Тень Сакуры

— Эй ты, шевелись! — прокричал седовласый господин.

Юноша ускорил шаг, тяжёлый ящик рыбы в его руках издавал неприятный терпкий запах тины.

— Тсуро, сколько мне тебя ждать! Черепаха!

Страшась новой порции брани, Тсуро прибавил шаг и уже почти бежал, но судьба его не жалела, в метре от господина он споткнулся. Словно капли серебряного дождя рыба рассыпалась.

— Дырявые руки! Поднимай живо!

— Простите господин, все вышло нечаянно.

— У тебя все всегда выходит «нечаянно». Ничего путного сделать не можешь! Бездарь!

Господин с презрительным жестом отмахнулся от парня и скрылся в тени полотняной палатки.

Тсуро, опустив плечи, принялся собирать скользкую рыбу, и в голове билась навязчивая мысль: «Я не могу потерять эту работу. Учеба…» Больше никто не мог оплатить ему обучение.

Тсуро Казуко — так звали молодого человека. В свои двадцать пять он был измотан работой и учёбой. Но учёба ему хотя бы нравилась. Родители его умерли, когда тому было восемнадцать. Отец мечтал отправить сына в город, где будет больше возможностей, но сейчас Тсуро едва хватало на жизнь в деревне.

Тойо — небольшое поселение, где обитали простые люди, чья жизнь была неразрывно связана с землей и морем. На самой её окраине старый мастер Хоку, прозванный в народе «Каменным Сердцем», основал школу скульптуры. Вот уже десять лет он, подобно мудрому старцу, передавал свои знания жаждущим ученикам, и Тсуро был одним из них.

Однажды, доставляя рыбу в школу, юноша познакомился с мастером Хоку, с тех пор его сердце было предано резьбе по камню, ему очень нравились совершенные линии, что придавали живость камню.

Рассвет заставал Тсуро на рыбном рынке, что раскинулся у самого Порта Яцусиро. Днём же, оставив позади суету, он погружался в тишину школьных мастерских, где любил засидеться до ночи. Юноша кропотливо оттачивал каждую деталь, шлифовал и полировал каждый миллиметр своего будущего творения с особой внимательность и любовью. Гордый горный орёл – третья серьёзная работа, рождённая в его руках.

* * *

Воскресным утром на рассвете Тсуро уже успел перетаскать дюжину ящиков с рыбой. Тяжело вздохнув он присел передохнуть, когда, словно утомленный кит, к порту пришвартовался пароход. Вмиг людской муравейник заклокотал, извергая пассажиров на берег. Средь этого хаотичного потока затерялась и юная златовласая девушка.

— Элизабет, не отходи далеко!

— Хорошо, папа, хорошо.

Она же, завороженная, застыла перед сакурой, впервые познавая столь нежное великолепие. В одной руке она держала японский словарь, в другой – зонтик.

Внезапный порыв ветра сорвал с ее плеч шаль, и волна дорогих французских духов окатила пропахшую морем пристань.

Тут же горьковатый запах тины и водорослей грубо вторгся в сладостный плен аромата.

— Что это? — завороженный Тсуро пошел на этот манящий, незнакомый запах.

Шум, толкотня, крики рынка, прощальные гудки отплывающего парохода – все разом утратило силу и значение. Тсуро застыл.

В полусотне шагов от него стояла девушка. Ее волосы трепетали в объятиях ветра, а легкий сарафан, словно вторая кожа, обрисовывал точеный силуэт. Он замер, потеряв дар речи, ошеломленный совершенством, прежде ему неведомым. Она пленила его, опьянила одним своим присутствием, воплощением изящества и нежности.

— Идем же! Успеешь еще наглядеться, — поторопил ее отец.

Элизабет обернулась, и на кратчайшее мгновение Тсуро разглядел её. Лицо девушки искрилось нежностью рассвета, а глаза, цвета безоблачного неба, манили в бездонные лазурные глубины. Кожа, подобная лепестку чайной розы, тронутому первым лучом солнца, дышала свежестью и юностью. Парень замер, словно пораженный небесным разрядом, дыхание сперло от внезапного восторга. Она была воплощением совершенства: точеные черты лица, изящный силуэт. Окутанный ароматом незнакомых, волнующих духов, он влюбился. Влюбился с первого взгляда, как пишут в старинных романах и пыльных рукописях, как показывают самые откровенные фильмы того времени, до самого пронзающего стона сердца.

— Эй! Хватит глазеть по сторонам! — мерзкий голос господина вырвал Тсуро из оцепенения.

— Я здесь! Сейчас буду!

На долю секунды он отвернулся к полотняной палатке, а когда снова посмотрел в сторону сакуры, Элизабет уже исчезла. Лишь старое ветвистое дерево одиноко покачивало своими нежными цветами на ветру. Он лихорадочно стал искать её взглядом, цепляясь памятью за ускользающий образ, но в многоликой толпе людей он уже не замечал никого похожего.

— Вот увидишь, вылетишь отсюда, как пробка! — ворчливо донеслось из палатки.

Тсуро глубоко вздохнул и обреченно принялся переносить оставшиеся ящики.

"Кто была эта незнакомка? Суждено ли им встретиться вновь?"

Едва закончив работу, он тайком вернулся к сакуре, прождав там долгие часы, пока время не погнало его на занятия.

В тот день орёл никак не поддавался полировке. Взгляд незнакомки, словно наваждение, преследовал Тсуро, не давая сосредоточиться. Взмах её ресниц, припухлость губ – всё в ней казалось безупречным совершенством, нереальной грёзой, ускользающей в закате.

Вечер тянулся мучительно долго. Светло-голубые глаза Элизабет вновь и вновь впивались в сознание парня. В следующий день он отправился на рынок раньше обычного, лелея робкую мечту – увидеть её вновь.

Но чуда не произошло. Ненадолго задержавшись возле старого, знакомого дерева, он обвёл площадь взглядом. Порт пробуждался, гул нарастал, но ни одна черта не напоминала о возлюбленной. Так прошла неделя.

Работа не приносила удовольствие, лишь скупой заработок. Получив деньги, он направился в школу. «Сегодня, – думал он, – день будет особенным. Сегодня я покажу всем моего орла». Наконец-то, он завершил своё творение.

* * *

Мастер окинул взглядом творение. Орел, казалось, спикировал в их мастерскую с самой заснеженной вершины, но в его каменных крыльях чувствовалась какая-то недосказанность.

— Спешил, Тсуро? – спросил мастер, сохраняя спокойствие в голосе.

— Да, мастер, – отозвался ученик.

— Ты знаешь, одна неверная черта, один фальшивый скол – и жизнь покинет скульптуру. Даже если ты потратил на нее годы.

— Знаю, мастер, вы учили меня…

— Что заставило тебя торопиться? – в голосе мастера не было укора, лишь теплота и забота.

— Мастер, я жажду взяться за новую работу, я хочу начать…

— Тсуро, Тсуро… Не наждак оживляет камень, и не вода, что льется на него, а душа. Скульптура рождается из идеи. Ты мог отложить Орла, захваченный новой мыслью, а вернуться к нему, когда его собственный дух вновь коснется тебя.

— Я понял вас, мастер.

Словно пелена спала с его глаз. Безмятежность укутала его, этот короткий разговор внёс ясность. Тсуро вдруг понял, что для каждого дела свой кусочек души.

С того самого дня, словно освободившись от навождения, Тсуро погрузился в привычную рутину: являлся на рынок, переносил положенные коробки и спешил в школу. Теперь им двигала иная, более масштабная цель – не дать ускользнуть из памяти Элизабет. Он жаждал как можно скорее воплотить её образ в скульптуре. Силуэт родился быстро: он помнил её широкие бёдра, точеную талию, лазурный сарафан, пьянящий аромат духов и, конечно, эти невероятные, самые прекрасные на свете глаза.

Год кропотливого труда завершился созданием безупречного эскиза. Казалось, он сумел изобразить саму Элизабет на бумаге: плавные линии живота, едва намеченные соски, чуть выступающие вперед, – всё воскрешало в памяти ту мимолетную, но незабываемую встречу. К слову, Тсуро не раз приходил к той самой сакуре, лелея надежду увидеть ее вновь, но удача, увы, не спешила его порадовать.

Он приступил к работе с глиной и гипсом, однако не мог всецело посвятить себя этой скульптуре. Школа должна была жить, а её жизнь зависела от продаж. Поэтому он брался за мелкие заказы, поддерживая мастера Хоку на плаву, но образ Элизабет никогда не покидал его. С особой нежностью и тоской он вылепливал каждый изгиб её тела, и эта работа, казалось, отнимала целую вечность.

* * *

Ещё пять лет миновало и беда обрушилась на мастера Хоку – его сразила тяжкая болезнь. Тсуро, к тому времени оставивший шумный рыбацкий рынок, безраздельно посвятил себя помощи учителю в поддержании школы. Но дни Хоку были сочтены, он передал своё детище под крыло Тсуро. Талант юноши уже был известен в окрестных городах и деревнях. Многие мальчишки мечтали постичь мастерство именно у него. Так, к кропотливой работе над скульптурами добавилось и обучение юных ребят.

Элизабет, так он и назвал своё произведение, во всём своём великолепии, была почти завершена. Но одна досадная деталь омрачала образ — Тсуро утратил ясный лик девушки. Сердцем он чувствовал, что это – самое прекрасное лицо на свете, лицо, на которое он готов смотреть вечно. Но этого знания было недостаточно для завершения работы. В памяти лишь смутно мерцал разрез глаз, лишь отголосок того взгляда, что шесть лет назад заронил в его душу великое чувство, не дающее покоя ни мыслям, ни сердцу. Черты же лица, увы, растворились в дымке времени. Неужели этому творению не суждено увидеть свет?

* * *

Следующие пятнадцать лет для Тсуро протекли словно один бесконечный день, сотканный из забот и надежд. Он учил детей мудрости, часами сидел над скульптурами, помогал мастерам сбывать их творения, поддерживал жизнь школы. А в промежутках, словно одержимый, возвращался к макету Элизабет, вновь и вновь тщетно пытаясь запечатлеть её образ хотя бы на листе бумаги. Но после, измученный и опустошенный, падал в кресло и находил утешение в чашке горячего чая. Он ведь даже не знаком с ней, имя её лишь обрывочно донеслось до него из уст незнакомца. Она и не подозревала, что здесь, в глухой деревушке на острове Кюсю, юноша, потерянный в своих мечтах, каждый месяц приходил к сакуре, уже не в надежде встретить, а в отчаянной попытке воскресить в памяти ускользающие черты. Чтобы хоть в камне, в холодном подобии, она была рядом. Он так и не связал себя узами брака, не познал радости отцовства, но не терзался сожалениями. Его жизнь была наполнена делом, что дарило ему неиссякаемый источник вдохновения и тихой радости.

Чтобы сердца юных учеников наполнились эмоциями, а разум – знаниями, Тсуро часто устраивал групповые прогулки. Они бродили по лесу, внимая шёпоту древних деревьев, любуясь птицами, собирали лесные ягоды, и порой им даже удавалось встретить безобидного зверя. Тсуро обладал даром видеть совершенство даже в самой невзрачной коряге. Часто он брал с собой инструменты и прямо там из сухой корявой ветки, словно по волшебству, являл миру какое-нибудь диковинное существо. Это не отнимало много времени, но давало детям возможность постичь, что даже в самом уродливом предмете может таиться искра красоты, готовая вспыхнуть в умелых руках.

* * *

Миновало еще пять лет, и Тсуро оставил преподавание преемникам, всецело предавшись неспешным прогулкам, чаепитиям и творчеству в любительском ключе. Будучи человеком начитанным, он даже начал писать стихи, и музой его лирических дум неизменно оставалась Элизабет. Он тосковал и мечтал хоть раз увидеть эту загадочную девушку. Быть может, их пути никогда не сошлись бы, ведь она, несомненно, иностранка, а их взгляды могли разниться, а может, они оставили бы чужое мнение и уже нянчили внуков. Или же любовь угасла бы через несколько лет, и им пришлось бы расстаться. Вариантов было множество, но Тсуро предпочитал не предаваться пустым грезам, не бередить душу и не гневаться на судьбу. Он почти утратил веру во встречу, но горечь нет-нет да и давала о себе знать. Скульптура была почти завершена, не хватало лишь лица.

* * *

«Школа Хоку» — так она называлась к шестидесяти годам Тсуро, давно перестала быть скромным домиком на окраине деревни. Да и самой деревни больше не существовало, растворившись в одном из районов разросшегося города. Жизнь била ключом. Взмывали ввысь новые здания, прибывали новые люди, много туристов посещало порт. В Школе скульптуры стало немного учеников, но даже для них Тсуро создавал мир волшебства, где глина оживала в руках, а камень обретал способность дышать.

Весной экспедиция юных иностранных школьников направлялась в сторону школы. Тсуро лично сопровождал такие экспедиции по школе, стремясь открыть тайны мастерства и заразить их любовью к искусству. Кто-то внимательно слушал его, кто-то поглядывал на часы, в надежде скорее пообедать. Но в целом дети вели себя дружелюбно и даже задавали вопросы.

— А что там, вдали? — робко указал мальчик в темный угол.

— Там живет работа, еще не готовая явить себя миру, — с доброй улыбкой ответил Тсуро.

— Я хочу посмотреть! — звонко выкрикнула бойкая девочка и, не дожидаясь ответа, умчалась к окутанной полумраком скульптуре.

Тсуро, насколько позволяли годы, поспешил за ней. Девочка замерла перед творением, но тут же, словно вспомнив о чем-то важном, обернулась, заметив оброненную шаль.

— Куда же ты так спешишь? — улыбнулся Тсуро, поднимая с земли мягкий платок.

— Это моё, — девочка бережно приняла шаль и взглянула прямо в глаза мастеру.

Тсуро словно окаменел. В этих детских глазах он увидел отблеск той самой Элизабет. Точь-в-точь глаза девушки, чей образ навеки поселился в его сердце. Но как такое возможно? Он внимательнее присмотрелся к шали.

— Ты уверена, что она твоя?

— Да, это подарок бабушки. Она говорит, что когда она носила эту шаль, то увидела самое красивое дерево на свете и смешного юношу с дыркой на штанине. Она всегда вспоминает эту историю, когда мы приезжаем к ней в гости. Говорит, что так и не познакомилась с тем парнем, но до сих пор помнит его взгляд. Бабушка подарила мне эту шаль, чтобы я навсегда запомнила свою поездку в Японию. Мы ведь здесь ненадолго. Может быть, и мне посчастливится увидеть то самое дерево.

— Конечно, посчастливится. Я обязательно расскажу тебе, где оно растет. К счастью, оно все еще на месте.

Тсуро дрожащим голосом закончил экскурсию, а затем поспешил в мастерскую, к своей Элизабет.

Две недели спустя его работа была завершена. Главное — она ожила. Эта девочка, словно осколок прошлого, напомнила ему черты лица самой важной женщины в его жизни. Он с трепетной точностью перенес на камень разрез глаз, едва заметную улыбку в уголках губ… Скульптура, так долго ждавшая своего часа, наполнилась жизнью, обрела душу. Она была совершенна, от кончиков пальцев ног до мимолетной игры света на губах. Для Тсуро это была не просто работа всей жизни; Элизабет была его музой, его вдохновением, его мечтой, воплощенной в камне. Он не сожалел ни об одном дне, прожитом ради этого момента. Вместе с первым вздохом завершенной скульптуры вдохнул полной грудью и Тсуро.

Теперь его Элизабет стоит в самом большом зале школы, купаясь в лучах света и пленяя своим неземным очарованием. Он закончил свое творение. А пить чай вечерами и читать любимые книги стало еще уютнее, вдвоем, в компании своего самого великого творения жизни.