы должны знать.

Мужчина качает головой. Просьба любимой для него непроста. Но отказать черноволосой гулке с сапфировыми глазами он не умел никогда… Осторожно высвободив пальцы из-под ее ладони, отец малютки вынимает из поясного кошеля горсть крупнозернистого песка.

– Ты уверена? – спрашивает он, уже зная ответ.

Гулка-красавица лишь кивает, с нежностью наблюдая за сном дочери.

Арсилит прикусывает губу и ссыпает щепоть песка в жаровню. Пламя жадно бросается на истолченный минерал, вспыхивает яркой зеленью. В пробудившемся свете углей теперь видно нехитрое убранство пещеры – узкая лежанка в нише, кухонный уголок и низкие своды, из которых свисают коренья и торчат острые камни.

Мужчина прищуривается, жадно вдыхает дым, и какое-то время неотрывно вглядывается в танцующее зеленоватое пламя. Наконец его миндалевидные глаза распахиваются, а на лбу прорезается вертикальная морщина.

– Нашу дочь ждет очень непростое будущее, – медленно говорит он, и склонившаяся над люлькой молодая мать едва сдерживает стон. – Непростое и полное испытаний…

– Это из-за нашей преступной любви, верно? – спрашивает любимого Коралловая Жница и стискивает край верстака. – Это мы виноваты?

– И поэтому тоже, – с печалью подтверждает арсилит, но тут же обнимает девушку и притягивает к себе. – Мы оба знали, на что шли…

– Но это не все, что ты увидел в пламени кхаш-петра? – Густые черные брови гулки вскидываются, словно птичьи крылья. – Скажи мне, не прячь секрета семьи в недрах своей души!

Арсилит наклоняется, тянется губами к ее щеке, находит, целует, и на секунду молочно-белая кожа соприкасается с темной, почти терракотовой. При этом внимательный взгляд мужчины все еще прикован к пламени. В светлых зрачках скачут недобрые зеленые молнии.

– Наша девочка вырастет очень сильной ментально, – шепчет убедитель, старательно подбирая слова. – Мне кажется… мне всего лишь кажется, родная, не забывай… что наша дочь станет не просто пророчествовать. Она сможет ткать реальность, ибо слова подчас имеют невиданную мощь. Особенно у сильных духом, а наша девочка будет именно такой…

Гулка с пристальной нежностью всматривается в крохотное личико дочери, будто пытаясь рассмотреть сквозь него испытания, предстоящие девочке на ее жизненном пути. Молодой арсилит при этом негромко продолжает:

– Она сможет не просто видеть будущее, но призывать его. Если жизнь ее будет легка, она даст своим близким процветание и покой. Если трудности и невзгоды сломят волю нашей малышки…

Он замолкает, так и не найдя в себе сил добавить, что тогда об этом пожалеет не одна каверна великого Катакомбурга. Но его избранница, так и не ставшая законной женой, все понимает. Ибо в словах много силы, но не меньше ее в мудром молчании.

Снаружи доносится шумное дыхание сторожевых морфов.

– Я дам ей все, на что только способна, – шепчет красивая гулка, и жар голоса может поспорить с углями круглой железной чаши.

– Я клянусь помогать ей по мере всех моих сил, – обещает ее светловолосый возлюбленный и стискивает кулак.

Женщина испуганно вздрагивает и снизу вверх заглядывает в лицо мужчины.

– Если Воспеватели узнают, ты будешь покрыт позором… – говорит она.

– Ты хотела меня удивить? – мужественно отвечает арсилит, тихо смеется и нежно целует любимую. – Тогда расскажи что-то новое.

– Обещаю, – говорит та и скрещивает пальцы в ритуальном узоре, – что когда придет время, наша дочь узнает правду о своем отце! О его силе, отваге и красоте!

Мужчина еще раз смеется, на этот раз более искренне.

– Ты меня переоцениваешь, родная, – бормочет он и поглаживает Коралловую Жницу по руке, – но мне это по нраву.

– Ах ты, тщеславный негодник! – нарочито возмущается молодая мать, и игриво бьет почти-мужа кулачком в бок.

– Просто ты меня разбаловала.

Сквозь сон девочка разбирает знакомые родительские голоса, что-то лепечет и неловко ворочается под одеялами.

– Она прекрасна, – повторяет гулка и заботливо подтыкает покрывало.

Это неправда, но в глазах матери ее ребенок всегда остается самым красивым существом на свете.

– Как бы я хотела знать, каким станет ее будущее!

– Это дано лишь самым прозорливым, – отвечает арсилит похолодевшим тоном. – Или тем, кто преступил законы…

Возникает неловкая пауза, во время которой Воспеватель мягко высвобождается из объятий возлюбленной.

– Мне пора, – с грустью говорит он. Поглядывает на низкий вход в пещеру, занавешенный старым плащом. – Прости…

Гулка кивает. Она хочет плакать, но сделать это ей не позволяет врожденная гордость племени. Она думает, что если дочери передалась хоть часть этой силы, то никаким жизненным неурядицам девочку будет не сломить.

– Когда ты вернешься? – взяв себя в руки, спокойно спрашивает Жница.

– Через три Цикла Засыпания, – отвечает мужчина и натягивает длинные перчатки для езды на шагоходе. – Уговор с гвард-терьерами истекает еще через седьмицу, но я намерен их сменить: хочу снова воспользоваться тем, что сторожевики быстро забывают чужие тайны. Нельзя допустить, чтобы псы запомнили запах…

– Будь осторожен, милый, – шепчет молодая мать и целует его на прощание.

– И ты, родная. Люблю вас обеих.

– А мы – тебя.

Мужчина отодвигает занавес и бесшумно покидает тесную пещеру. Женщина еще какое-то время смотрит ему вслед, а затем снова склоняется над малышкой. Сапфировые глаза гулки до краев наполнены заботой, умилением и материнской любовью.

Ее губы шепчут:

– Пусть обойдет тебя злость! Пусть водой с камня стекут лишения, пусть все твои помыслы будут только добрыми!

Но заглядывать в будущее Жница не умеет, и потому лишь тешит себя надеждой. В жаровне окончательно прогорает перемолотый минерал. Пламя устало опадает, и в пещере воцаряется густой тревожный полумрак.