Тень Сестры

Мне снился не просто сон — мне снилось раскалённое добела воспоминание, то самое, что прячется в самых тёмных складках памяти и выползает лишь в час, когда разум беззащитен. Мне было десять лет, и Лидии тоже десять, потому что мы никогда не существовали друг без друга — две половины одного целого, две капли одного дождя.

Жаркий полдень стоял над городом. Мы забрались на колокольню старой церкви Святой Марии — туда, где даже голуби боятся вить гнёзда, где каменные ступени стёрты до гладкости тысячей ног, но каждая следующая шатается, как пьяная. Воздух там пах пылью, вековой плесенью и чем-то сладковатым — быть может, тленом, быть может, просто забвением.

Лидия шла впереди, потому что она всегда шла впереди, хотя боялась первой. Я видела, как дрожат её тонкие пальцы, вцепившиеся в перила — эти перила были грубо вытесаны из дуба, и в их трещинах могло застрять всё детство, если бы кто-то вздумал его там оставить. Она застыла на верхней ступени. Застыла так, будто ноги её приросли к камню, будто сама смерть схватила её за подол.

— Я не могу, Клара, — прошептала она, и этот шёпот прозвучал громче любого крика. — Я упаду.

Её трясло. Я видела, как ходит ходуном её плечи, как бледнеют костяшки побелевших рук, как капли пота выступают над верхней губой, тонкой, как лепесток чайной розы. Лидия всегда боялась высоты — боялась так, словно сама земля звала её вниз, словно пропасть имела голос и нашёптывала её имя.

А я — я смеялась. Я помню этот смех — звонкий, жестокий, тот самый смех, которым старшая сестра мучает младшую, даже если старше всего на семь минут. Я дёрнула её за рукав — за кружево, которое она сама же и пришила накануне.

— Там же всего десять футов! — крикнула я, перекрывая ветер, который гулял меж колоколов. — Не будь трусихой!

И тогда она закричала.

Но крик её родился не от моего рывка — он родился от того, что она посмотрела вниз. Посмотрела туда, где лестница обрывалась в чёрную бездну. Я тоже посмотрела — и увидела не каменный пол, не рассохшиеся доски, не пыльные мешки с соломой. Я увидела пропасть. Бездонную, чёрную, дышащую. И из этой бездны, медленно, как пузыри в болоте, поднимались перья.

Сначала я подумала — голубиные. Белые, мягкие, почти святые. Но потом воздух дрогнул, и они обернулись вороньими — чёрными, маслянистыми, с сизым отливом, как у тех птиц, что клюют падаль у церковных ворот. Они поднимались всё выше, кружились, липли к мокрым от страха щекам Лидии, застревали в её волосах — и она кричала, кричала так, что у меня заложило уши.

А я — я не могла пошевелиться. Я всё ещё держала её за рукав, но рука моя онемела, и вдруг я поняла: это не я тяну её вниз. Это бездна тянет нас обеих.

И тогда я проснулась.

Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках онемевших пальцев. Я провела ладонью по щеке — и отдернула её, мокрую. Слёзы. Нелепые, детские слёзы над сном, который не стоил и капли влаги. «Глупость, — сказала я себе тем ледяным тоном, которым всегда осаживала собственную слабость. — Лидии уже двадцать один. Мы не дети. И та лестница осталась в прошлом, где ей и место».

Но внутри, глубоко, под рёбрами, что-то сжалось. То самое чувство, которое не обманешь логикой — предчувствие. Лидия боялась высоты. Всегда боялась. Даже на стремянку в саду не залезала без чьей-либо руки. А во сне она падала. Или её тянули вниз.

Я не успела додумать эту мысль.

Стук. Резкий, нетерпеливый, не тот вежливый перестук костяшек, каким обычно беспокоят по утрам. Этот стук был требовательным. Грубым. Почти неприличным для часа, когда даже прислуга ходит на цыпочках.

— Мисс Рид! — голос горничной, обычно такой спокойный, теперь дрожал, как струна перед разрывом. — Мисс Рид, ради всего святого, отворите! К вам поверенный. Говорит, дело жизни и смерти.

Я замерла. Поверенный. В такой час. Дело жизни и смерти.

Сердце, которое я только что уговорила успокоиться, забилось с новой силой — но теперь не от страха. От холодного, ясного, почти жестокого понимания. Сны не приходят просто так. И слёзы не льются без причины.

— Иду, — сказала я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я сама ожидала. — Скажите ему, что через минуту я буду в гостиной.

Я встала с постели, нащупала ногами холодный пол, и этот холод отрезвил лучше любого нюхательного спирта. Накинула халат — тяжёлый, шерстяной, цвета воронова крыла. Глупо, но именно этот цвет сейчас казался мне единственно уместным.

Перед зеркалом я не остановилась. Я знала, что увижу: красные глаза, растрёпанные волосы, следы подушки на щеке. Неважно. Поверенный пришёл не любоваться моей красотой. Он пришёл сообщить мне нечто такое, после чего красота станет последней из забот.

Я накинула халат — тяжёлый, грубый, того зеленовато-серого оттенка, который в утреннем сумраке кажется цветом гниющей воды. Пальцы мои, ещё не проснувшиеся, дрожали на завязках, но я не позволила себе ни секунды промедления. Внутри, в самой глубине груди, где обычно гнездится робость, теперь застыла холодная уверенность — такая же плотная и неумолимая, как лёд на зимнем пруду.

Сон был не просто сном.

Я вспомнила — отчётливо, как если бы это случилось вчера, — как Лидия стояла внизу садовой лестницы, вся бледная, с поджатыми губами, и отказывалась подать мне яблоко с верхней ветки. «Я не могу, Клара. Я упаду». А стремянка была не выше трёх футов. Три фута — рост ребёнка. Но для неё и это было пропастью. Она всегда боялась. Всегда. И теперь кто-то сказал мне, что она упала.

Я вышла в коридор, и каблуки моих домашних туфель цокали по паркету, как метроном, отсчитывающий секунды до того, как мир перевернётся.

В дверях гостиной стоял мужчина. Пожилой. Краснолицый — тот багровый оттенок, который выдают многолетнее пристрастие к портвейну и привычка дышать чужими несчастьями. Его сюртук был чёрен, галстук завязан туго, но воротник мялся у самого уха — деталь, которая сказала мне больше, чем любая речь: он торопился. Он не успел привести себя в порядок перед визитом к даме. Значит, весть была тяжёлой. Значит, весть была скорой.

Он протянул мне письмо. Чёрная печать. Сургуч, на котором я ещё не умея читать, уже поняла всё — сургуч с гербом Блэкстоунов, ворон с распростёртыми крыльями, клюв, сжимающий терновый венец. Печать траура.

— Ваша сестра, мисс Лидия… — начал он, и голос его дрогнул так фальшиво, будто он репетировал эту фразу всю дорогу. — Несчастный случай. Упала с лестницы. Лорд Эдмунд в отчаянии.

Упала с лестницы.

Три слова. Короткие, как удар хлыста. Я смотрела на его губы — шевелящиеся, влажные, — и видела, как они произносят эти звуки, но смысл ускользал, как вода сквозь пальцы. Упала. Лестница. Лидия, которая боялась подняться на три фута над землёй.

Я не поверила ни единому слову.

Не потому, что была глупа или наивна. А потому, что правда — настоящая правда — всегда сидит в человеке раньше, чем он её услышит. Я уже знала. Я знала с того мгновения, как открыла глаза. Но знание это было таким огромным, таким чудовищным, что разум отказывался дать ему имя. И пока он отказывался, я могла действовать.

— Когда едем? — спросила я.

Мой голос прозвучал так, будто его выковали из железа. Ледяной, ровный, без единой трещины. Поверенный моргнул — он явно ожидал слёз, обморока, запаха соли от горьких рыданий. Вместо этого он получил вопрос, который следовало задавать при обсуждении расписания поездов, а не смерти близнеца.

— Мисс Рид, я должен вам объяснить, что обстоятельства… — начал он, но я перебила.

— Я спросила: когда едем? Экипаж у ворот? Или мне прикажете искать извозчика самой?

Он сглотнул. Адамово яблоко дёрнулось под дряблой кожей.

— Через час подадут карету. Лорд Эдмунд настаивает на вашем скорейшем прибытии. Он… он не в себе.

— Разумеется, не в себе, — сказала я, проходя мимо него в гостиную, где на столике уже стоял поднос с нетронутым завтраком. — Если бы он был в себе, он бы не поверил в этот вздор. Лидия не могла упасть. Она боялась лестниц больше, чем дьявол святой воды.

Я повернулась к нему спиной — дерзко, почти неприлично — и принялась собирать волосы в узел. Пальцы уже не дрожали. Чудо: чем страшнее становилось внутри, тем спокойнее делались руки.

— Вы не спросили, жива ли она, — тихо заметил поверенный.

Я замерла. На секунду. На одну. Потом заколола последнюю шпильку.

— Если бы она была жива, вы бы сказали «ранена», а не «упала». И чёрная печать не украшала бы ваше письмо. Я не дура, сударь. Я просто не хочу терять время на слёзы, когда слёзы ничего не вернут.

Он посмотрел на меня так, будто видел впервые. Возможно, так и было. Клара Рид, тихая старшая сестра, которая всегда уступала младшей дорогу к свету, — теперь стояла перед ним с глазами, в которых горел холодный, опасный огонь.

— Через час, — повторила я. — У меня будет время собраться.

Я вышла из гостиной, не дожидаясь ответа. И только закрыв за собой дверь спальни, позволила себе прислониться лбом к холодному дереву и прошептать в пустоту:

— Лидия. Что ты натворила? И кто тебя столкнул?

Потому что я не верила в несчастные случаи. Никогда не верила. И сейчас, когда сестра моя лежала мёртвая в чужом замке, я поклялась себе: я узнаю правду. Даже если для этого мне придётся стать ею.