ТЕНЬ ПОГАСШЕГО СОЛНЦА

Пролог: Последний рассвет

Тысячу лет назад Солнце погасло.Не зашло за горизонт, не скрылось за тучами — именно погасло, как догоревшая свеча. В полдень, когда светило стояло в зените, оно просто... перестало быть. Мир погрузился во тьму на триста шестьдесят пять дней, и за этот год, названный потом Годом Скорби, погибло две трети человечества.

Люди молились старым богам — те молчали. Искали спасения у магов — магия исчезла вместе с солнцем. Искали убежища в горах и пещерах — холод проникал всюду.

А потом, ровно через год, солнце зажглось вновь.

Но оно стало другим — бледно-золотым, словно выцветшим. И мир стал другим. Появились новые земли, новые твари, новые законы. И появились Одарённые — люди, в которых после Возвращения Солнца пробудилась магия.

Так началась Эпоха Пепла.

Глава 1. Пепельный ветер
Ветер нёс пепел с востока.

Эйдан стоял на крепостной стене Торвальда и смотрел, как серые хлопья оседают на камнях, на крышах домов, на лицах людей, спешащих укрыться в домах. Пепел падал уже третью седмицу — мелкий, едкий, он забивался в лёгкие, оседал на стенах, делал воду в колодцах горькой.

— Опять смотришь на восток? — раздался голос за спиной.

Эйдан обернулся. К нему поднимался старый Дорен, единственный в крепости, кто помнил ещё те времена, когда пепел не падал с неба.

— Там что-то горит, — ответил Эйдан. — Третью неделю. Что может гореть так долго?

— Ничего хорошего, — Дорен остановился рядом, опираясь на посох. Его седая борода шевелилась на ветру, глаза щурились от пепла. — В моей молодости мы гадали по пеплу. Смотри.

Старик протянул ладонь, поймал несколько пепелин, растёр между пальцами.

— Чувствуешь? Холодный. Мёртвый пепел. Такой бывает только от Погасших костров.

— Погасшие костры? — Эйдан нахмурился. — Но их не жгли уже...

— Сто лет, — кивнул Дорен. — Ровно сто лет назад закончилась последняя война с теми, кто жёг такие костры. Ты думаешь, они исчезли? Ничто не исчезает бесследно, мальчик. Особенно зло.

Внизу, на площади, зазвонил колокол — тревожно, надрывно.

— Что там ещё? — Эйдан перегнулся через парапет.

К воротам Торвальда приближался всадник. Один-единственный, на загнанной, еле живой лошади. Всадник шатался в седле, одежда его была изодрана, лицо закрывал капюшон.

— Открыть ворота! — крикнул Эйдан стражникам внизу.

Те засуетились, отодвигая тяжёлые засовы. Всадник въехал в город и рухнул с лошади прямо на булыжную мостовую.

Эйдан сбежал со стены быстрее, чем позволяли приличия. Когда он добежал до ворот, вокруг упавшего уже собралась толпа — любопытные, как всегда.

— Расступитесь! — приказал Эйдан.

Люди расступились. Он опустился на колено рядом с упавшим, откинул капюшон...

И замер.

Под капюшоном оказалось лицо женщины. Молодой, красивой, но словно высеченной из камня — бледной, с запавшими глазами и спекшимися губами. Её волосы, когда-то светлые, теперь были седыми — не от возраста, от ужаса.

— Воды, — приказал Эйдан. — Быстро!

Кто-то протянул флягу. Он приподнял голову женщины, попытался влить воду в рот. Она закашлялась, открыла глаза — и Эйдан увидел в них нечто такое, отчего его рука дрогнула.

Пустоту.

Глаза женщины были пусты — не слепы, нет. Они видели, но смотрели сквозь него, сквозь стены, сквозь само время.

— Оно... идёт, — прошептала она.

— Кто идёт? — Эйдан склонился ближе. — Кто ты? Откуда?

— Из-за Пепельных гор, — ответила женщина. — Оттуда, где солнце не всходит. Там... там погас ещё один костёр. Самый большой. И теперь... теперь оно свободно.

— Что свободно? Говори!

Но женщина уже не слышала. Её глаза закрылись, дыхание стало ровным — она потеряла сознание.

— Кто это? — спросил подошедший Дорен.

— Не знаю, — Эйдан поднялся, глядя на восток, откуда всё так же нёсся пепел. — Но думаю, нам стоит подготовиться к худшему.

Дорен проследил за его взглядом и покачал головой:

— Сто лет мира, мальчик. Сто лет мы думали, что война закончилась. Что Погасшие ушли навсегда. А они всё это время... ждали.

— Кого?

— Не кого, — старик посмотрел на Эйдана странным взглядом. — Чего. Они ждали, когда родится тот, кто сможет зажечь Погасший костёр заново.

Ветер усиливался. Пепел летел всё гуще, застилая небо, и казалось, что солнце над Торвальдом тоже начало угасать.

Глава 2. Глаза, видевшие тьму
Она очнулась от запаха трав.

Горечь полыни, сладость медуницы, что-то терпкое, от чего щипало в носу и прояснялось в голове. Веки казались налитыми свинцом, но она заставила себя открыть глаза.

Низкий потолок, бревенчатые стены, тусклый свет масляной лампы в углу. Лежанка, на которой она лежала, пахла сеном и потом — чужим, мужским. Над ней склонилось лицо.

Старик с седой бородой и цепкими глазами смотрел на неё с той спокойной внимательностью, с какой смотрят лекари на больных — или палачи на приговорённых.

— Не дёргайся, — сказал старик. — Ты три дня без сознания. Если встанешь сразу — упадёшь.

— Где я? — голос прозвучал хрипло, чуждо, словно принадлежал не ей.

— Торвальд. Последний город перед Пепельными горами. Если ты шла оттуда, то должна была пройти через Перевал Скорби. — Старик помолчал, разглядывая её. — Как ты выжила?

Она не ответила. Вместо этого медленно, с трудом приподнялась на локтях и огляделась. Маленькая комната, грубо сколоченный стол, на стене — старый меч, давно не знавший точильного камня. Окно затянуто бычьим пузырём, сквозь который сочился бледный, больной свет.

— Сколько... сколько прошло времени?

— С тех пор, как ты упала у ворот? Три дня. А с тех пор, как ты ушла из-за гор, — старик прищурился, — судя по твоему состоянию, не меньше двух седмиц. Пешком через Перевал Скорби... — он покачал головой. — Я Дорен. Был лекарем, пока руки помнили, как держать скальпель. А ты кто?

Она посмотрела на свои руки — тонкие, в цыпках и ссадинах, с обломанными ногтями. Руки, которые никогда не знали грубой работы. До того, как.

— Лия, — сказала она наконец. — Меня зовут Лия.

— Лия, — повторил Дорен. — А дальше? Кто твой род? Откуда ты?

Дверь скрипнула, и в комнату вошёл тот, кого она смутно помнила — молодой, светловолосый, с глазами цвета штормового неба. Тот, кто поймал её, когда она падала с лошади.

— Очнулась? — спросил он, снимая промокший плащ. — Хорошо. Дорен, как она?

— Жить будет, — буркнул старик. — Если перестанет задавать вопросы и начнёт отвечать на них. Она говорит, что её зовут Лия.

Молодой человек подошёл ближе, присел на корточки рядом с лежанкой, оказавшись на одном уровне с ней. Ближе, чем следовало бы незнакомцу. Лия инстинктивно отодвинулась.

— Тише, — сказал он мягко. — Я не причиню тебе вреда. Меня зовут Эйдан. Я капитан стражи Торвальда. Ты упала у наших ворот еле живая. Мы пытались тебя расспросить, но ты была в беспамятстве и говорила... странные вещи.

— Что я говорила? — насторожилась Лия.

— Что оно идёт. Что погас ещё один костёр. И что оно свободно, — Эйдан внимательно смотрел на неё. — Что это значит?

Лия закрыла глаза. Перед внутренним взором встало другое — небо, затянутое не тучами, а тьмой, которая была гуще любой ночи. Горы, пожирающие горизонт. И там, вдали, пульсирующее багровое зарево, похожее на рану в теле мира.

— Вы не поймёте, — тихо сказала она. — Здесь, за горами, вы живёте в тепле и свете. Вы не видели того, что там.

— Так расскажи, — голос Эйдана стал твёрже. — Мы имеем право знать, что идёт к нашим стенам. Пепел летит с востока уже месяц. Скот болеет, дети кашляют, старики задыхаются. Если это не прекратится, нам не нужен будет никакой враг — мы вымрем сами.

Лия открыла глаза и посмотрела на него в упор. Эйдан вздрогнул — он снова увидел ту пустоту в её взгляде, которая испугала его у ворот. Но теперь в этой пустоте что-то горело.

— Вы думаете, это пепел? — спросила она. — То, что падает с неба? Нет. Это прах. Прах сожжённых городов. Прах людей, которых больше нет. За горами больше нет жизни. Только тьма и те, кто идёт за ней следом.

Дорен переглянулся с Эйданом.

— Погасшие, — прошептал старик. — Я знал. Я чувствовал.

— Не только Погасшие, — Лия покачала головой. — Погасшие — это воины. Солдаты. А есть тот, кто ими командует. Тот, кто погасил солнце тысячу лет назад. Он проснулся.

В комнате повисла тишина, густая, как смола. Слышно было только, как за стеной воет ветер, принося с востока очередную порцию серой пыли.

— Это невозможно, — сказал наконец Эйдан. — Того, кто погасил солнце, убили. В первой войне. Об этом даже дети знают.

— Дети знают сказки, — горько усмехнулась Лия. — А я видела своими глазами. Я была Хранителем Печати. Наш род тысячу лет охранял Узилище, где спал тот, кого вы называете Первым Погасшим. Сто лет назад, когда закончилась последняя война, ваши маги пришли к нам и сказали: «Всё кончено. Враг повержен. Печать вечна». Но маги ошибались.

— Что случилось? — спросил Дорен, и в голосе его впервые за многие годы появился настоящий страх.

— Печать пала, — Лия отвернулась к стене, чтобы не видеть их лиц. — Не сама. Её разрушили. Изнутри.

— Этого не может быть, — Эйдан встал, заходил по комнате. — Если то, что ты говоришь, правда... почему никто не предупредил? Почему Совет магов молчит? Почему королевства не собирают войска?

— А кто им поверит? — Лия снова посмотрела на него, и в её взгляде была такая горечь, что Эйдану стало не по себе. — Кто поверит обезумевшей девчонке из-за гор, которая кричит о конце света? Пока пепел не засыплет их города по колено, пока твари не начнут рвать людей на улицах — никто не шевельнётся. Люди не хотят верить в беду, пока она не войдёт в их дом.

— Тогда зачем ты пришла? — спросил Дорен тихо. — Зачем шла через Перевал Скорби, если знала, что тебе не поверят?

Лия долго молчала. Потом медленно, с трудом села на лежанке, свесив ноги. Её качнуло, но она удержалась, вцепившись в край.

— Потому что есть пророчество, — сказала она. — Самое древнее, из тех, что хранил мой род. Оно гласит: «Когда падёт последняя печать, придёт тот, кто не ищет власти, и зажжёт погасший костёр заново. Но прежде он должен сгореть сам».

Эйдан остановился и посмотрел на неё с внезапным подозрением.

— И кто же этот «тот»?

— Я не знаю, — Лия покачала головой. — Знаю только, что его кровь должна гореть огнём, а сердце — оставаться холодным. И что он живёт там, где пепел падает последним.

Она подняла руку и указала на окно, за которым всё так же сыпалась с неба серая пыль.

— Здесь. В Торвальде. Тот, кто нам нужен, живёт здесь. В этом городе.

Эйдан и Дорен переглянулись. В комнате стало очень тихо.

А за стенами ветер выл всё громче, и пепел всё гуще застилал небо, словно сама тьма протягивала к Торвальду свои ледяные пальцы.

Глава 3. Искра в пепле
Эйдан не спал третью ночь.

Он сидел в караулке у северных ворот, крутил в пальцах остывшую кружку с травяным отваром и смотрел на тлеющий фитиль масляной лампы. Мысли метались, как загнанные звери, не находя выхода.

Его кровь должна гореть огнём, а сердце — оставаться холодным.

Слова Лии врезались в память, сверлили изнутри. Он пытался убедить себя, что это бред обезумевшей девчонки, что у неё горячка, что Дорен просто неправильно её понял... Но перед глазами снова и снова вставало другое.

Три дня назад. Когда он нёс её на руках в крепость.

Она была лёгкой, почти невесомой, но когда её рука упала и коснулась его груди — там, где под рубашкой висел на кожаном шнурке старый амулет, доставшийся от матери, — Эйдан вдруг почувствовал жар. Не снаружи — изнутри. Словно что-то в его собственной груди откликнулось на её прикосновение, вспыхнуло и погасло.

Он тогда списал это на усталость. На то, что бежал, что сердце колотилось. А теперь...

— Командир, — в дверь просунулась голова молодого стражника Рейна. — Там это... к тебе та самая.

— Какая «та самая»? — не понял Эйдан.

— Ну, которую нашли. Лия. Она встала и требует тебя. Мы не пускаем, а она... она смотрит как-то странно. Бр-р-р. — Рейн поёжился. — Пустить?

Эйдан помедлил секунду, потом кивнул:

— Пусти. И никого не пускай за ней. Я сам разберусь.

Лия вошла в караулку неслышно, как тень. За те три дня, что она пролежала в беспамятстве, она осунулась ещё сильнее — скулы заострились, глаза провалились, но в них больше не было той пустоты, что испугала Эйдана у ворот. Теперь они горели — холодным, спокойным огнём.

— Ты не спал, — сказала она вместо приветствия. — Боишься.

— Я не боюсь, — ответил Эйдан, хотя это было неправдой. — Я пытаюсь понять, что происходит. Ты сказала, что тот, кто нам нужен, живёт в Торвальде. Кто он?

Лия подошла ближе. Слишком близко. Эйдан почувствовал запах трав, которыми её лечил Дорен, и ещё что-то — неуловимое, чуждое, словно воздух перед грозой.

— Ты знаешь, — тихо сказала она. — Ты всегда знал. Просто боялся признаться даже себе.

— Я ничего не знаю, — огрызнулся Эйдан, но голос предательски дрогнул. — Я капитан стражи в забытом богами городе на краю мира. Моя мать была травницей, отец — кузнецом. Они умерли, когда мне было десять, от лихорадки, которая выкосила половину Торвальда. Я выжил, потому что у матери была настойка, которую она заставила меня выпить в последний день. Вот и всё. Никакого пророчества. Никакой крови, горящей огнём.

— Покажи, — Лия протянула руку.

— Что показать?

— То, что у тебя на груди. Я почувствовала, когда коснулась тебя. Там что-то есть.

Эйдан машинально прижал ладонь к рубашке, туда, где под тканью прощупывался амулет. Обычный камешек с дырочкой, обвязанный старой кожей. Мать говорила, что это на удачу.

— Это просто...

— Покажи, — повторила Лия, и в голосе её появилась такая властность, что Эйдан, сам не понимая почему, потянул шнурок через голову и протянул амулет ей.

Она взяла его в ладони, закрыла глаза... и вдруг амулет вспыхнул.

Эйдан отшатнулся, едва не упав со скамьи. Тот самый серый, ничем не примечательный камешек теперь светился изнутри золотистым огнём, который разгорался всё ярче, заливая караулку тёплым, живым светом.

— Что ты сделала? — прошептал он.

— Я? — Лия открыла глаза, и в них стояли слёзы. — Я ничего. Это ты. Твоя кровь откликнулась. Я только коснулась.

— Этого не может быть, — Эйдан смотрел на амулет, не в силах поверить. — Это просто камень. Мать нашла его в горах, когда была молодой. Она говорила...

— Она говорила тебе правду, — перебила Лия. — Она нашла его в горах. Только это не просто камень. Это осколок Погасшего костра. Самого первого, который зажёг тот, кто потом погасил солнце.

Свет в амулете начал угасать, но не погас совсем — теперь внутри камня пульсировала крошечная искра, похожая на далёкую звезду.

— Такие осколки разлетелись по миру после первой войны, — продолжила Лия. — Считалось, что они все сгорели, что сила в них иссякла. Но если осколок нашёл того, чья кровь горит огнём... — она подняла глаза на Эйдана. — Ты слышал пророчество. Тот, кто не ищет власти. Тот, кто зажжёт погасший костёр заново.

— Нет, — Эйдан встал, отступил к стене, словно пытаясь убежать от её слов. — Я не герой. Я даже магией никогда не владел. Никогда!

— Ты владел, — тихо сказала Лия. — Просто не знал об этом. Вспомни. Было такое, что ты злился — и вдруг свеча гасла сама собой? Что в кузнице отца огонь в горне плясал, когда ты проходил мимо? Что в холодные ночи тебе никогда не нужен был второй тулуп?

Эйдан побледнел.

— Откуда ты...

— Потому что я Хранитель, — ответила Лия. — Я вижу то, чего не видят другие. Твоя кровь горит, Эйдан. Ты — последний из рода Огненных, тех, кто умел зажигать Погасшие костры. Твой род считался мёртвым тысячу лет. Но ты жив. И ты здесь.

За стеной вдруг раздался крик. Один, другой — и сразу многоголосый вопль ужаса, от которого у Эйдана кровь застыла в жилах.

— Тревога! — заорал кто-то. — Тревога! К стенам!

Эйдан рванул к двери, на ходу хватая меч. Выскочив наружу, он замер.

Небо на востоке больше не было серым. Оно горело багровым заревом, и в этом зареве двигались тени. Множество теней. Они шли к Торвальду — молча, неотвратимо, как сама смерть.

А на стене уже кипел бой.

— Лия, — Эйдан обернулся к ней, и в голосе его зазвенела сталь. — Если ты знаешь, что это такое — говори сейчас.

— Погасшие, — ответила она, глядя на приближающуюся тьму. — Они пришли за тобой. За осколком. За искрой, которая может зажечь костёр заново.

Эйдан сжал рукоять меча так, что побелели костяшки. В груди, там, где висел амулет, вдруг разлился жар — и он понял, что выбора у него нет.

— Тогда встретим их как полагается, — сказал он и побежал к стене.

А за его спиной Лия прошептала слова, которых он не слышал:

— Да хранят тебя погасшие боги. Ты даже не представляешь, что тебя ждёт.

Глава 4. Первый бой
Они шли стеной.

Эйдан стоял на крепостной стене Торвальда и смотрел, как тьма приближается к городу. Сотни фигур — если это можно было назвать фигурами. Они двигались не как люди, не как звери, а как тени, брошенные несуществующим светом. Бесшумно. Неотвратимо. Мертво.

— Сколько их? — спросил подбежавший Рейн. Молодой стражник дрожал, но не от холода — от страха.

— Много, — коротко ответил Эйдан. — Лучники готовы?

— Да, командир. Ждут твоего сигнала.

— Ждать до последнего. Подпустим ближе.

Эйдан сжал рукоять меча. Обычная сталь, хорошая закалка, проверенная в стычках с разбойниками. Но сейчас он вдруг остро ощутил, как жалко это оружие против того, что надвигалось на них.

Позади раздались шаги. Лия.

— Ты должна быть в укрытии, — не оборачиваясь, сказал Эйдан.

— Я Хранитель, — ответила она. — Моё место там, где решается судьба искры.

— Здесь нет никакой искры. Здесь только стены, мечи и надежда, что мы продержимся до рассвета.

— Рассвет не поможет, — тихо сказала Лия. — Солнце здесь уже не то, что раньше. Оно не жжёт Погасших. Только огонь настоящий.

— У нас есть факелы, — огрызнулся Эйдан. — Смола. Горящее масло.

— Этого мало.

Он обернулся и посмотрел на неё. В глазах Лии не было страха. Только спокойная, ровная уверенность, от которой Эйдану стало не по себе.

— Ты знаешь, что делать, — сказала она. — Ты всегда знал.

— Я ничего не знаю! — рявкнул он. — Я капитан стражи, понятно? Моё дело — держать меч и отдавать приказы. А не...

— Командир! — заорал дозорный с северной башни. — Они у ворот!

Эйдан рванул к лестнице.

То, что он увидел внизу, заставило кровь застыть в жилах.

Погасшие не штурмовали ворота — они просачивались сквозь них. Серые, полупрозрачные тени текли сквозь щели между бревнами, сквозь замочные скважины, сквозь саму древесину, словно её не существовало.

— Огонь! — закричал Эйдан. — Жгите смолу!

Стражники опомнились первыми. Факелы полетели вниз, масло вспыхнуло, и на миг Эйдану показалось, что пламя остановит их.

Но тени прошли сквозь огонь.

— Они не горят, — прошептал кто-то рядом. — Боги, они не горят...

Первая тень материализовалась прямо перед Эйданом.

Теперь он видел её вблизи — человек, когда-то бывший человеком. Высокий, тощий, с кожей серого пепла и глазами, в которых не было ничего, кроме голода. Вечной, ненасытной жажды живого тепла.

Тень взмахнула рукой — и Эйдан едва успел подставить меч. Удар был такой силы, что клинок выгнулся дугой, а Эйдана отбросило на несколько шагов, приложив спиной о стену караулки.

— Ко мне! — заорал он, поднимаясь. — В строй!

Но строй уже рассыпался. Стражники бились кто как мог, но их мечи проходили сквозь тени, не причиняя вреда. А тени — тени убивали. Одно касание — и человек падал, замертво, с лицом, застывшим в последнем крике.

Эйдан смотрел, как падают его люди. Как Рейн, совсем мальчишка, корчится на земле, схватившись за грудь. Как Дорен, вышедший с посохом вместо меча, отступает к стене, прикрывая собой Лию.

И вдруг внутри него что-то оборвалось.

Страх ушёл. Осталась только злость. Глубокая, древняя, как сам мир.

— НЕТ!

Он не понял, что произошло. Просто вскинул руку — и из ладони вырвался огонь.

Настоящий огонь. Живой, золотистый, слепящий. Он ударил в ближайшую тень, и та закричала. Впервые за эту ночь Эйдан услышал, как кричат Погасшие — не вой ветра, не шорох пепла, а настоящий человеческий крик, полный боли и ужаса.

Тень вспыхнула и рассыпалась прахом.

Эйдан стоял, не веря своим глазам. Ладонь горела, но не обжигала — тепло разливалось по руке, по всему телу, заполняя каждую клетку.

— Ещё! — закричала Лия откуда-то издалека. — Эйдан, ещё!

Он ударил снова. И снова. И снова.

Огонь рвался из него, как вода из прорванной плотины — яростно, неудержимо, очищающе. Тени визжали и сгорали, одна за другой. Те, что успели отступить, заметались по площади, пытаясь укрыться, но огонь доставал их везде.

А потом всё кончилось.

Эйдан упал на колени, тяжело дыша. Руки дрожали, перед глазами плыло, но он видел главное — Погасшие отступали. Те немногие, что уцелели, уползали обратно к воротам, тая в ночи, как утренний туман.

Тишина.

Только треск догорающих факелов и чьи-то стоны.

— Эйдан.

Лия опустилась рядом с ним на колени, взяла его лицо в ладони. Её глаза сияли.

— Ты видел? — прошептал он. — Что это было?

— Твоя сила, — ответила она. — Та самая, что спала в тебе все эти годы. Огонь Огненных. Он реален.

— Я... я не знал. Я никогда...

— Знал, — перебила Лия. — Всегда знал. Просто боялся признаться.

Эйдан посмотрел на свои руки. Обычные руки, в ссадинах и мозолях. Ничего особенного. Но он всё ещё чувствовал тепло, пульсирующее под кожей. Живое. Настоящее.

— Это только начало, — тихо сказала Лия. — Ты даже не представляешь, на что способен.

Где-то вдали, за стенами, снова завыл ветер. Пепел полетел с неба гуще, плотнее, словно сама тьма оплакивала своих падших детей.

Эйдан поднялся, опираясь на её плечо.

— Сколько мы потеряли? — спросил он хрипло.

— Двенадцать, — ответил подошедший Дорен. Голос старика дрожал. — Двенадцать человек. И это только первая атака.

Эйдан обвел взглядом площадь. Тела. Кровь. Пепел, смешанный с грязью. Люди, которые смотрели на него теперь иначе — со страхом. И с надеждой.

— Похоронить павших с честью, — приказал он. — Раненых — к лекарю. Усилить дозоры. И... — он запнулся, но заставил себя договорить: — И позовите старосту. Надо решать, что делать дальше.

Он повернулся и пошёл в крепость, не оглядываясь.

Лия смотрела ему вслед.

— Ты был прав, дед, — прошептала она. — Он действительно тот, кто нам нужен.

— Я надеялся, что ошибаюсь, — вздохнул Дорен. — Слишком тяжёлая ноша для простого парня.

— Он не простой, — Лия покачала головой. — Никогда не был простым. Просто сам этого не знал.

Ветер усиливался. Пепел засыпал следы битвы, и казалось, что ничего и не было.

Но это было. И это только начиналось.

Глава 5. Герой и изгой

Утро после битвы встретило Торвальд пеплом и тишиной.

Эйдан вышел из крепости на рассвете и замер. Вся главная площадь была заполнена людьми. Они стояли молча, глядя на него — и в этом молчании было всё: страх, надежда, благоговение, ужас.

Первым не выдержал староста Боромир — толстый, краснощекий мужчина, который привык решать все проблемы серебром и угрозами, но сейчас выглядел растерянным, как ребёнок.

— Эйдан... — начал он, но голос сорвался.

— Я знаю, — ответил Эйдан устало. — Нужно хоронить павших. И нужно понять, как защищать город дальше.

— Защищать? — вдруг выкрикнул кто-то из толпы. — От чего? От тебя?

Эйдан вгляделся в лицо говорившего. Кузнец Орм, здоровенный мужик, потерявший вчера сына. Глаза его налились кровью, кулаки сжимались.

— Орм, я понимаю твоё горе, но...

— Ты ничего не понимаешь! — заорал кузнец, выступая вперёд. — Мой мальчик погиб! Его убили эти твари! А ты... ты стоял и смотрел! А потом начал жечь всё подряд! Мой сын сгорел? А? Может, это ты его спалил?

Толпа загудела. Кто-то отступил от Эйдана, кто-то, наоборот, шагнул ближе, готовый защищать.

— Орм, твой сын погиб от касания Погасшего, — твёрдо сказал подошедший Дорен. — Я видел своими глазами. Эйдан здесь ни при чём.

— А при чём он тогда вообще? — кузнец ткнул пальцем в сторону Лии, стоявшей чуть поодаль. — Эта пришла — и сразу напали. Она их привела! А он с ней спутался!

— Хватит! — рявкнул Эйдан так, что у стоящих рядом заложило уши.

На миг ему показалось, что из ладони снова вырвется огонь — жар уже поднимался по руке, пульсировал в кончиках пальцев. Он сжал кулак до боли, заставляя пламя погаснуть внутри.

Но люди заметили. Этот короткий всполох в его глазах, это движение — они всё видели.

Толпа отхлынула.

— Чудовище, — прошептал кто-то.

— Спаситель, — возразил другой голос.

Эйдан стоял между ними — герой для одних, чудовище для других. И не знал, кто из них прав.

— Они боятся, — сказала Лия, когда они остались вдвоём в караулке.

— Я заметил, — Эйдан сидел на лавке, растирая виски. Руки всё ещё дрожали после утренней вспышки.

— Это пройдёт. Когда они поймут, что без тебя им не выжить.

— А если не поймут? Если решат, что проще избавиться от меня, чем от Погасших?

Лия помолчала, потом подошла и села рядом.

— Тогда мы уйдём. Ты и я.

— Куда?

— Туда, откуда я пришла. За горы. К Чёрной Башне.

Эйдан посмотрел на неё с горькой усмешкой:

— Ты предлагаешь бежать к врагу?

— Я предлагаю идти туда, где решается судьба этого мира. Здесь, в Торвальде, ты можешь прожить остаток жизни, отбиваясь от Погасших и от собственных людей. А там... там ты можешь всё закончить.

В дверь постучали. Вошёл Дорен, тяжело опираясь на посох.

— Там это... — он кашлянул. — Староста собирает совет. Говорит, надо решать, что с вами делать.

— С нами? — переспросил Эйдан.

— С тобой, с ней, — Дорен махнул рукой. — Полгорода требует, чтобы вас выгнали. Полгорода — чтобы поставили во главе обороны. Боромир мечется между ними, как уж на сковородке.

— А ты что думаешь? — Эйдан посмотрел на старика.

Дорен долго молчал, пожевывая губы. Потом тяжело опустился на скамью напротив.

— Я думаю, мальчик, что боги любят злые шутки. Ты всю жизнь был никем — сирота, капитан стражи в дыре, о которой никто не слышал. А теперь на тебе висит судьба мира. Хочешь ты этого или нет.

— Я не просил об этом.

— Никто не просит, — Дорен покачал головой. — Беда приходит сама. И выбирает тех, кто может с ней справиться. Не тех, кто хочет.

За окном послышался шум — толпа снова собиралась на площади. Голоса звучали всё громче, всё злее.

— Пора, — сказала Лия, вставая. — Пойдём встретим их.

— Вместе?

— Вместе. Ты и я. Как вчера у ворот.

Эйдан поднялся, поправил перевязь с мечом. В груди снова запульсировало тепло — не обжигающее, а ровное, спокойное. Сила ждала своего часа.

— Идём, — сказал он.

Они вышли на площадь вдвоём. Толпа расступилась перед ними, как море перед носом корабля — кто-то в страхе, кто-то в надежде, кто-то с ненавистью.

Староста Боромир стоял на деревянном помосте, бледный и потный. Рядом с ним переминались с ноги на ногу трое городских старейшин — те, кто всегда решал, как жить Торвальду.

— Эйдан, — начал Боромир, когда они приблизились. — Мы тут посовещались и решили...

— Я знаю, что вы решили, — перебил Эйдан. Голос его звучал спокойно, но в нём чувствовалась такая сила, что староста поперхнулся. — Вы хотите решить, оставить меня или выгнать. Боитесь, что я опасен. Боитесь, что без меня не выживете. И не знаете, что делать.

Толпа затихла. Никто никогда не говорил со старостой так.

— Я не собираюсь уговаривать вас, — продолжил Эйдан. — Я не пророк, не спаситель и не чудовище. Я просто человек, в котором проснулась сила, о которой я ничего не знал. И да, эта сила может вас защитить. Но может и сжечь, если вы будете тыкать в меня факелами.

Он обвел взглядом толпу — нашёл Орма, стоявшего с каменным лицом, нашёл женщин, прижимавших к себе детей, нашёл стражников, с которыми вчера делил хлеб и кров.

— Я останусь в Торвальде, — сказал он. — Не потому, что вы меня выбрали. А потому, что здесь мой дом. И потому, что Погасшие не остановятся на одной атаке. Им нужен я. Но если я уйду — они сожгут город, чтобы найти меня. Поэтому я здесь. Поэтому я буду драться. Хотите вы этого или нет.

Тишина.

А потом кто-то в толпе захлопал. Один, второй, третий. Хлопки переросли в аплодисменты, а аплодисменты — в крики одобрения.

— Эйдан! Эйдан! Эйдан! — скандировали одни.

— Убирайся! — кричали другие, но их голоса тонули в общем шуме.

Орм стоял молча, глядя на Эйдана с ненавистью. Потом развернулся и ушёл, не проронив ни слова.

Староста Боромир вытер пот со лба и попытался улыбнуться:

— Что ж... народ решил. Ты остаёшься. Будешь командовать обороной.

— Я уже командую, — ответил Эйдан. — С тех пор как стал капитаном стражи.

Он повернулся и пошёл прочь с площади, уводя Лию за собой.

— Ты был великолепен, — шепнула она, когда они отошли подальше.

— Я просто сказал правду, — ответил Эйдан.

— Иногда это самое великое, что можно сделать.

Они остановились у старого колодца, откуда открывался вид на восточную стену. Там, за горизонтом, всё так же клубилась тьма.

— Они не все с тобой, — тихо сказала Лия. — Орм и его люди будут ждать момента, чтобы ударить в спину.

— Знаю.

— И с каждым днём, когда ты будешь становиться сильнее, они будут бояться всё больше.

— Знаю.

— И однажды тебе придётся выбирать — сжечь их или позволить им сжечь тебя.

Эйдан посмотрел на свои руки. Обычные руки. Руки, которые умели держать меч, обнимать женщин, зажигать огонь.

— Тогда, — сказал он, — я надеюсь, что к тому дню я пойму, кто я на самом деле.

Лия взяла его за руку.

— Ты — Эйдан из Торвальда, — сказала она. — И этого достаточно.

Глава 6. Память крови

Огонь в камине плясал, отбрасывая на стены причудливые тени.

Эйдан сидел у окна в покоях старосты — единственной комнате во всём Торвальде, где ещё оставалось хоть какое-то тепло. За окнами всё так же падал пепел, и казалось, что серая мгла никогда не рассеется.

— Ты должен это увидеть, — Лия вошла без стука, неся в руках небольшой свёрток, завёрнутый в выцветшую ткань.

— Что там? — Эйдан не обернулся.

— То, что мой род хранил тысячу лет. То, ради чего я рисковала жизнью, пробираясь через Перевал Скорби.

Она развернула ткань на столе. Внутри оказалась книга — старая, рассыпающаяся, с обгоревшими краями страниц. Переплёт когда-то был кожаным, но теперь от него остались лишь лохмотья.

— Это дневник, — сказала Лия. — Последнего мага Огненных перед тем, как род прервался.

— Я думал, Огненные — это древний род воинов.

— Глупцы так думают, — Лия усмехнулась. — Воины были просто пешками. Настоящая сила всегда была в магах. В тех, кто умел зажигать Погасшие костры.

Она раскрыла книгу на середине. Страницы были исписаны мелким, витиеватым почерком, но Эйдан не понимал ни слова.

— Я не читаю на этом языке.

— Я переведу, — Лия провела пальцем по строкам. — Слушай.

«Третий год после того, как погасло солнце. Мы уходим всё дальше на восток, спасаясь от гнева простых людей. Они не понимают, что мы не виноваты. Что мы пытались остановить его. Что мы отдали всё, чтобы спасти мир, а в благодарность получили проклятия и камни в спину».

Эйдан слушал, и чем дальше читала Лия, тем холоднее становилось у него внутри.

«Меня зовут Велар. Я последний из магов Огненных. Мои братья и сёстры мертвы — одни пали в битве с Первым Погасшим, другие сгорели в собственном огне, пытаясь погасить костры, которые сами же и зажгли. Я остался один. И я пишу это, чтобы хоть кто-то узнал правду».

Лия подняла глаза на Эйдана:

— Дальше самое важное.

«Первый Погасший не был злым. Он был лучшим из нас. Сильнейшим. Именно его избрали, чтобы зажечь Великий Костёр, который должен был дать миру новую эру. Но когда костёр зажгли, оказалось, что огонь требует платы. Самой дорогой платы — жизни того, кто его зажёг. Он не захотел умирать. И тогда маги, которые стояли за его спиной, убили всех, кого он любил, чтобы заставить его принять жертву».

— Подожди, — Эйдан встал, подошёл ближе. — Что значит «убили всех, кого он любил»?

— То и значит, — Лия вздохнула. — Они убили его жену, его детей, его родителей. Сожгли их живьём на том самом костре, который он зажёг. Думали, что после такого он сам захочет умереть.

— Но он не захотел.

— Он сошёл с ума. От боли, от предательства, от осознания, что те, кому он верил, оказались чудовищами. И в этом безумии он погасил солнце. Не потому что хотел уничтожить мир. А потому что хотел, чтобы никто больше не видел света, который отняли у него.

В комнате повисла тишина. Эйдан смотрел на свои руки — обычные руки, в которых теперь пульсировал огонь.

— И я... я происхожу от этих магов?

— Нет, — твёрдо сказала Лия. — Ты происходишь от тех, кто пытался его остановить. От рода Велара, который увёл выживших подальше от столицы и спрятал в горах. Ты не потомок палачей. Ты потомок тех, кто пытался искупить их вину.

Она перевернула несколько страниц.

«Я чувствую, что скоро умру. Огонь внутри меня угасает — я отдал слишком много, пытаясь сохранить хоть искру надежды. Но перед смертью я должен записать главное: тот, кто родится через много лет, в ком проснётся наша сила, должен знать правду. Мы не боги и не чудовища. Мы просто люди, которых судьба наделила даром, слишком тяжёлым для простых смертных. И если ты читаешь это — значит, ты последний. Значит, тебе предстоит сделать выбор, который не смог сделать никто из нас».

— Какой выбор? — хрипло спросил Эйдан.

Лия перевернула последнюю страницу и прочитала вслух:

«Ты можешь зажечь Погасший костёр заново. Огонь Огненных способен на это. Но когда ты зажжёшь его, ты должен будешь решить: отдашь ли ты свою жизнь, как требовали древние законы, или найдёшь иной путь. Я не знаю, есть ли иной путь. Я только верю, что тот, кто родится через тысячу лет, будет мудрее нас».

Эйдан долго молчал. Потом подошёл к окну, упёрся ладонями в подоконник.

— Тысячу лет, — сказал он тихо. — Тысячу лет они ждали, что кто-то решит их проклятую загадку.

— Теперь ты понимаешь, почему Погасшие идут за тобой? — Лия подошла сзади. — Первый Погасший знает, что ты можешь зажечь костёр. Если ты это сделаешь и умрёшь — он освободится от своего проклятия. Если ты сделаешь это и выживешь — он проиграет. Ему нужно, чтобы либо ты умер, либо костёр никогда не зажёгся.

— А если я вообще не буду его зажигать?

— Тогда тьма будет расти. С каждым днём. С каждым годом. Пока не поглотит всё. Пока не станет так темно, что даже память о свете исчезнет.

Эйдан обернулся и посмотрел на неё в упор:

— А ты? Ты кто в этой истории?

Лия выдержала его взгляд:

— Я Хранитель. Мой род тысячу лет охранял эту книгу, охранял знание, охранял тайну. Мы не Огненные, у нас нет твоей силы. Но у нас есть память. И есть долг — дождаться тебя и проводить туда, куда ты должен идти.

— Проводить? — Эйдан нахмурился. — Ты хочешь сказать...

— Чёрная Башня, — кивнула Лия. — Там спит Первый Погасший. Там горит последний Погасший костёр — не зажжённый, а тлеющий, готовый вспыхнуть в любой момент. Там решится всё.

— И ты пойдёшь со мной?

— Я пойду с тобой. До конца.

Эйдан смотрел на неё и видел в её глазах то, чего не замечал раньше — не просто долг, не просто верность. Что-то большее.

— Ты боишься? — спросил он.

— Безумно, — ответила Лия. — Но страх — это не то, что останавливает. Страх — это то, что напоминает, что ты живой.

За окном ветер вдруг стих. Пепел перестал падать. На миг установилась такая тишина, какой не было уже много дней.

— Что это? — насторожился Эйдан.

— Они близко, — Лия побледнела. — Не просто Погасшие. Он сам. Первый Погасший приближается.

— Откуда ты знаешь?

— Воздух. Он перестал дышать. Когда приходит истинная тьма, даже ветер замирает.

Эйдан рванул к двери, но на пороге остановился, обернулся:

— Лия. Если со мной что-то случится... книга. Она должна выжить.

— С тобой ничего не случится, — твёрдо сказала она. — Я не позволю.

— Ты не сможешь остановить тьму.

— Я смогу быть рядом. Иногда этого достаточно.

Он хотел ответить, но снизу донеслись крики — тревожные, полные ужаса.

— Бежим, — сказал Эйдан.

И они побежали. Вдвоём. Навстречу тьме, которая уже подступала к стенам Торвальда.

Глава 7. Дыхание бездны

Когда Эйдан выбежал на стену, он понял, что мир изменился навсегда.

Небо больше не было серым. Оно стало чёрным — абсолютно, беспросветно чёрным, словно кто-то закрасил само солнце густой смолой. В этой черноте не было ни звёзд, ни просветов — только тьма, живая и пульсирующая.

— Боги милостивые, — прошептал стоящий рядом Рейн. Молодой стражник трясся, но меча не выпускал.

— Не боги, — ответил подошедший Дорен. — Кое-кто похуже.

Тьма надвигалась на Торвальд не спеша, с утробным, тягучим гулом, от которого закладывало уши. В этой тьме угадывались очертания — чудовищные, неестественные, меняющиеся каждое мгновение.

— Где Лия? — спросил Эйдан, не оборачиваясь.

— Здесь, — она появилась справа, запыхавшаяся, с книгой в руках. — Я должна быть рядом.

— Уходи. Это не твой бой.

— Это мой бой, — твёрдо сказала она. — С тех пор как я нашла тебя.

Тьма остановилась в полусотне шагов от стен. Гул прекратился. Наступила тишина — такая полная, что слышно было, как стучат сердца защитников Торвальда.

А потом из тьмы вышел ОН.

Первый Погасший не был похож на тех теней, что нападали на город в прошлый раз. Он был почти человеком — высокий, статный, в длинном чёрном плаще, с лицом, хранившим следы былой красоты. Только глаза... глаза были бездонными. В них не было ни злобы, ни ненависти, ни даже интереса. Только бесконечная, вселенская усталость.

— Эйдан из Торвальда, — произнёс он, и голос его прозвучал прямо в голове у каждого защитника города. — Выходи. Остальным не обязательно умирать сегодня.

— Не слушай его! — крикнула Лия. — Это ловушка!

— Тише, девочка, — Первый Погасший повернул голову в её сторону, и Лия вдруг замолчала, словно у неё перехватило горло. — Я не причиню ему вреда. Пока не причиню. Я просто хочу поговорить.

— О чём нам говорить? — крикнул Эйдан, сжимая меч.

— О выборе, — ответил Первый Погасший. — О том, что ждёт тебя. О том, что ждало меня тысячу лет назад. Спускайся. Или я возьму твой город. Выбор за тобой.

Эйдан оглянулся. На стене стояли те, кто верил в него — Дорен, Рейн, десяток стражников. Те, кто ненавидел — Орм и его люди. И те, кто просто боялся — все остальные.

— Если я не спущусь, он убьёт всех, — тихо сказал Эйдан.

— Если ты спустишься, он убьёт тебя, — ответила Лия.

— Может быть. А может быть, нет.

Он перемахнул через парапет и спрыгнул вниз, приземлившись на внешнюю сторону стены. За спиной ахнули — такого никто не ожидал.

— Храбро, — одобрительно кивнул Первый Погасший. — Глупо, но храбро.

— Чего ты хочешь? — Эйдан подошёл ближе, останавливаясь в десяти шагах от чёрной фигуры.

— Я? — Первый Погасший усмехнулся. — Я хочу умереть. Тысячу лет я хочу только этого. Но проклятие не отпускает. Я не могу умереть, пока не погаснет последний костёр. А он не погаснет, пока кто-то из Огненных не зажжёт его заново.

— Так зажги сам.

— Не могу. Я проклят. Огонь Огненных не слушается меня — я его убил, когда погасил солнце. Теперь только живой Огненный может зажечь костёр. Только тот, в ком течёт кровь Велара. Только ты.

Эйдан молчал, переваривая услышанное.

— Ты хочешь, чтобы я зажёг костёр и умер? — спросил он наконец.

— Я хочу, чтобы ты зажёг костёр, — поправил Первый Погасший. — А умрёшь ты или нет — это уже твоя забота. Если верить древним пророчествам, у тебя есть шанс выжить. Ничтожный, почти невозможный, но есть.

— Почему я должен тебе верить?

— А почему ты должен верить ей? — Первый Погасший кивнул на стену, где стояла Лия. — Ты знаешь её несколько дней. Она пришла из ниоткуда, принесла пророчество, которое сулит тебе смерть. А я хотя бы честен — я говорю, что хочу умереть. Чего хочет она?

Эйдан обернулся. Лия смотрела на него со стены, и в её глазах была такая мольба, что у него защемило сердце.

— Не слушай его, — одними губами прошептала она.

— Она хочет, чтобы ты спас мир, — продолжал Первый Погасший. — Это благородно. Это правильно. Это то, ради чего стоит умереть. Но спроси себя — имеет ли она право решать за тебя? Имеет ли кто-то право решать, что ты должен сгореть ради других?

— Ты пытаешься меня переубедить.

— Я пытаюсь показать тебе правду. Ты можешь уйти. Прямо сейчас. Увести её, уйти в горы, спрятаться. Я не буду вас преследовать. Мне не нужна твоя смерть — мне нужно, чтобы костёр зажёгся. Если ты спрячешься, я подожду ещё сто лет. Или тысячу. У меня есть время.

— А город? Люди?

— Люди умрут, — равнодушно пожал плечами Первый Погасший. — Они всегда умирают. Тысячу лет назад умерли миллионы. Ещё тысячу — умрут миллионы. Какая разница?

Эйдан смотрел на него и вдруг понял то, чего не понимал раньше. Перед ним стояло не чудовище. Перед ним стояло существо, которое так долго жило во тьме, что забыло, что такое свет. Которое так долго видело смерть, что перестало ценить жизнь. Которое так долго было одно, что разучилось любить.

— Ты не хочешь умереть, — тихо сказал Эйдан. — Ты хочешь, чтобы кто-то разделил с тобой эту тьму.

Первый Погасший вздрогнул. Впервые за весь разговор в его пустых глазах мелькнуло что-то похожее на эмоцию.

— Что ты сказал?

— Ты не хочешь умереть, — повторил Эйдан. — Ты хочешь, чтобы кто-то понял тебя. Чтобы кто-то разделил с тобой эту боль. Тысячу лет одиночества — это слишком даже для бессмертного.

— Замолчи, — голос Первого Погасшего дрогнул.

— Ты звал меня не для того, чтобы я зажёг костёр. Ты звал меня, потому что я — последний, кто может тебя услышать. Потому что во мне течёт та же кровь. Потому что я — твоё отражение.

— ЗАМОЛЧИ!

Тьма вокруг Первого Погасшего взорвалась, ударив во все стороны чёрными щупальцами. Одно из них хлестнуло Эйдана, отбрасывая его к стене. Удар был такой силы, что камень треснул.

— Эйдан! — закричала Лия.

Он поднялся, сплёвывая кровь. В груди горело — амулет пульсировал так сильно, что, наверное, было видно сквозь одежду.

— Ты прав, — прохрипел он, поднимаясь. — Я — твоё отражение. Но я не ты. Потому что у меня есть ради кого жить. У меня есть ради кого умереть. А у тебя — только тьма. И пока ты не поймёшь, что свет стоит того, чтобы за него бороться — ты никогда не освободишься.

Первый Погасший смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. А потом... улыбнулся.

— Ты интересный, — сказал он. — Очень интересный. Пожалуй, я подожду. Не сто лет — а столько, сколько нужно. Посмотрим, сможешь ли ты доказать свои слова.

Тьма начала отступать, втягиваясь обратно в фигуру Первого Погасшего.

— Я вернусь, — сказал он на прощание. — Когда ты будешь готов. И тогда мы поговорим ещё раз. А пока... наслаждайся своим светом. Он недолгий.

Чёрная фигура растаяла в воздухе. Тьма над городом рассеялась, и впервые за много дней на Торвальд упал слабый, бледный, но всё-таки солнечный свет.

Эйдан стоял у стены, тяжело дыша, и смотрел, как уходит враг.

— Ты живой, — Лия подбежала, обняла его, прижалась всем телом. — Боги, ты живой.

— Живой, — эхом отозвался Эйдан. — Пока живой.

На стене ликовали. Люди обнимались, плакали, смеялись. Враг отступил — пусть не навсегда, но сегодня они победили.

— Что он тебе сказал? — спросила Лия тихо, когда они отошли в сторону.

— Правду, — ответил Эйдан. — Часть правды. Но не всю.

— И что ты будешь делать?

Эйдан посмотрел на восток, туда, где за горизонтом ждала Чёрная Башня. Потом на запад, где за горами лежали земли, не знавшие пепла. Потом на Лию, в чьих глазах горел тот самый свет, ради которого стоило жить.

— Идти вперёд, — сказал он. — Как всегда.

Глава 8. Сбор

Три дня Торвальд праздновал победу.

Три дня люди пили, ели, обнимались и благодарили богов за то, что тьма отступила. Три дня они носили Эйдана на руках, кричали его имя и клялись в вечной верности.

А на четвёртый день пришло утро, когда нужно было принимать решение.

— Ты уверен? — спросила Лия, глядя, как Эйдан укладывает в мешок свои нехитрые пожитки.

— Нет, — ответил он, не оборачиваясь. — Но выбора нет.

— Выбор есть всегда. Ты можешь остаться. Люди тебя любят. Ты станешь старостой, или князем, или кем захочешь. Торвальд будет расти, люди будут рожать детей, и через сто лет никто не вспомнит, что такое пепел и Погасшие.

— А через двести лет Первый Погасший вернётся, — Эйдан наконец обернулся. — И сожжёт всё. Потому что без меня они не смогут защититься. Потому что я — единственный, кто может зажечь костёр.

— Или умереть, пытаясь.

— Или умереть, — согласился он. — Но если я умру, пытаясь, у них будет надежда. А если я останусь и ничего не сделаю, надежды не будет ни у кого.

Лия подошла ближе, взяла его за руку:

— Тогда я с тобой.

— Нет.

— Что значит «нет»?

— Ты останешься здесь, — твёрдо сказал Эйдан. — Если я не вернусь, кто-то должен будет рассказать правду. Кто-то должен сохранить книгу. Кто-то должен передать дальше то, что ты знаешь.

— Я не согласна.

— Я не спрашиваю.

Они смотрели друг на друга, и в глазах Лии горел такой огонь, что Эйдану стало не по себе. Но он выдержал этот взгляд.

— Ты нужна здесь, — мягче добавил он. — Торвальду нужен кто-то, кто понимает, что происходит. Дорен стар, он не справится один. А без тебя город снова начнёт ссориться и делить власть.

— А если ты погибнешь? Если я никогда не узнаю?

— Тогда ты будешь жить дальше. И хранить память. Это не меньше, чем идти в бой.

Лия отвернулась, чтобы он не видел её лица. Но Эйдан заметил, как дрогнули её плечи.

— Когда уходишь? — спросила она глухо.

— Завтра на рассвете. Чем раньше, тем лучше.

— Кто пойдёт с тобой?

— Я уже спросил. Из стражников согласились пятеро. Рейн, два его друга, старый Торвальд, который ещё помнит прошлые войны, и... Орм.

Лия резко обернулась:

— Орм? Тот, который хотел тебя убить?

— Тот самый.

— Ты сошёл с ума! Он же ненавидит тебя!

— Он ненавидит Погасших сильнее, — спокойно ответил Эйдан. — Они убили его сына. Он хочет мстить. И ради мести готов идти за кем угодно, хоть за самим демоном.

— Он предаст тебя при первой возможности.

— Может быть. А может быть, нет. Знаешь, что он сказал, когда я спросил его? Он сказал: «Я пойду с тобой, потому что мой мальчик не встанет из могилы, сколько ни сиди дома. А эти твари должны заплатить». Я понимаю его, Лия. У него нет ничего, кроме ненависти. И если я смогу направить эту ненависть в нужное русло — может быть, он найдёт покой.

— Или погибнет.

— Или погибнет, — кивнул Эйдан. — Но это его выбор. Я не имею права его лишать.

Вечером в старой кузнице собрались те, кто завтра уходил на восток.

Их было семеро: Эйдан, пятеро стражников и Орм. Восьмой, девятый и десятый — Дорен, Лия и староста Боромир — пришли проводить.

— Я принёс, что смог, — Боромир выложил на стол три мешка с провизией и небольшой кошель с серебром. — Дорога дальняя, сами понимаете.

— Спасибо, — Эйдан кивнул. — Это пригодится.

Дорен подошёл ближе, положил руку ему на плечо:

— Я горжусь тобой, мальчик. Ты вырос. Ты стал тем, кем должен был стать.

— Я стал тем, кем сделали меня обстоятельства, — поправил Эйдан.

— Нет, — старик покачал головой. — Обстоятельства ломают слабых. Сильные сами выбирают, кем быть. Ты выбрал.

Они обнялись — крепко, по-мужски, без лишних слов.

Рейн прощался с матерью — та плакала, но не пыталась удержать. Гордилась. Боялась. Молилась.

Орм стоял в стороне, ни с кем не разговаривая, и смотрел на восток, туда, где за горизонтом ждала смерть его сына.

А Лия и Эйдан отошли в тень старого амбара, чтобы никто не видел.

— На, возьми, — Лия протянула ему небольшой свёрток.

— Что это?

— Копия книги. Я переписывала три дня и три ночи, почти не спала. Оригинал останется здесь, в Торвальде. А это — с тобой. Если что-то случится... ты будешь знать.

Эйдан взял свёрток, спрятал за пазуху.

— Спасибо, — сказал он просто.

— Ты должен вернуться, — Лия смотрела ему прямо в глаза. — Слышишь? Ты должен.

— Я постараюсь.

— Не «постараюсь». Ты должен. Потому что я... — она запнулась, подбирая слова.

— Я знаю, — тихо ответил Эйдан. — Я тоже.

Они стояли в темноте, разделённые всего несколькими дюймами воздуха, и оба боялись сделать шаг. Потому что шаг этот значил бы слишком много. Потому что утром он уходит. Потому что она остаётся. Потому что неизвестно, увидятся ли они снова.

— Иди, — прошептала Лия. — Иди и возвращайся.

— Обещаю, — ответил Эйдан.

Он развернулся и ушёл в темноту, не оглядываясь. Потому что если бы он оглянулся, то, наверное, не ушёл бы никогда.

А Лия стояла и смотрела ему вслед, и ветер трепал её волосы, и пепел снова начинал падать с неба.

Утро. Рассвет. Ворота.

Они вышли из Торвальда, когда солнце только показалось из-за горизонта — бледное, больное, но всё-таки живое.

Город провожал их молчанием. Люди высыпали на стены, на крыши, на площадь — и просто смотрели. Кто-то плакал. Кто-то крестился. Кто-то сжимал кулаки и желал удачи.

— Смотрите, — Рейн показал на восток.

Там, за Пепельными горами, небо было чёрным. Абсолютно, беспросветно чёрным, словно сама ночь решила не уходить никогда.

— Красиво, — хмыкнул Орм.

— Это не красиво, — возразил старый Торвальд. — Это смерть.

— Какая разница? — Орм поправил меч на поясе. — Красивая смерть или некрасивая — всё равно смерть.

— Мы идём не умирать, — твёрдо сказал Эйдан. — Мы идём, чтобы закончить это. Чтобы наши дети не знали, что такое пепел. Чтобы Торвальд стал не последним городом перед тьмой, а первым городом после неё.

Он обернулся и посмотрел на стены, на людей, на Лию, стоявшую отдельно от всех, — маленькую, хрупкую, но такую сильную.

— Вперёд, — скомандовал Эйдан. — На восток.

И они пошли.

Семеро против тьмы. Семеро против тысячелетнего проклятия. Семеро, у которых не было ничего, кроме веры, надежды и друг друга.

Глава 9. Тропа мёртвых

Пепельные горы встретили их молчанием.

Не тем молчанием, которое бывает в лесу или в поле, — там всегда есть жизнь: птица крикнет, ветка хрустнет, зверь пробежит. Здесь не было ничего. Ни звука, ни движения, ни дыхания. Только камни, пепел и бесконечное серое небо.

— Здесь даже ветер не дует, — сказал Рейн, озираясь по сторонам. Молодой стражник старался держаться бодро, но голос его предательски дрожал.

— Ветер здесь дует, — поправил старый Торвальд. — Только он несёт не холод, а смерть. Я слышал от бывалых людей, что на Перевале Скорби ветер может сдуть душу прямо из тела, если зазеваешься.

— Хватит пугать мальчишку, — буркнул Орм, шагавший впереди всех. — Нам и без твоих сказок тошно.

— Это не сказки, — обиделся старик. — Я правду говорю.

— Тише, — Эйдан поднял руку, останавливая отряд. — Смотрите.

Впереди, метрах в ста от них, начинался подъём. Тропа, если это можно было назвать тропой, вилась между огромными валунами, уходя вверх, к самому небу. Но не это заставило Эйдана насторожиться.

На камнях, прямо посреди тропы, сидел человек.

— Здесь кто-то есть, — прошептал Рейн, хватаясь за меч.

— Погоди, — остановил его Эйдан. — Присмотримся.

Человек не двигался. Он сидел, прислонившись спиной к большому камню, и смотрел прямо перед собой невидящими глазами. Одежда его истлела, кожа обтягивала череп, но тело не разлагалось — просто застыло, как камень.

— Мёртвый, — выдохнул один из стражников.

— Давно, — подтвердил старый Торвальд. — Очень давно. Видите, как высох? Это ветер Перевала. Он высасывает всё живое.

— Что будем делать? — спросил Орм. — Обойдём?

— Нельзя, — покачал головой Эйдан. — Тропа одна. Придётся идти мимо.

Они двинулись вперёд, стараясь ступать как можно тише. Когда поравнялись с мёртвым, Рейн не выдержал, заглянул ему в лицо — и отшатнулся.

— Это... это женщина, — прошептал он. — Молодая совсем.

— Здесь все были молодыми, когда шли, — философски заметил старый Торвальд. — Перевал Скорби никого не щадит.

Эйдан остановился, пригляделся внимательнее. В руках у женщины был зажат какой-то предмет — маленький, истлевший, но всё ещё узнаваемый. Детская игрушка. Деревянная лошадка.

— У неё был ребёнок, — тихо сказал он.

— Где он? — спросил кто-то.

Никто не ответил. Ответ был слишком страшным.

Они пошли дальше, оставив мёртвую позади. Но молчание, которое теперь воцарилось в отряде, было тяжелее любого разговора.

К вечеру они поднялись достаточно высоко, чтобы увидеть, что осталось от мира за спиной.

Торвальд отсюда казался крошечным пятнышком на серой равнине. За ним, насколько хватало глаз, тянулись земли, которые когда-то были цветущими, а теперь лежали мёртвыми под слоем пепла.

— Никогда не думал, что наш город такой маленький, — задумчиво сказал Рейн.

— Город не в размере дело, — ответил Эйдан. — Дело в людях.

— А если мы не вернёмся? — вдруг спросил один из стражников, молодой парень по имени Люк. — Если мы все тут поляжем — что тогда?

— Тогда кто-то другой пойдёт, — спокойно ответил Эйдан. — Всегда кто-то идёт. Так устроен мир.

— А если никто не пойдёт?

— Значит, мы были последними, — вмешался Орм. — И значит, наши дети будут проклинать нас за то, что мы струсили. Я своего уже не дождусь, так хоть за него отомщу.

Он отвернулся и уставился в темноту, давая понять, что разговор окончен.

— Нужно искать место для ночлега, — сказал старый Торвальд. — Здесь, на открытом месте, оставаться нельзя. Ветер Перевала не шутит.

— Там, — Эйдан указал на скалу чуть выше по тропе. — Вроде пещера видна.

Пещера оказалась неглубокой, но достаточно просторной, чтобы разместить семерых. Кто-то уже ночевал здесь до них — на стенах виднелись следы копоти, а в углу лежала куча старого хвороста.

— Огонь разводить можно? — спросил Рейн.

— Нужно, — ответил старый Торвальд. — Здесь, в горах, ночью холод смерти. Без огня замёрзнем.

Рейн посмотрел на Эйдана. Тот кивнул, и Рейн принялся разжигать костёр — долго, неумело, чиркая кресалом по кремню.

— Дай сюда, — не выдержал Орм, отобрал у него кресало и с третьего удара высек искру.

Костёр вспыхнул, осветив пещеру тёплым живым светом. Тени заплясали на стенах, и сразу стало не так страшно.

— Есть хотим? — спросил Люк, доставая из мешка сухари и вяленое мясо.

— Ешьте, — разрешил Эйдан. — Завтра будет тяжёлый день.

— А что завтра? — Рейн с надеждой посмотрел на него.

— Завтра мы войдём в самое сердце Перевала. Там, где ветер дует сильнее всего. Там, где погибло больше всего людей.

— Откуда ты знаешь? — прищурился Орм.

— Лия рассказывала. И в книге написано, — Эйдан похлопал себя по груди, где под рубашкой лежал драгоценный свёрток. — Перевал Скорби — это не просто горы. Это место, где граница между мирами тоньше всего. Где мёртвые могут говорить с живыми. Где прошлое может стать настоящим.

— Красиво говоришь, — усмехнулся Орм. — Как по писаному.

— Так и есть, — серьёзно ответил Эйдан.

Ночью Эйдану приснился сон.

Он стоял на тропе, той самой, по которой шёл днём. Но вокруг было светло — не по-дневному, а каким-то странным, призрачным светом, который шёл ниоткуда и ото всюду сразу.

— Ты пришёл, — раздался голос за спиной.

Эйдан обернулся. Перед ним стояла та самая женщина, которую они видели днём. Теперь она не была мёртвой — живая, молодая, красивая, с длинными светлыми волосами. В руках она держала ту самую деревянную лошадку.

— Ты... кто? — спросил Эйдан.

— Меня звали Мира, — ответила женщина. — Я шла этим путём много лет назад. Хотела спасти своего ребёнка. Думала, что за горами есть земля, где нет пепла. Где можно жить.

— Ты не дошла.

— Нет. Ветер Перевала забрал меня. Но ребёнка я спасла. Спрятала в расщелине, укутала всем, что было. Его нашли через три дня — живого, здорового. Он вырос. У него родились дети. А у тех — свои. И теперь по всему миру живут люди, в которых течёт моя кровь.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Чтобы ты знал, — улыбнулась Мира. — Смерть — это не конец. Это только часть пути. Ты идёшь туда, где многие погибли. Но если ты дойдёшь — спасёшь не только себя. Спасёшь всех, кто придёт после.

Она протянула ему деревянную лошадку. Эйдан машинально взял — игрушка была тёплой, живой.

— Возьми. Пригодится.

— Что это?

— Увидишь. Когда придёт время.

Сон начал таять. Мира становилась всё прозрачнее, растворялась в свете.

— Помни, — услышал он напоследок. — Тьма — это не враг. Враг — это отчаяние. Пока ты веришь — ты жив.

Эйдан проснулся.

В пещере горел костёр, товарищи спали, укрывшись плащами. В руке у него было что-то тёплое. Он разжал пальцы.

Деревянная лошадка.

— Боги, — прошептал Эйдан.

— Что случилось? — тут же проснулся старый Торвальд, словно и не спал вовсе.

— Ничего, — Эйдан спрятал игрушку за пазуху. — Спи. Завтра трудный день.

Старик посмотрел на него долгим взглядом, но ничего не сказал. Только кивнул и снова закрыл глаза.

А Эйдан долго ещё сидел у костра, глядя на огонь и думая о том, что Лия говорила правду. Перевал Скорби действительно был местом, где мёртвые говорят с живыми.

Утро. Рассвет.

Они вышли, когда первые лучи бледного солнца коснулись вершин. Впереди их ждало самое сердце Перевала — узкий проход между двумя скалами, который в книге Лии назывался Вратами Скорби.

— Готовы? — спросил Эйдан, оглядывая отряд.

— Готовы, — ответили они — кто-то уверенно, кто-то дрожащим голосом.

— Тогда вперёд.

Они вошли во Врата.

И мир вокруг изменился.

Глава 10. Врата

Переход оказался мгновенным и незаметным.

Ещё секунду назад они шли по каменистой тропе между двумя скалами — и вдруг оказались в совершенно другом месте. Вокруг расстилался луг, зелёный, цветущий, залитый тёплым солнечным светом. Где-то вдалеке журчал ручей, пели птицы, и пахло мёдом и свежескошенной травой.

— Что за... — Рейн замер, озираясь по сторонам. — Где мы?

— Это иллюзия, — твёрдо сказал Эйдан, хотя сердце его бешено колотилось. — Не верьте глазам. Это Врата Скорби испытывают нас.

— Красивое испытание, — хмыкнул Орм, но в голосе его слышалась тревога. — Я такое и в раю не отказался бы увидеть.

— Оглянитесь, — подал голос старый Торвальд. — Никого не потеряли?

Они обернулись. Их было шестеро. Люк, молодой стражник, исчез.

— Где он? — Рейн заметался. — Люк! Люк, ау!

— Не кричи, — осадил его Эйдан. — Он где-то здесь. Врата разделили нас. Каждому своё испытание.

— Откуда ты знаешь?

— Чувствую, — Эйдан прижал руку к груди, туда, где под рубашкой пульсировал амулет. — Искра ведёт.

Люк открыл глаза и понял, что лежит на траве.

Настоящей, зелёной, мягкой траве — такой, какой он не видел с самого детства. Надо ним синело чистое небо, светило яркое солнце, и где-то совсем рядом звонко смеялась девушка.

Он сел и обомлел.

Рядом, на расстеленном платке, сидела она. Кассия. Девушка, которую он любил больше жизни, которую потерял три года назад во время эпидемии лихорадки. Живая, здоровая, румяная, с ямочками на щеках.

— Люк, — позвала она. — Ты чего застыл? Иди сюда, пирожки стынут.

— Кассия... — голос его дрогнул. — Ты... ты жива?

— Глупенький, — засмеялась она. — Конечно, жива. Просыпайся, соня. Мы на пикник пришли, помнишь?

Люк медленно поднялся, сделал шаг к ней. Потом ещё один. Протянул руку — и коснулся её щеки. Тёплая. Живая.

— Я думал, ты умерла, — прошептал он.

— Я здесь, — Кассия взяла его за руку, прижалась щекой к ладони. — Я всегда здесь. Останься со мной.

— Остаться? — Люк оглянулся. Вокруг был рай. Настоящий рай. Трава, солнце, смех, любимая.

— Да. Навсегда. Нам не нужно никуда идти. Никаких Погасших, никакой тьмы, никакой смерти. Только ты и я.

Люк закрыл глаза. Где-то глубоко внутри, в самом уголке сознания, билась мысль: это неправильно. Это не может быть правдой. Но как же хорошо было здесь, как спокойно...

— Ты же хочешь этого, — голос Кассии звучал ласково, как колыбельная. — Ты так устал. Ты так долго шёл. Отдохни. Останься.

— Я... я не могу, — выдохнул Люк. — Там... там наши. Там Эйдан. Они ждут меня.

— Они справятся без тебя. Ты им не нужен. Ты всегда был лишним. А я — я ждала тебя всё это время.

Люк открыл глаза и посмотрел на неё. На миг ему показалось, что в глубине её зрачков мелькнуло что-то чёрное. Но тут же исчезло.

— Ты не Кассия, — тихо сказал он.

— Что?

— Ты не она. Кассия никогда бы не сказала, что я лишний. Она всегда верила в меня. Всегда.

Лицо девушки исказилось. На миг оно стало чужим, страшным, пустым — а потом растаяло, как дым.

Люк стоял один на мёртвой, каменистой тропе. Вокруг выли ветры Перевала, и серый пепел летел прямо в лицо.

— Я прошёл, — выдохнул он. — Я прошёл.

Рейн метался по кругу.

Вокруг него были стены — стены его родного дома, того самого, в котором он вырос. Вот печка, вот лавка, вот кровать матери. А на кровати лежала она — мать, которую он оставил в Торвальде, уходя с Эйданом.

— Сынок, — прошептала она. — Сынок, помоги. Мне плохо.

— Мама? — Рейн бросился к ней, но на полпути остановился.

Что-то было не так. Мать выглядела старой, очень старой, хотя уходил он всего несколько дней назад. И комната... комната была не такой, как надо. Мебель стояла не на своих местах, окна были заколочены, и пахло здесь не домом, а сыростью и тленом.

— Ты не мама, — сказал он твёрдо.

— Глупый мальчик, — фигура на кровати засмеялась — жутко, надрывно. — Твоя мать уже умерла. Ты не успел. Ты всегда не успеваешь.

— Врёшь!

— Правда? — фигура приподнялась, и Рейн увидел её лицо — мёртвое, разлагающееся, с пустыми глазницами. — Смотри!

Вокруг поплыли картины: Торвальд, охваченный огнём; мать, лежащая на земле; люди, кричащие от боли; Погасшие, пляшущие среди развалин.

— Это ложь! — закричал Рейн. — Этого не было! Не будет!

— Будет, — прошипела тварь. — Если ты не вернёшься. Если ты не спасёшь их. Только ты можешь. Не Эйдан — ты.

Рейн замер. В голове смешалось всё — страх, надежда, чувство вины, желание бежать обратно.

А потом он вспомнил слова Эйдана: «Врата покажут тебе твой самый большой страх. Не верь ему».

— Нет, — сказал он твёрдо. — Я иду с Эйданом. Маму защитят другие. А здесь — моё место.

Тварь закричала — и рассыпалась прахом.

Рейн стоял один на тропе, тяжело дыша, и слёзы текли по его лицу. Но он выстоял.

Орм не видел никаких иллюзий.

Он просто шёл по тропе, сжимая в руке меч, и ждал, когда появится враг, которого можно убить. Вместо врага перед ним возник МАЛЬЧИК.

Его сын. Трёхлетний, смешной, с оттопыренными ушами и вечно разбитыми коленками. Тот, кого убили Погасшие в первую атаку.

— Папа, — позвал мальчик. — Папа, зачем ты ушёл? Ты обещал меня защищать.

— Я... — у Орма перехватило горло. — Я не успел. Я был на стене, я...

— Ты был там, где твой долг. А я был здесь, где я. И меня убили.

— Прости, — прошептал Орм, и впервые за много лет из его глаз потекли слёзы. — Прости меня, сынок.

— Я не хочу прощать, — мальчик покачал головой. — Я хочу, чтобы ты остался со мной. Здесь, навсегда. Чтобы ты никогда больше меня не бросал.

— Я... я не могу, — голос Орма дрожал, разрывался. — Я должен идти дальше. Должен отомстить за тебя.

— Месть не вернёт меня, папа.

— Знаю, — кивнул Орм. — Но это всё, что у меня осталось.

Мальчик посмотрел на него долгим, печальным взглядом. Потом улыбнулся — той самой улыбкой, которую Орм помнил каждый день.

— Тогда иди, папа. И не возвращайся, пока не сделаешь это.

Он растаял.

Орм стоял на тропе, вытирая слёзы грязным рукавом, и впервые за долгое время чувствовал, что его сердце немного отпустило.

Эйдан шёл в темноте.

Вокруг него не было ничего — ни света, ни звука, ни ориентиров. Только тьма, густая и вязкая, как смола.

— Ты думал, что пройдёшь легко? — раздался голос. Голос, который он знал. Голос матери.

— Мама?

— Я не твоя мать, — ответил голос. — Но я мог бы ею стать. Я мог бы стать кем угодно. Я — это ты. Твой страх. Твоё сомнение. Твоя тьма.

— Покажись.

— Зачем? Я и так перед тобой. Я в тебе. С тех пор как ты родился. С тех пор как в тебе зажглась искра. Тьма всегда рядом со светом.

В темноте зажёгся слабый огонёк — амулет на груди Эйдана пульсировал, разгоняя мрак.

— Ты хочешь, чтобы я испугался? — спросил Эйдан. — Не выйдет. Я видел настоящую тьму. Я говорил с тем, кто её породил.

— Ты говорил с жалкой пародией, — усмехнулся голос. — Настоящая тьма — это не Первый Погасший. Настоящая тьма — это то, что внутри тебя. Страх, что ты не справишься. Сомнение, что Лия тебя предаст. Желание бросить всё и убежать.

— Это есть, — согласился Эйдан. — Это есть в каждом.

— Но не в каждом это может вырваться наружу и сжечь всё вокруг. Ты — Огненный. Твоя сила питается тем, что внутри. Если внутри тьма — ты сожжёшь мир.

Эйдан замолчал. В голове проносились лица — Лия, Дорен, Рейн, Орм. Люди, которые поверили в него. Люди, которые пошли за ним.

— Знаешь, — сказал он наконец, — а ведь ты прав. Во мне есть тьма. Есть страх. Есть сомнение. Но есть и другое.

— Что?

— Свет. Не тот, который жжёт. А тот, который греет. Тот, который зажигают не магией, а верой. Тот, который дают мне эти люди. Тот, который я видел в глазах Лии.

Тьма вокруг заколебалась.

— Ты врёшь себе.

— Нет, — Эйдан улыбнулся. — Я наконец-то говорю правду. И знаешь что? Мне не страшно.

Он шагнул вперёд — прямо во тьму.

И тьма расступилась.

Они встретились на тропе, все шестеро. Живые. Измученные. Но живые.

— Люк! — Рейн бросился к другу. — Ты жив!

— Жив, — кивнул тот. — Еле, но жив.

Орм стоял чуть поодаль, пряча глаза. Эйдан подошёл к нему.

— Ты прошёл.

— Прошёл, — буркнул Орм.

— Тяжело было?

— Не твоё дело.

— Моё, — мягко сказал Эйдан. — Мы одна команда. Если тебе тяжело — скажи. Мы поможем.

Орм поднял глаза. В них стояли слёзы, которые он пытался скрыть.

— Я видел сына, — прошептал он. — Он простил меня.

— Это хорошо.

— А я себя — нет. И не прощу, пока не убью того, кто это сделал.

— Убьёшь, — кивнул Эйдан. — Вместе.

Они стояли на тропе — шестеро людей, которые прошли через Врата Скорби и остались собой. За их спинами остался Перевал. Впереди ждала тьма.

— Пошли, — сказал Эйдан. — Нас ждут.

И они пошли.

Глава 11. Последний рассвет

Они вышли с Перевала на седьмой день.

Солнце — если это можно было назвать солнцем — висело низко над горизонтом, бледное, больное, словно догорающая свеча. Его свет не грел, не радовал, не давал надежды — просто освещал мёртвую землю, по которой им предстояло идти.

— Боги, — прошептал Рейн, оглядываясь по сторонам. — Что здесь случилось?

Перед ними расстилалась равнина. Когда-то, судя по остаткам дорог и фундаментам зданий, здесь кипела жизнь. Теперь от неё остались только чёрные остовы домов, обугленные деревья и кости — человеческие кости, разбросанные повсюду, словно здесь прошлась сама смерть.

— Это были цветущие земли, — тихо сказал старый Торвальд. — Мой дед рассказывал, что за горами лежали богатые королевства. Торговали с нами, пока... пока не погасло солнце.

— А после?

— После никто не вернулся. Ни купцы, ни послы. Мы думали, они все погибли.

— Не все, — Эйдан указал вперёд.

Там, у подножия холма, вилась тонкая струйка дыма. Живой дым, не пепел — настоящий, от костра.

— Люди, — выдохнул Люк. — Там люди!

— Тихо, — осадил его Эйдан. — Мы не знаем, кто это. Может быть, выжившие. Может быть, что-то похуже.

— Что может быть хуже Погасших? — усмехнулся Орм.

— Люди, которые выжили в аду, — ответил старый Торвальд. — Они могут быть страшнее любых тварей.

Они подкрались к лагерю на закате.

Небольшое поселение — десятка полтора землянок, врытых в склон холма, окружённых хлипким частоколом. В центре горел костёр, вокруг которого сидели люди — оборванные, худые, но живые.

— Сколько их? — шепнул Рейн.

— Человек двадцать, — прикинул Эйдан. — Может, больше. Женщины, дети, старики. Воинов почти нет.

— Откуда знаешь?

— Посмотри на их руки. Ни у кого нет мозолей от меча. Они не воины. Они просто выживают.

— Что будем делать? — спросил Орм, сжимая рукоять меча.

— Поговорим, — решил Эйдан. — Я пойду один. Если что — прикроете.

— Это опасно, — нахмурился старый Торвальд.

— Всё, что мы делаем сейчас, — опасно. Ждите здесь.

Он поднялся и пошёл вниз, к костру, не прячась, не таясь.

Его заметили сразу. Мужчины вскочили, схватились за колья и ржавые косы. Женщины прижали к себе детей. Кто-то закричал.

— Стой! Кто идёт?

— Я свой, — Эйдан поднял пустые руки. — Я с той стороны гор. Из Торвальда.

— Торвальд? — из землянки вышел старик, ещё более древний, чем Дорен, сгорбленный, но с цепкими глазами. — Торвальд ещё жив?

— Жив. Пока жив.

Старик подошёл ближе, вгляделся в лицо Эйдана, в его одежду, в меч на поясе.

— Ты не похож на купца. И на посла не похож. Кто ты?

— Я тот, кто идёт к Чёрной Башне, — просто ответил Эйдан.

Люди за его спиной ахнули. Кто-то перекрестился, кто-то сплюнул через плечо.

— Ты безумец, — сказал старик. — Туда идут только чтобы умереть.

— Может быть. Но я должен попытаться.

Старик долго смотрел на него. Потом кивнул:

— Подойди к огню. Рассказывай.

Их накормили.

Впервые за много дней Эйдан и его люди ели горячую похлёбку — жидкую, почти без мяса, но горячую. Сидели у костра, грели руки, слушали истории.

Старика звали Велемир. Он был старейшиной этого поселения — последнего островка жизни в мёртвых землях.

— Нас было больше, — рассказывал он, глядя в огонь. — Пять тысяч жило в этих местах, когда тьма только пришла. Мы думали, переждём. Спрячемся в горах, в пещерах. Но тьма не отступала. Она приходила снова и снова. Забирала наших детей, наших стариков, наших воинов. Теперь нас осталось меньше сотни на всю равнину. Разбрелись кто куда. А мы здесь держимся.

— Почему не уйдёте за горы? — спросил Рейн. — В Торвальде есть место. Люди помогут.

— Поздно, — Велемир покачал головой. — Старые мы уже. Корни пустили в эту землю. И потом... — он помолчал. — Кто-то должен встречать тех, кто идёт к Башне.

— Встречать? — насторожился Эйдан.

— Ты не первый, кто идёт туда, — Велемир поднял на него глаза. — За эти годы многие пытались. Воины, маги, безумцы, герои. Все хотели закончить это. Никто не вернулся.

— Сколько их было?

— Десятки. Может, сотни. Мы перестали считать после пятидесятого.

Эйдан почувствовал, как внутри холодеет. Десятки. Сотни. И никто не вернулся.

— Но ты идёшь, — продолжил Велемир. — Значит, в тебе есть что-то, чего не было в них.

— Что?

— Не знаю. Может, искра. Может, глупость. Может, судьба. — Он усмехнулся беззубым ртом. — Мы не провидцы, мы просто могильщики. Хороним тех, кто не дошёл.

— Есть кто-то, кто дошёл? — спросил Орм.

Велемир долго молчал. Потом кивнул:

— Был один. Лет десять назад. Женщина. Молодая, красивая, с глазами, полными огня. Она прошла через наши земли и пошла дальше, к Башне. Мы думали, что она погибла, как все.

— Но?

— Но через год она вернулась, — Велемир понизил голос. — Не та, что уходила. Безумная, седая, с пустыми глазами. Она говорила о том, что видела. О том, что в Башне не тьма. И не свет. А что-то другое.

— Что? — Эйдан подался вперёд.

— Она не сказала. Умерла через три дня. Перед смертью просила передать тому, кто придёт следом, одну вещь.

— Какую?

Велемир поднялся, ушёл в землянку и вернулся с небольшим свёртком.

— Это.

Эйдан развернул ткань. Внутри лежал амулет — точно такой же, как тот, что носил он сам. Осколок Погасшего костра, пульсирующий слабым, почти угасшим светом.

— Она сказала: «Тот, кто придёт, узнает. Соединив две искры, можно зажечь свет, который не погаснет никогда».

Эйдан смотрел на амулет, и сердце его бешено колотилось. Он достал свой — и положил рядом.

Два осколка вспыхнули одновременно.

Свет озарил весь лагерь — яркий, живой, тёплый. Люди зажмурились, кто-то вскрикнул. А когда свет погас, оба амулета лежали рядом, пульсируя в унисон, словно два сердца, бьющихся в одном ритме.

— Боги, — прошептал старый Торвальд. — Это знак.

— Это ответ, — поправил Эйдан. — Я знаю, что делать.

— Что? — спросил Орм.

— Идти дальше. И не одному. С ними, — он кивнул на амулеты. — С теми, кто был до нас. Их сила теперь с нами.

Утром они прощались с лагерем.

Люди вышли проводить их — все, от мала до велика. Кто-то плакал, кто-то крестился, кто-то просто смотрел с надеждой.

— Возвращайтесь, — сказал Велемир, пожимая руку Эйдану. — Возвращайтесь живыми.

— Постараемся, — ответил Эйдан.

— Не старайтесь. Возвращайтесь. Ради тех, кто остался. Ради тех, кто придёт после.

Эйдан кивнул и повернулся к востоку.

Там, на горизонте, чернела громада Чёрной Башни. Ближе, чем когда-либо. Страшнее, чем в любых легендах.

— Вперёд, — сказал он.

И они пошли.

Глава 12. Тени на дороге

Три дня они шли по мёртвой равнине.

Земля под ногами давно превратилась в спекшуюся корку, чёрную и потрескавшуюся, словно здесь когда-то прошёл огненный дождь. Воздух был тяжёлым, сухим, с привкусом горечи. Дышать становилось всё труднее.

— Сколько ещё? — хрипел Рейн, вытирая пот со лба.

— По прикидкам, день-два, — ответил старый Торвальд, сверяясь с картой, которую дал им Велемир. — Если ничего не случится.

— А у нас бывает, чтобы ничего не случалось? — усмехнулся Люк.

— Редко, — признал Эйдан.

Он шёл впереди, сжимая в руке оба амулета — свой и тот, что получил от Велемира. Они пульсировали в такт его сердцу, согревая грудь даже сквозь одежду. Иногда Эйдану казалось, что он слышит голоса — неразборчивые, далёкие, словно шёпот предков, пытающихся предупредить об опасности.

— Командир, — позвал Орм. — Смотри.

Впереди, метрах в трёхстах, на дороге что-то чернело. Сначала Эйдан подумал, что это просто большой валун — таких здесь было много. Но когда присмотрелся, понял: это засада.

— Тени, — выдохнул старый Торвальд. — Много.

И правда. На дороге, среди камней, замерли фигуры — те самые серые тени, что нападали на Торвальд. Только теперь их были не десятки, а сотни. Они стояли неподвижно, словно статуи, и ждали.

— Они знают, что мы идём, — тихо сказал Люк.

— Конечно знают, — огрызнулся Орм. — Первый Погасший не слепой. Он видит всё, что происходит в его землях.

— Что будем делать? — Рейн сглотнул. — Их слишком много. Даже с твоим огнём, Эйдан, мы не пробьёмся.

Эйдан молчал, лихорадочно соображая. В лоб — верная смерть. Обойти — нельзя, равнина открытая, заметят сразу. Отступить — тогда весь путь был зря.

— Есть одна мысль, — сказал он наконец.

— Какая?

— Они ждут нас на дороге. А что, если мы пойдём не по дороге?

— Куда? — не понял Орм. — Здесь везде голое место.

— Вон туда, — Эйдан указал налево, туда, где чернела полоса, похожая на русло пересохшей реки. — Овраг. Если спуститься и идти по дну, они нас не увидят.

— А если увидят?

— Тогда будем драться. Но хотя бы попробуем.

Спуск в овраг оказался труднее, чем думал Эйдан.

Камни осыпались под ногами, приходилось цепляться за выступы, передавать друг другу мешки с припасами. Рейн поскользнулся и едва не полетел вниз, но Орм успел схватить его за шиворот.

— Спасибо, — выдохнул Рейн.

— Не за что, — буркнул Орм. — Терять людей неохота. Даже таких зелёных.

Дно оврага оказалось ровным, усыпанным мелкой галькой. Когда-то здесь текла река — может быть, даже полноводная, судя по ширине русла. Теперь от неё осталась только пыль и память.

— Идём тихо, — приказал Эйдан. — Ни звука. Они могут услышать.

Они двинулись вперёд, стараясь ступать как можно осторожнее. Стены оврага поднимались над ними метра на три, скрывая от глаз равнину. Сверху доносился ветер — и иногда, когда порывы стихали, можно было расслышать другие звуки.

Шорох. Движение. Шёпот.

— Они ищут нас, — прошептал Люк.

— Не отвлекайся, — одёрнул его старый Торвальд. — Иди.

Овраг петлял, уводя их всё дальше от дороги. Эйдан то и дело сверялся с картой и с положением солнца — бледного пятна за пеленой облаков. По его расчётам, они двигались параллельно дороге, но в стороне от засады.

— Ещё немного, — шепнул он. — Скоро овраг кончится, и мы выйдем прямо к подножию Башни.

— Слишком легко, — буркнул Орм. — Не нравится мне это.

— Что именно?

— То, что они не нападают. То, что мы просто идём. Первый Погасший не дурак. Если он устроил засаду на дороге, значит, знал, что мы пойдём по дороге. А если знал, то должен был предусмотреть, что мы попытаемся обойти.

Эйдан остановился.

Орм был прав. Слишком легко. Слишком гладко.

— Назад! — крикнул он. — Быстро назад!

Но было поздно.

Земля под их ногами вздыбилась, и из-под гальки полезли руки — серые, костлявые, с длинными пальцами. Десятки рук. Сотни.

— Твари! — заорал Орм, выхватывая меч. — Они здесь, под землёй!

Началось побоище.

Тени вылезали отовсюду — из стен оврага, из-под камней, из воздуха, становясь плотнее и страшнее с каждым мгновением. Они не были похожи на тех, что нападали на Торвальд — эти были крупнее, злее, быстрее.

— В круг! — скомандовал Эйдан. — Спина к спине!

Они встали, прижавшись друг к другу, выставив мечи. Рейн дрожал, но держался. Люк рубил направо и налево, не глядя. Старый Торвальд бил точно и расчётливо — каждый удар находил цель.

Орм сражался как одержимый. В каждом взмахе его меча чувствовалась ненависть, боль, жажда мести. Тени падали под его ударами, рассыпаясь прахом.

А Эйдан... Эйдан чувствовал, как внутри закипает огонь.

Амулеты на груди раскалились добела. Они ждали. Звали. Требовали выхода.

— Огонь! — закричал старый Торвальд. — Эйдан, жги их!

— Но вы... вы рядом! Я могу сжечь и вас!

— Лучше сгореть в твоём огне, чем быть разорванным этими тварями! — рявкнул Орм, отбивая очередную атаку. — Давай!

Эйдан закрыл глаза и отпустил силу.

Огонь вырвался наружу — не такой, как в Торвальде, а в десять раз сильнее, ярче, горячее. Золотое пламя взметнулось вверх, ударило во все стороны, заполнило овраг до краёв.

Тени закричали.

Этот крик был страшнее всего, что Эйдан слышал в жизни. В нём смешались боль, ярость, отчаяние — и что-то ещё, очень человеческое, очень похожее на мольбу о пощаде.

Но огонь не щадил.

Он жёг всё — тварей, камни, воздух. Он поднимался к небу столбом чистого света, видимым за многие лиги. Он очищал.

А когда погас, Эйдан упал на колени.

Вокруг было пусто. Ни теней, ни врагов. Только его люди, стоящие на коленях рядом с ним, живые, но еле дышащие. И пепел — всюду пепел.

— Ты... ты это видел? — прохрипел Рейн.

— Видел, — ответил старый Торвальд, поднимаясь с трудом. — И теперь я точно знаю: мы не зря пошли.

Орм подошёл к Эйдану, протянул руку, помог встать.

— Жить будешь? — спросил он.

— Буду, — выдохнул Эйдан.

— Тогда пошли. Башня ждёт.

Они выбрались из оврага и замерли.

Чёрная Башня стояла прямо перед ними — огромная, чёрная, уходящая в самое небо. Её стены были гладкими, как стекло, и такими же чёрными, как сама тьма. Вокруг неё не росло ничего, не двигалось ничего, не жило ничего.

— Красивая, — вдруг сказал Люк.

— Что? — не поверил Рейн.

— Красивая, — повторил Люк. — Как смерть.

— Пошли, — Эйдан шагнул вперёд. — Мы пришли.

Глава 13. Страж

Чёрная Башня возвышалась над миром, как проклятие.

Вблизи она оказалась ещё огромнее, чем казалась издалека. Её стены уходили в небо так высоко, что терялись в облаках — или в той тьме, что клубилась над вершиной. Гладкие, чёрные, без единого окна, без единой двери, без единой трещины.

— Как мы войдём? — растерянно спросил Рейн. — Здесь нет входа.

— Есть, — тихо сказал Эйдан. — Чувствуешь?

— Что?

— Воздух. Он дрожит.

И правда. Воздух перед стеной Башни дрожал, как над костром, хотя никакого огня не было. И в этом дрожании угадывалось что-то живое, пульсирующее, дышащее.

— Врата здесь, — старый Торвальд указал на место, где дрожание было сильнее всего. — Только они невидимы.

— Как открыть? — спросил Орм, сжимая меч.

— Впустить, — раздался голос отовсюду и ниоткуда.

Из дрожащего воздуха начала формироваться фигура. Медленно, словно нехотя, обретая плоть и очертания. Сначала — контур человека, потом — черты лица, потом — детали одежды.

Перед ними стоял старик. Не такой, как Дорен или Велемир, — совсем другой. Высокий, прямой, с длинной седой бородой и глазами, в которых горели звёзды. Одет он был в длинный балахон, расшитый непонятными символами, и опирался на посох, увенчанный прозрачным кристаллом.

— Ты... — начал Эйдан.

— Я Страж, — перебил старик. — Хранитель Порога. Тот, кто решает, кому войти, а кому — остаться снаружи навсегда.

— Мы пришли...

— Я знаю, зачем вы пришли, — снова перебил Страж. — Все приходят за этим. За победой. За славой. За смертью. Но входят единицы.

— Мы не за славой, — твёрдо сказал Эйдан. — Мы за тем, чтобы закончить это.

— Красивые слова, — усмехнулся Страж. — Я слышал их тысячу раз. Тысячу раз мне говорили: «Мы спасём мир», «Мы уничтожим тьму», «Мы принесли свет». И тысячу раз я видел, как эти «спасители» сгорали в песках, падали в оврагах, сходили с ума от страха. Чем вы лучше?

— Ничем, — ответил Эйдан. — Мы просто люди. Которые дошли.

Страж долго смотрел на него. Потом перевёл взгляд на остальных.

— Шестеро, — сказал он. — Шестеро смертных у врат вечности. Воин со сломанным сердцем, — он кивнул на Орма. — Мальчишка, который боится темноты, — на Рейна. — Мечтатель, потерявший любовь, — на Люка. — Старик, переживший своё время, — на Торвальда. — И ты, — он снова посмотрел на Эйдана. — Последний из Огненных. Несущий две искры. И несущий груз, который сломал бы любого.

— Ты забыл про меня, — подал голос Рейн.

— Я никого не забыл, — Страж улыбнулся — грустно и мудро. — Просто ты сам себя забыл. Но это неважно. Важно другое: чтобы войти, каждый из вас должен ответить на один вопрос. Правдиво. Честно. Без утайки.

— Какой вопрос? — спросил Эйдан.

— Зачем ты здесь?

Тишина. Ветер стих. Даже воздух перестал дрожать. Мир замер в ожидании.

— Я начну, — шагнул вперёд Орм. — Я здесь, чтобы убивать. Чтобы мстить. Чтобы те твари, которые забрали моего сына, заплатили кровью. Я не герой, не спаситель, не праведник. Я просто мститель.

— Этого достаточно, — кивнул Страж. — Проходи.

Он взмахнул посохом, и в стене Башни открылся проход — чёрный, пульсирующий, манящий. Орм шагнул внутрь и исчез.

— Я... — Рейн сглотнул. — Я здесь, потому что боюсь. Боюсь остаться трусом. Боюсь, что если не пойду, то всю жизнь буду себя ненавидеть. Я хочу быть храбрым. Хотя бы раз.

— Трус тот, кто бежит от страха, — ответил Страж. — Ты идёшь навстречу. Проходи.

Рейн исчез в проходе.

— Я здесь, потому что люблю её, — тихо сказал Люк. — Кассию. Ту, что умерла. Я знаю, что это глупо, что её не вернуть, но... но если я смогу сделать так, чтобы никто больше не терял любимых — значит, её смерть была не зря.

— Любовь сильнее смерти, — кивнул Страж. — Проходи.

Люк шагнул в темноту.

— Я здесь, потому что моё время вышло, — сказал старый Торвальд. — Я слишком долго жил. Видел слишком много смертей. Хочу уйти достойно, а не в постели, кашляя кровью.

— Достойная смерть — тоже цель, — Страж кивнул. — Проходи.

Торвальд исчез.

Остались только Эйдан и Страж.

— А ты? — спросил Страж. — Зачем ты здесь, Эйдан из Торвальда?

Эйдан долго молчал. В голове проносились лица — матери, отца, Лии, Дорена, погибших стражников. Мысли путались, чувства переполняли.

— Я не знаю, — сказал он наконец. — Правда. Я не знаю, зачем я здесь. Не ради славы, не ради мести, не ради любви. Просто... просто я не мог не пойти. Это как дышать. Как жить. Если бы я остался, я бы умер. Не телом — душой.

Страж смотрел на него долгим, пронзительным взглядом.

— Ты первый, кто ответил честно, — сказал он. — Тысячи лет никто не говорил мне правду. Все придумывали красивые ответы: «ради мира», «ради добра», «ради спасения». А ты просто сказал: «Не знаю».

— Это плохо?

— Это единственное, что может спасти тебя, — Страж улыбнулся — впервые по-настоящему тепло. — Тот, кто знает, зачем идёт, — идёт к цели. Тот, кто не знает, — идёт к истине. А истина — это то, что ждёт тебя внутри.

Он взмахнул посохом, и проход открылся перед Эйданом.

— Иди, последний из Огненных. Тебя ждут.

Эйдан шагнул в темноту.

И тьма приняла его.

Внутри Башни было темно.

Не просто темно — абсолютно, беспросветно, как в самой глубокой пещере. Но Эйдан чувствовал, что он не один. Рядом дышали его товарищи, где-то впереди пульсировала сила, а над головой... над головой было что-то огромное, древнее, страшное.

— Где мы? — раздался голос Рейна.

— Внутри, — ответил старый Торвальд. — В самом сердце тьмы.

— Смотрите, — Люк указал вперёд.

Там, в глубине, загорелся свет. Красный, пульсирующий, как сердце гигантского зверя. Он приближался — или они приближались к нему?

— Это костёр, — выдохнул Эйдан. — Погасший костёр. Последний.

— Он не погас, — возразил Орм. — Он горит.

— Он тлеет, — поправил Эйдан. — Ждёт искры.

— Твоей искры.

— Нашей, — Эйдан достал оба амулета. Они светились ярко, отчаянно, как два солнца в миниатюре. — Идём.

Они двинулись к свету.

Глава 14. Сердце тьмы

Они шли по коридору, который не кончался.

Стены Башни были гладкими, чёрными, без единой отметины. Пол под ногами пружинил, словно был живым. Воздух становился всё горячее, всё тяжелее, с каждой сотней шагов.

— Сколько ещё? — прохрипел Рейн. Его лицо блестело от пота, губы потрескались.

— Чувствую, близко, — ответил Эйдан. Амулеты на его груди пульсировали так сильно, что, казалось, вот-вот прожгут одежду.

Красный свет впереди становился всё ярче. Теперь они видели не просто отблески — они видели пламя. Настоящее, живое пламя, пляшущее в глубине огромного зала.

— Красиво, — выдохнул Люк.

— Страшно, — поправил Рейн.

— И то, и другое, — подвёл итог старый Торвальд.

Они вошли в зал.

Это было сердце Башни. Огромное, размером с городскую площадь, пространство, уходящее вверх так высоко, что терялось во тьме. А в центре, на каменном постаменте, горел он.

Погасший костёр.

Он не был похож на обычный огонь. Пламя его было чёрно-красным, пульсирующим, словно дышащим. Оно не давало тепла — оно забирало его. Оно не освещало — оно отбрасывало тени, которые жили своей жизнью.

— Боги, — прошептал старый Торвальд. — Так вот оно что...

— Что? — не понял Рейн.

— Это не костёр. Это рана. Рана в самом мире.

— Он прав, — раздался голос отовсюду.

Из тени вышел Первый Погасший.

Теперь он не был похож на человека. Его фигура постоянно менялась, перетекая из одного облика в другой — то старик, то юноша, то воин, то ребёнок. Только глаза оставались неизменными — пустые, чёрные, вечные.

— Ты пришёл, Эйдан из Торвальда. Я знал, что ты придёшь.

— Где мои люди? — Эйдан оглянулся. Рейн, Люк, Орм и старый Торвальд стояли рядом, но казались застывшими, словно во сне.

— Они здесь. Просто время для них остановилось. Наш разговор не для чужих ушей.

— О чём нам говорить?

— О выборе, — Первый Погасший приблизился. — Ты видишь этот костёр? Это не просто огонь. Это то, что держит меня здесь тысячу лет. Пока он горит — я не могу умереть. Пока он горит — тьма будет расползаться по миру. Пока он горит — ни ты, ни твои потомки не узнают покоя.

— Я могу погасить его?

— Ты можешь зажечь его заново, — поправил Первый Погасший. — Странно, правда? Чтобы погасить, нужно зажечь. Так устроена эта магия. Тот огонь, что в твоей крови, — единственное, что может очистить этот костёр. Если ты бросишь свою искру в это пламя, оно вспыхнет в последний раз — и погаснет навсегда.

— А я?

— А ты сгоришь вместе с ним.

Тишина.

Эйдан смотрел на костёр, и в голове его проносились картины всей жизни. Мать, отец, Торвальд, Лия, битвы, потери, надежды.

— Это цена, — тихо сказал он. — Моя жизнь за жизнь мира.

— Да.

— А если я не соглашусь?

— Тогда ты уйдёшь. Я не буду тебя останавливать. Будешь жить долго, может быть, счастливо. Родишь детей. Состаришься. Умрёшь в своей постели. А костёр будет гореть дальше. И через сто, двести, тысячу лет тьма поглотит всё.

— Ты сам говорил, что хочешь умереть.

— Хочу, — кивнул Первый Погасший. — Но не любой ценой. Я не убийца, Эйдан. Я никогда не хотел быть убийцей. Я просто хотел жить. Как и ты сейчас.

Эйдан молчал долго. Так долго, что, казалось, время действительно остановилось.

— У меня есть люди, — сказал он наконец. — Они пошли за мной. Они верят в меня.

— Они уйдут. Живыми. Я обещаю.

— А Лия?

— Та, что осталась в Торвальде? — Первый Погасший улыбнулся — грустно, почти по-человечески. — Она будет ждать тебя всю жизнь. Будет смотреть на восток каждое утро. Будет рассказывать детям о герое, который ушёл и не вернулся.

— У неё будут дети?

— Если ты хочешь.

Эйдан закрыл глаза. В груди жгло — амулеты пульсировали в унисон с сердцем, требуя выхода, требуя действия, требуя жертвы.

— Знаешь, — сказал он вдруг, — а ведь я тебя понимаю.

— Что?

— Тысячу лет одиночества. Тысячу лет смотреть, как уходят все, кого ты любил. Тысячу лет знать, что ты не можешь умереть. Это страшнее любой пытки.

— Страшнее, — согласился Первый Погасший. — Ты даже не представляешь насколько.

— Представляю, — Эйдан открыл глаза. — Потому что если я сделаю это — если брошу искру в костёр — я тоже обреку себя на вечность. Только моя вечность будет не здесь. А там, — он кивнул вверх. — В памяти людей. В легендах. В сердце Лии. Разве это не то же самое одиночество?

Первый Погасший вздрогнул.

— Ты... ты не боишься?

— Боюсь, — честно ответил Эйдан. — Больше всего на свете. Но знаешь, что сказал мне Страж у входа? Тот, кто не знает, зачем идёт, идёт к истине. Я не знал, зачем иду. А теперь знаю.

— Зачем?

— Чтобы ты наконец обрёл покой. Чтобы Лия жила в мире, где не падает пепел. Чтобы дети играли на зелёной траве и не боялись темноты. Чтобы моя мать, отец, все, кто погиб — погибли не зря.

Он шагнул вперёд.

— Прощай, — сказал Эйдан.

И бросился в костёр.

Глава 15. Возвращение света

Эйдан падал в бесконечность.

Огонь Погасшего костра не жёг — он растворял. Каждая клетка его тела распадалась на мельчайшие частицы, разлеталась по вселенной, терялась в вечности. Больно не было. Было странное, пугающее чувство потери себя.

Значит, вот как это — умирать, — подумал он.

Но вдруг что-то произошло.

Амулеты на его груди — два осколка Погасшего костра, которые он нёс через весь путь, — вспыхнули одновременно. Их свет пронзил тьму, разорвал её в клочья, смешался с чёрным пламенем.

И мир взорвался.

Снаружи, в зале, оставшиеся в живых увидели, как костёр вдруг взметнулся до самого неба. Чёрно-красное пламя стало золотым, ослепительным, живым. Оно заполнило всё пространство, смыло тени, уничтожило тьму.

— Эйдан! — закричал Рейн, бросаясь вперёд.

— Стой! — Орм перехватил его за плечо. — Поздно. Он уже там.

— Но мы должны...

— Мы ничего не должны, — голос старого Торвальда дрожал. — Он сделал выбор. Теперь наша очередь — выжить.

Первый Погасший стоял у самого костра, глядя, как пламя пожирает того, кто мог бы стать его наследником. В его пустых глазах впервые за тысячу лет появилось что-то человеческое.

— Глупец, — прошептал он. — Какой же глупец.

— Ты так и не понял, — раздался голос из огня.

Все замерли.

Из золотого пламени вышел Эйдан.

Он был прозрачным, сотканным из света, но узнаваемым — те же черты лица, та же улыбка, те же глаза, только теперь в них горели звёзды.

— Ты... ты жив? — выдохнул Люк.

— И да, и нет, — ответил Эйдан. — Я часть костра теперь. Часть света. Часть всего, что было, есть и будет.

— Как? — Первый Погасший смотрел на него с изумлением. — Как ты выжил? Это невозможно!

— Две искры, — Эйдан поднял руки, и в каждой из них горело по маленькому солнцу. — Тысячу лет назад, когда ты погасил солнце, осколки разлетелись по миру. Но они не просто хранили силу — они хранили память. Память о том, каким был свет до того, как стал тьмой. Я соединил их. И они вернули мне жизнь.

— Но цена...

— Цена — это я сам, — Эйдан улыбнулся. — Я больше не человек. Я не могу вернуться в Торвальд, не могу обнять Лию, не могу состариться и умереть. Но я могу сделать кое-что другое.

Он повернулся к костру и простёр руки.

— Тысячу лет ты горел неправильно, — сказал он пламени. — Ты жёг, но не грел. Ты убивал, но не очищал. Хватит.

Золотой свет хлынул из его ладоней, смешиваясь с чёрным пламенем. Костёр закричал — по-настоящему, человеческим голосом, полным боли и освобождения. Он корчился, менялся, умирал и рождался заново.

А когда всё кончилось, на месте чёрно-красного чудовища горел обычный костёр. Живой, тёплый, уютный — такой, у которого можно греться холодной ночью, рассказывать истории, печь хлеб.

— Ты сделал это, — прошептал Первый Погасший. — Ты зажёг его заново.

— Мы зажгли, — поправил Эйдан. — Ты, я, все, кто верил, что свет вернётся.

Первый Погасший посмотрел на свои руки. Они перестали быть прозрачными, перестали меняться — теперь это были руки обычного старика, уставшего от долгой жизни.

— Я чувствую... — он запнулся. — Я чувствую, что могу умереть.

— Да, — кивнул Эйдан. — Ты свободен.

— Спасибо, — тихо сказал Первый Погасший. — Тысячу лет я ждал этого слова. Тысячу лет я хотел услышать, что кто-то простит меня.

— Ты не просил прощения.

— А ты не ждал, пока попрошу, — старик улыбнулся. — Ты просто дал. Это и есть настоящий свет.

Он закрыл глаза и начал таять. Медленно, спокойно, без боли. Его тело становилось всё прозрачнее, растворялось в воздухе, уходило туда, откуда нет возврата.

— Передай ей... — прошептал он напоследок. — Той, что ждёт... Передай, что любовь сильнее тьмы.

И исчез.

Тишина.

Костёр горел ровно и спокойно. Золотой свет заливал зал, пробивался сквозь стены Башни, уходил наружу.

— Эйдан, — позвал Рейн. — Что теперь?

Эйдан — прозрачный, светящийся, уже не совсем человек — повернулся к ним.

— Теперь вы идёте домой.

— А ты?

— А я останусь здесь. Буду хранить этот костёр. Следить, чтобы он никогда больше не погас.

— Но Лия... — начал Люк.

— Передайте ей, что я люблю её, — голос Эйдана дрогнул впервые за всё время. — Скажите, что я вернусь. Не сейчас, не скоро, но вернусь. В каждом рассвете, в каждой улыбке ребёнка, в каждом тёплом дне. Я буду частью всего этого.

— Мы не оставим тебя! — Рейн шагнул вперёд.

— Оставите, — мягко сказал Эйдан. — Так надо. А теперь идите. Башня скоро рухнет.

И правда — стены вокруг начали дрожать, сверху посыпались камни.

— Выход! — закричал старый Торвальд. — Выход там!

Они побежали. Рейн оглянулся в последний раз и увидел, как Эйдан стоит у костра, прозрачный и светлый, и машет им рукой.

— Прощай, друг, — прошептал Рейн.

И вышел наружу.

Они выбрались из Башни за минуту до того, как она рухнула.

Чёрные стены сложились внутрь, как карточный домик, подняв тучу пыли. А когда пыль осела, на месте Башни остался только холм, поросший первой зеленью.

— Трава, — удивлённо сказал Люк. — Здесь же ничего не росло.

— Теперь будет, — ответил старый Торвальд.

Небо над ними светлело. Облака расходились, и впервые за многие годы показалось солнце — настоящее, яркое, тёплое. Его лучи коснулись земли, и там, где они падали, начинали пробиваться ростки.

— Пошли домой, — сказал Орм. — Нас ждут.

Эпилог. Торвальд, три месяца спустя

Лия стояла на крепостной стене и смотрела на восток.

Пепел больше не падал. Небо было чистым, синим, по-настоящему живым. Внизу, на площади, люди занимались своими делами — торговали, строили, растили детей. Город оживал.

— Всё смотришь? — Дорен подошёл сзади, опираясь на посох.

— Всё смотрю, — ответила Лия.

— Они вернутся. Я знаю.

— Знаю, что вернутся, — Лия улыбнулась. — Рейн, Люк, Орм, старый Торвальд. Они уже в пути, я чувствую.

— А он?

Лия долго молчала. Потом подняла руку и указала на солнце.

— Он там, — тихо сказала она. — В каждом луче. В каждом тёплом дне. В каждой улыбке. Он обещал вернуться.

— Ты веришь?

— Верю.

Вдали, на дороге, показались фигуры. Четверо усталых, оборванных, но живых путников.

— А вот и наши, — улыбнулся Дорен.

Лия сбежала со стены быстрее, чем позволяли приличия. Она летела навстречу тем, кто вернулся, сжимая в руке маленькую деревянную лошадку — ту самую, что нашла в вещах Эйдана перед его уходом.

Они встретились у ворот.

— Он... — начала Лия и замолчала, боясь услышать ответ.

— Он жив, — сказал Рейн. — Не так, как мы, но жив. Он теперь часть всего этого, — он обвёл рукой небо, солнце, землю.

— Он просил передать, — добавил Люк. — Что любит тебя. И что вернётся.

Лия подняла голову к солнцу. Тёплый луч коснулся её лица, и ей показалось, что она слышит шёпот.

Я здесь. Всегда.

— Я знаю, — прошептала она в ответ. — Я всегда знала.

И солнце светило ярче, чем когда-либо за последнюю тысячу лет.

Конец.

Послесловие

Вот и завершилась история Эйдана из Торвальда — последнего из Огненных, человека, который пожертвовал собой, чтобы зажечь свет. Но, как говорится в старых легендах, настоящий герой не умирает — он живёт в сердцах тех, кто помнит.

А в Торвальде, на главной площади, стоит теперь памятник — человек с факелом в руке, смотрящий на восток. И каждый год, в день летнего солнцестояния, люди приносят к нему цветы и говорят спасибо.

Спасибо, Эйдан.