Тень Слуги

Тарквилл Галлий Цицинат дважды был облагодетельствован судьбой: во-первых, он уродился в древнем и могущественном роде глориосусов, владевших огромными земельными угодьями в ультерре Нижний Панктель; во-вторых, его старший брат, призванный стать наследником всего многовекового богатства, слёг в могилу от неизвестной болезни под час путешествия в Алаоту. Так что, когда Антонин Галлий Цицинат решил предать Флорэнду душу, его сын, Тарквилл, оказался естественным продолжателем рода.

Вскоре после вступления в права, Тарквилл заскучал. О женитьбе он и не думал, ведь глупо, по его мнению, было в расцвете сил обрекать себя на добровольное рабство. Власть над имением и связанные с этим хлопоты целиком были на попечении управляющего. Карьера чиновника была, в сущности, весьма перспективна, однако она поглотила бы почти всё его время, да к тому же вступить на стезю служения государства можно и попозже. Тарквилл не признавался даже себе, что, на самом деле, главной причиной, отстраняющей его от блистательной карьеры, было нежелание начинать с «низов», — явственное последствия его пребывания городским магистратом в Лурне. Оставался лишь один вариант, достойный заполнить тоскливый досуг аристократа. Политика.

Благородная фамилия Цицинатов сыздавна примкнула к партии лоялистов и достойно их поддерживала до самой смерти Антонина. Тарквилл же решил нарушить освящённую временем традицию и связаться с потентатами по двоякой причине: как из-за того, что его самые верные друзья примыкали к этой партии, так и из-за соображения, что ему, как представителю аристократии, логично было бы бороться за преумножение власти благородного сословия, а не Императора, и без того являющего собой пример почти неограниченной силы.

Благодаря живому уму, сообразительности, весёлому нраву и, наверное в первую очередь, толстому кошельку, Тарквилл не только без затруднений вступил в ряды потентатов, но и стал играть заметную в их деятельности, по крайней мере, в родной ультерре. С каждым выездом на собрание в Панктеле, Тарквилл приобретал всё большее и большее влияние, так что высокопоставленные сопартийцы начали говорить о том, что неплохо бы было поставить столь толкового человека на место проконсуляриса. Но главные надежды рдели в Глориарбусе. Богатство Цицинатов достигло таких размеров, что они смело могли подавать прошение Императору о переведении их из глориосусов в нобилиссумов. А в случае удовлетворения прошения, Тарквилл уже вполне мог претендовать на вступление в Высочайший Совет Его Величества.

Ничто не предвещало беды, но беду это нимало не интересовало. Всё началось со смерти старого дворецкого, Джузеппе.

Приобретя вес в политических кругах нижнего Панктеля, Тарквилл начал периодически проводить пышные званые ужины у себя в главном фамильном поместье. На званом ужине, как правило, присутствовали лишь потентаты или сочувствующие им дворяне, и бурно обсуждались злободневные вопросы: от внутренней политики до «Халфской проблемы» или колонизации Глотки Дьявола. Джузеппе неизменно присутствовал на всех ужинах, как державный властелин домашней прислуги, и лихо руководил действиями своих подопечных. Но, несмотря на безупречно отправляемые обязанности, дворецкий почти не скрывал своего огорчения от действий молодого господина. Он постоянно грустно кивал головой и растерянно теребил указательный палец левой руки. Можно представить чувства старого слуги, когда его родной дом вдруг превратился в вертеп потентантов, отступившись от священной стези лоялистов.

Джузеппе никогда ничего не говорил Тарквиллу, да как бы он и посмел, но всем своим видом невольно выдавал рдеющее в нём осуждение. Бродя в предсонные часы по пустующим залам, великолепие коих тонуло в мгле, и коридорам, дворецкий, словно заведённый, весь час твердил себе под нос: «Если бы господин Антоний знал, ох, если бы он знал...». Фраза из раза в раз не менялась и произносилась именно в этой форме, с неизбежным глубоким вздохом в конце.

Кончились душевные терзания Джузеппе естественным путём: поднимаясь однажды по парадной лестнице, он, оступившись, кубарем покатился вниз, чего, естественно, старческий организм выдержать не мог. Промучившись в постели день, он, с заходом солнца предал свой дух.

Тарквилл был задет смертью старого слуги, бывшего свидетелем всей его жизни, однако старался не давать вида и с новым рвением окунулся в политические дела, размышляя, как ещё можно расширить влияние партии в ультерре. Оторвавшись от дел, он, через месяц после гибели Джузеппе, обзавёлся новым дворецким, которого ему отрекомендовал один из его сопартийцев. В отличие от седоглавого старика, сдавленного грузом времени, Марион был расторопным человеком лет тридцати, чьи буйные волосы целиком соответвовали его жизнелюбивому характеру. Вечно на подхвате, снующий из стороны в сторону, он был всюду и везде, умудряясь при этом не докучать глазам своим видом. Выписав Марионе, Тарквилл вскоре убедился в правдивости рекомендации и собирался было вовсе отойти от смерти, столь бесцеремонно вторгшейся в его владения, как вдруг начали происходить вещи вовсе необъяснимые.

Всё началось 8 Эклипса, когда уставший Тарквилл приехал в отцовскую вотчину после очередного съезда в Панктеле. Бегло поужинав, он отпустил всех слуг и отправился к себе в кабинет, перенести рождённые под час поездки мысли на бумагу, после чего пошёл спать.

Придя утром в кабинет, Тарквилл побагровел от гнева: чернильница явно стояла не на том месте, что вчера, бумаги находились на противоположном конце стола, а стул вовсе отклонился на недопустимое расстояние от положенного места. Загадка состоял в том, что ключ от кабинета был только у Тарквилла, а прислуга здесь бывала только при нём и при его разрешении. Ночью он крепко спал и, естественно, так ярко похозяйничать просто не мог.

Приказав дворецкому созвать слуг, Тарквилл собственной персоной произвёл тщательнейший допрос всех вместе и каждого в отдельности. Убедившись в том, что никто не знает, в чём дело, и получив дюжину клятв честью рода Цицинатов, Тарквилл несколько поуспокоился, списав произошедшее на нелепый случай. Для пущей надёжности, он ещё раз пригрозил всем страшной карой в случае поимки, и вновь погрузился в житейские заботы.

Перед тем как придаться в объятия ночных сновидений, Тарквилл тщательно запер кабинет на ключ и уже в кровати взял его в руки, полюбовавшись на игру золота, и вместе с ним лёг спать.

Проснувшись с первыми лучами солнца, молодой Цицинат устало встал и... прямо перед ним, на тумбе из резного красного дерева возле замысловатой кобальтово-голубой вазы лежало его рабочее перо, а подле него небольшой компас, обязанный лежать и пылиться на одной из полок кабинета.

Рысью выпрыгнув из спальни, Тарквилл подбежал к закрытым дверям своего трудового святилища и, отворив их, приметил произошедшее за ночь перемены: стул вновь стоял в другом месте, на нём же и лежали многочисленные письма, на которые вчера и писались пространные ответы; один ящик из бюро был выдвинут, но всё его содержимое было на месте.

Через пять минут все домочадцы уже выстроились стройными рядами перед владельцем дома, мечущего молнии не хуже самой жестокой бури. В процессе страстного допроса Тарквилл взвинтился чуть ли не до того, чтобы ударить дворецкого, уверявшего, что все его люди спали, как им было и положено, а потому решительно были не в состоянии ответить, кто проник в кабинет их господина. Тем более, раз ничего не пропало, то, быть может, господин сам совершил все эти предметовращения, а потом попросту забыл об этом?

Ничего не добившись, если не брать в расчёт испорченное настроение, Тарквилл отпустил слуг по их делам, а сам принялся размышлять. Быть может, Марионе взаправду сказал? Ведь кто из слуг осмелился бы проникнуть в личные покои господина, а тем паче ещё и оставить после себя следы? Цицинат устало погладил себя по вороным волосам. Верно, он слишком устал, да, именно устал. Под час ужина, когда господин предавался гастрономическим радостям панктельской кухни, прославленной своими морепродуктами, Марионе, соколиным взором надзиравший за работой прислужников, вскользь встревоженно заметил:

—Господин мой, с вами всё в порядке? Быть может, мне стоит вызвать лекаря — на вас лица нет.

—Право, я отлично себя чувствую, в этом нет никакой нужды.

Покончив с жирным угрём, нашпигованным мясом кейлифа, Тарквилл объявил об окончании трапезы и удалился к себе. Встав перед высоким зеркалом, он долго вглядывался в своё лицо. Нет, решительно ничего болезненного. Кожа бела как всегда, серые глаза искрятся бодростью. Он здоров и полон сил.

Проходя по пустынным коридором, Цицинат высматривал — не идёт ли кто из прислуги: он раздумывал вызвать к себе Марионе и приказать поставить надёжного человека на стражу кабинета. Раздумия о столь важном предмете были прерваны переменой, произошедшей на третьем этаже дворца. Портреты, изображающие всех владельцев этого славного места, были расставлены не в том порядке, что обычно, а, самое главное, новосозданное полотно с Тарквиллом висело не после его покойного отца, а между Фирмосом Галлием Цицинатом, его прапрапрапрадедом, как и он, принадлежавшим к партии потентатов и погибшего при невыясненных обстоятельствах, и Секстусом Галлием Цицинатом, его младшим братом, захватившим поместье незаконным путём и окончившего вскоре свою жизнь в полном безумии.

По спине молодого вельможи пробежали мурашки. Очень скверная шутка. От неожиданности подобного удара Тарквилл впервые за долгое время по-настоящему растерялся и молча ушёл в свой кабинет, где, поседев минут пятнадцать над пустым листом бумаги, ушёл спать, оставив лист таким же девственно чистым.

Следующим утром он еле заставил себя открыть глаза, однако, на диво, ничего постороннего в поле зрения так и не попало. Отворив кабинет, Тарквилл испустил из глубины своего нутра вздох облегчения: всё было на своих местах. Спускаясь к завтраку, он намеренно пошёл через портретную галерею, однако и здесь царил полный лад и гармония: все члены старинной фамилии были на своих местах и сам он висел в самом конце, аккурат после почившего отца.

Единственное, чем омрачено было утро, так это замечанием Мариона, поддержанным другими слугами, точно таким же, как и вчера. Но теперь Цицинат лишь весело отмахнулся и заявил, что ему нужно самому отдохнуть, прежде чем высказываться о внешнем виде других. День прошёл как нельзя лучше. Погода стояла ясная и солнечная, слуги усердно корпели на домашнем хозяйстве и обрабатывали господские угодья, бережно ухаживая за экзотическими плодовыми деревьями. Письма вылетали одно за другим, как пирожки из процветающей пекарни; слог лился ярким и сильным потоком. В голову приходили дельные идеи о начале будущей карьеры, одна лучше другой. Словом, всё получалось, и получалось как нельзя лучше. Продолжалось блаженная эйфория до заката, когда вся прислуга ушла в парк праздновать 100 годовщину самого старого жителя этого дома, за важностью лет уже давно отстранённого от работ.

Когда алые тона сходящего солнца закрались в залы через высокие окна, окрашивая всё, к чему прикасались, в зловещие тона, Тарквилл бродил по дворцу, витая в эмпиреях и расписывая в голове предстоящую поездку в Глориарбус. Мысль о поездке оказалась прерванной самым жутким образом. Недалеко от Тарквилла раздались сперва смутные, а затем всё более и более чётко отдающие эхом знакомые шаркающие шаги, принадлежавшие ныне покойному Джузеппе. Цицинат, услышав знакомую походку, замер от удивления. Быть того не может! Шаги продолжали возрастать, усиливаемые сводами, и нимало не обращали внимания на неверие молодого аристократа.

«Верно, кто-то из домашних решил передразнить усопшего, — мигом пронеслось рациональное объяснение в голове Тарквилла, — погодите у меня, сейчас я вам покажу!» Воодушевлённый, он, не теряя приличествующего достоинства, стремительно направился к источнику возмутительных шагов, но, они, словно почувствовав развязавшуюся охоту, начали удаляться.

Как ни старался Тарквилл, он так и не мог догнать возмутителя спокойствия, звук никак не менялся, словно заколдованный. Быть может, погоня продолжалась бы ещё до восхода лун, но случилось нечто, окончательно выбившие молодого аристократа из колеи душевного равновесия. Звуки шагов на мгновение замерли и среди пустынных мраморов пролетел сломленный голос: «Если бы господин Антоний знал, ох, если бы он знал...» во след которого могучий вздох сотряс сознание Тарквилла не хуже выстрела из требушета.

Сражённый голосом покойника, Цицинат, в ужасе выкатив глаза, молча прислонился к стене, ощутив, как весь шёлк на нём взмок. Дрожа, сняв с руки лайковую перчатку, он прикоснулся ко лбу: он был холоден, как могильная плита, и мокр, как утопленник.

Дождавшись возвращения домочадцев с гулянки, — лечь спать в одиночестве он не рискнул, боясь призрачного соседства, — Тарквилл лёг спать, поминутно вздрагивая от каждого шума, так что добрую половину ночи он провёл в метаниях от кровати к двери, проверяя, достаточно ли крепко она заперта. Среди всех треволнений, сам не зная как, Цицинат задремал, а затем и вовсе уснул.

Проснувшись, Тарквилл сразу бросился искать, что снова не так. Для начала, слуга, одевавший господина, доложил, что в господском гардеробе вдруг появился постороннее платье. Цицинат решил воочию улицезреть это инородное платье и мигом, к великому ужасу, его узнал, — это был наряд покойного Джузеппе...

Несколько отдышавшись и приведя себя в порядок, он, по уже состоявшейся традиции, направился в кабинет, где был захвачен врасплох новым событием: по всем столам, тумбам, комодам, секретарям и прочим поверхностям были разбросаны листы бумаги, на которых красовалось одно-единственное предложение: «Если бы господин Антонин знал, ох, если бы он знал...». Тарквилл приказал немедля разжечь огонь в камине и, когда алые языки пламени алчно взвыли в воздух, он собственноручно скормил им все послания, вполголоса приговаривая, чтобы эти проклятые бумаги никогда больше не возвращались.

За обедом Марионе вновь выказал обеспокоенность видом господина, его поддержали и прочие слуги. Тарквилл же в ответ лишь желчно заявил, что он выглядит абсолютно здоровым для человека, занятого столькими делами, после чего, однако же, пошёл к ближайшему зеркалу. Конечно, тревожность на лицо, но, если вычесть её из уравнения, то выглядит он ещё вполне себе сносно.

Страстно желая пресечь дальнейшие сверхъестественные события, Тарквилл, созвав всех слуг, отдал наказ всем быть дома под час и после заката солнца, затем, страже повелевалось переключить бдительность с внешнего периметра на внутренний, так как здесь повеяло угрозой гораздо более серьёзной, чем от внешних врагов. Вооружив всех домачадцев инструкциями, Цицинат, в окружении конвоя, отправился ко сну.

Применённые меры, однако, не приносили должного эффекта и последующие дни ситуация всё более ухудшалась. Особенно гнобило сердце Тарквилла тот факт, что никто, кроме него, не слышал шаркающих шагов, и не слышал причитания покойного дворецкого. Слуги же всё более и более начинали переживать за состояние господина и всячески намекали на его вид и предлагали вызвать лекаря, но получали лишь решительный отказ. Когда после очередного замечания о дурном виде Тарквилл подошёл к зеркалу, то увидел в отражении истощённого человека с измождённым лицом и огромными тёмными кругами под глазами. Присмотревшись повнимательнее, он заметил среди вороных волос тонкую серебринку, после чего в ярости повалил зеркало на пол. Звуки от звенящего стекла ещё долго стояли в ушах.

В эту ночь, для пресечения призрачного проникновения, Тарквилл выставил по всему дворцу усиленный ночной караул и стражу перед кабинетом, наказав хватать всех, кто только окажется в ночной час в коридоре. Долго смеясь прерывистым смехом своей выдумке: «посмотрим, кто кого теперь!», он пошёл отправлять ночной сон, рухнув на перину прямо в сапогах и забывшись крепким сном.

Ласковые лучи солнца пробежали по лицу Тарквилла, вытолкав того из царства фантазий. С трудом раскрыв глаза, он непонимающе оглянулся вокруг. Комната вовсе не была похожа на его спальню, да и вообще на жилое помещение. Скорее всего она напоминала... Отпрыск рода Цицинатов вскочил так, словно пред ним разверзлась бездна, а из её пучин поднялась глава адского чудовища. Он находился в собственном рабочем кабинете. К тому же, он был полностью одет в дневной костюм, хотя воспоминания явственно говорили о том, что ему полагалось проснуться в ночной рубашке. Схватившись за волосы так, что они вот-вот могли быть вырваны, Тарквилл разразился неудержимым криком, выражавшим всю ту боль и печаль, гнездившуюся у него в сердце. Кричал он до тех пор, пока вконец не пресытился собственным криком. Но через секунду он вновь затрясся, как в лихорадке, от увиденного, ведь прямо в простенке между окнами висел портрет его покойного отца, с суровым укором взирающего на него сверху.

Распахнув двери кабинета, Тарквилл кинулся к стоящему справа стражу и, прижав того к стене, брызгая слюной потребовал объяснений. Устрашённый видом господина, а вид действительно был весьма страшен, тот лишь пролепетал в ответ, что Тарквилл сам вчера ночью потребовал пропустить его в кабинет, где он и остался до сего часа. Взревев, как раненый вепрь, аристократ от души ударил наотмашь стража и в полоумном состоянии принялся бегать по дворцу, покамест, несколько успокоившись, он не приказал без промедления заложить карету и впрячь самых крепких и выносливых сургуских скакунов. Дух психоза, изойдя из лона Тарквилла, змеёй расползся по дворцу, повергнув его обитателей в полубезумное состояние, причём многие даже не понимали, в чём дело, но стоило им лишь столкнуться с господином, как всё становилось на свои места.

Снуя от дворца к конюшням и сыпя нечленораздельными понуканиями, Цицинат в искуплении искромсал саблей несколько кустов, срубил половину веток фруктовым деревьям и чуть было не прирезал своих любимых собак, кои, к счастью, ведомые природным инстинктом самосохранения, вовремя удалились прочь.

Только лишь карета была подана, как Тарквилл, заранее взявший с собою кошель, лихо запрыгнул на сиденье и приказал гнать лошадей по дороге не щадя кнута. Воздух ежесекундно сотрясало щёлканье, подбадривающие бешено ржавших лошадей, карета, выехав на Cулийский тракт, неслась подобно урагану, оставляя проезжих в недоумении, как вообще возможно передвигаться со скоростью ветра? Цицинат же, зарывшись поглубже в бархатные подушки, подпрыгивал на месте в такт езде, не думая ни о чём, не помышляя ни о единой вещи на свете, кроме о той, как бы убраться подальше от проклятого дворца. Подъезжая к нунционой станции, он избавлялся от хватки апатии и, выглядывая в окно, самым грозным тоном требовал от смотрителя как можно быстрее подвести новых коней, кидая пецунии не выходя из кареты. Только-но взмыленных коней заменяли на более свежих и бодрых сородичей, как карета без малейшего промедления пускалась со всех копыт дальше по дороге.

Подобным образом к концу дня Тарквилл уже подъезжал к Кантеру, столице Верхнего Панктеля, славному портовому городу, где стоит величавый военный флот Дартада, а рядом созидаются новые галеоны и караки. Если бы наш герой был бы чуть меньше взбудоражен описанными выше событиями, он, верно, подивился тому, как быстро он прибыл сюда из окрестностей Лурна, но сейчас ему было не до этого. Остановившись в центре города возле «Золотого Галеона», Тарквилл устало вывалился на просторную вымощенную улицу, приказав кучеру отвести лошадей в надлежащее место и проявить о них особую заботу, - невооружённым глазом было видно, что выдохнувшиеся животные были готовы издохнуть каждую минуту, а сам же он, поправив платье и слег размяв тело после долгой поездки, направился прямиком в гостиную.

«Золотой Галеон» достойно подтвердил свой статус лучшей гостиной в городе: прислуга здесь была предупредительна и приветлива, интерьеры отличались безукоризненной чистотой и богатыми инкрустациями из заморской древесины, номера были просторны и светлы. Прогуливаясь по коридорам, Тарквилл наткнулся на одну фреску, где были изображены знаменитые имперские флотоводцы. Присмотревшись, он увидел под одним из них надпись, которая гласила: Рубиус Галлий Цицинат. Рубиус был его прямым предком по отцовской линии и прославился под час Халфской Войны, командуя имперским флотом.

—Тарквилл? Вот это встреча, право, не ожидал! Ты же должен готовиться к предстоящему званому ужину. Какими судьбами?

Беглец обернулся и обнаружил позади себя старинного приятеля по партии, с которым он часто и достаточно откровенно общался, не применул он выложить свою беду и сейчас. Внимательно выслушав мрачный рассказ, приятель лишь пожал плечами и, доверительно наклонившись к Цицинату, прошептал:

—Быть может, это всё всего-навсего наполовину злая шутка твоих домочадцев, а наполовину фантазмы твоего взбудораженного ума? Не стоит превращать муху в слона на ровном месте. Уверен, что теперь, когда ты столь далеко от дома, никакие неприятности этой ночью с тобой не произойдут.

Участливый тон и уверенный вид, с которым была высказана эта мысль, вселили в трепещущее сердце Тарквилла надежду. Действительно, быть может, это чья-то злая шутка, а он уже понапридумывал, что мёртвые обзавелись привычкой наносить ему регулярные визиты! Вот чушь собачья. Но теперь, когда он уехал неизвестно куда, никому ничего не сказав, теперь ему ничего не угрожает ин наконец-то можно отдохнуть, не выслушивая постоянные упоминание о своём дурном виде и не трясясь перед причитаниями тени минувших дней. И он попытался забыть о прошедших треволнениях в приятной компании старого товарища при безукоризненном обхождении местной прислуги, но мысль то и дело возвращалась к прошедшим дням... А если не причудилось?

Ночь выдалась для Цицината безмятежной, — сказалась долгая поездка и перенапряжение нервов, выпившие из организма все силы, но утро сполна отыгралось за спокойные часы. Проснувшись, Тарквилл вознамерился было возблагодарить Флорэнда за избавление от напасти, как внезапно увидел на прикроватном столике небольшой гипсовый бюст и рядом с ним письмо. Беглец скорчился, как в предсмертной агонии, и по-кошачьи вцепился ногтями в простыню. Это был маленький бюстик Джузеппе.

Умолчим, сколько часов прошло прежде чем Тарквилл собрался с духом и вскрыл письмо, послание в котором было на редкость коротким: «Простите меня господин, за то, что не смог уберечь вашего сына от ложного пути». Рядом с письмом оказалась ещё стопка бумаг Цицината, в которых он развивал финансовые дела партии потентатов. Спрыгнув на мягкий арварохский ковёр, беглец молча изорвал письмо в мелкие клочья и, самостоятельно добыв огонь, бросил их на растерзание в камин, а гипсовый бюстик что есть силы вышвырнул в окно. Наскоро одевшись, он, шатаясь, что пьяный, вывалился в коридор, неся за пазухой все свои бумаги. Нет, нет, этого не может быть! Но это происходит опять! И как здесь оказались его документы? Бродя подобно слепому медведю по коридорам «Золотого Галеона», он вдруг вышел на вчерашнюю фреску, только теперь Рубиус Галлий Цицинат смотрел не в неведомую даль, а прямо в глаза непутёвого потомка, поджав губы и меря его недобрым взглядом.

Выбежав из гостиницы, Цицинат без цели побежал куда глаза глядаь, привлекая недоумённые взгляды прохожих. Пришлось остановиться лишь тогда, когда он почувствовал, что лёгкие вот-вот выпрыгнут из груди. Переводя жгучее дыхание, Тарквилл поднял глаза вверх. Перед ним высилась величественная бронзовая статуя Ауриса Освободителя, сидящего верхом на коне, пристальный взгляд был направлен как раз в сторону "Золотого Галеон... Государственный исполин с металлическим скрежетом сдвинул брови и с протяжным лязгом повернул венценосную голову вниз, прямо на побледневшего Тарквилла, почувствовавшего весь ужас на свете от холодного прикосновения осуждающего взгляда статуи...

Званый ужин в родовом поместье Тарквилла Галлия Цицината происходил не так, как всегда: не было ни всеобщего веселья, ни громкой музыки, ни любезных и утончённых разговоров, все присутствующие чувствовали невидимую, но от того не менее тягостную тёмную пелену, покрывшую этот дом. Тарквилл слонялся от гостя к гостю точно сомнамбула, отсутствующе бормоча светские любезности и скрепляя их кладку общими фразами. Все гадали, что приключилось с жизнерадостным и многогласным хозяином, иные прямо спрашивали его об этом, но тот лишь сухо кашлял и заявлял, что он не намерен это обсуждать. Но такой прекрасный вечер не мог просто так бездарно кончиться.

Это случилось как раз в разгар всеобщей скуки, когда начали подавать десерт. Среди бесчисленных, как морской песок, фигур прислуги, Тарквилл враз увидел знакомую сгорбленную фигуру и шаркающие шаги. В надломленной душе страдающего аристократа произошёл роковой облом, страстная слепая ярость затмила его разум: будь ты триста раз призраком, но ты не имеешь права так измываться над потомком благородного рода Цицинатов, пора ответить по счётам!

Когда собирали сведения очевидцев о случившимся, оказалось, что вообще мало кто из находящихся в тот момент в зала осознал, что происходит, казалось, Тарквилл просто растворился, вскочил с видом одержимого и скрылся в дверях, лопоча что-то себе под нос. Вышмыгнув в коридор, он вознамерился настигнуть своего мучителя, который уходил всё дальше от пиршественного зла с совсем не стариковской проворностью. Две тени мчались по коридорам дворца, отражаясь в зеркалах и расплываясь силуэтами на вычищенных мраморных полах, они были как два призраки, гости из другого света, случайно заплутавших в мире смертных.

—Стой, проклятый, заклинаю именем Авитуса! Остановись или тебе худо будет!

Тарквилл сам того не заметил, как горячка погони завела его на лестницу подвала, где он на полном ходу сбил виночерпия, окатившего старинные ступени кровавым вином. Превосходное знание всех закоулков и таин дома немало играло на руку преследователю, так как его жертва стремительно виляла из стороны в сторону, скорее всего, стараясь затерять свой след. Наконец, выбежав в самую отдалённую подвальную комнату, слабо освещаемую отстветами далёких факелов, Тарквилл обнаружил, что старик пропал, но вот, в стене виднеется небольшой зазор. Точно! Нажав на кирпич, преследователь открыл в кладке потайной ход, ведущий прямиком в фамильную крипту Цицинатов.

Крутые ступеньки постоянно грозили жестоким падением, но обезумевший от погони Тарквилл не обращал на них внимания:

—Будь ты призрак или тень, но ты заплатишь по счетам сполна! - голос его луной расплывался среди грубых замшелых блоков древней крипты, освещаемой бликами лампадок, благо, наполняли их ежедневно. Шаркающие шаги привели его в ухоженный и просторный зал, посреди которого высился саркофаг с барельефом...

—Отец!

Крышка саркофага была отодвинута. Поскольку старика здесь не было видно, то Тарквилл решил, что он, быть может, найдёт его, если заглянет в последнее пристанище отца. С нажимом он налёг на тяжёлую плиту. Раздался могучий скрип. Ещё чуть-чуть... С гулом землетрясения каменный монолит рухнул наземь, обнажив содержимое саркофага. В зале повеяло невыразимым смрадом. Заглянув внутрь он увидел отца, точнее, останки Антонина Галлия Цицината, изрядно затронутого тлением и сплошь изъеденного трупными червями, празднующими свой великий пир. Труп дрогнул.

Тарквилл, перекошенный в гримасе ужаса, шагнул назад и, неверно поставив ногу, грохнулся наземь. Тем временем бренное тело Антонина стремительно возвышалось из своего смертного ложа, глядя на сына стухшими глазами, тронутыми тлением.

—Сын, — гортанный сдавленный голос донёсся будто из сердца земли, — сын мой, здесь ли ты? Ответить, ибо взор мой потух и я не могу видеть тебя.

—В-в-в-вот я, отец-ц.

—Хорошо, я слышу голос сына. — Труп говорил медленно, растягивая слова, словно с трудом выдавливая звуки из гниющей глотки. Рот его при этом оставался неподвижным. —Ответить же мне, семя от плоти моей, по какому праву ты нарушил нашу священную традицию и, сойдя с пути, примкнул к лагерю наших противников? Знаешь ли ты, что из-за тебя я не могу успокоиться даже по смерти. Если бы не мой верный слуга, Джузеппе, который нарушил оковы смерти, чтобы выполнить свой долг, я бы никогда не обрёл покой. Теперь же, сын мой, подойди ко мне ближе и я...

Крик, крик, выразивший всю бездну страха и ужаса, какой только возможен в этом безумном мире, громом грянул в подземных залах крипты, перебудив всех мертвецов от вечного сна.

Когда поседевший Тарквилл Галлий Цицинат вышел к собравшимся, начавших поиски исчезнувшего хозяина, то ни у кого уже не возникло сомнений в его безумии...

Халфские арфисты услаждали знать Нижнего Панктеля нежными мелодиями, а столы ломились от самых изысканных и замысловатых явств. Поток гостей не прекратился и с заходом солнца: все стремились выразить свои благие пожелания Юлию Галлию Цицинату, вступившему в наследство родовым имением после своего племянника.

Среди гостей присутствовали не только дворяне, но и уважаемые юристы, врачи и чиновники Панктеля. Среди них был и Феликс, тот самый лекарь, который, после осмотра Тарквилла констатировал «insania». Когда мимо него проходил погруженный делами Марионе, он негромко чихнул и наискосок провёл указательным пальцем по лбу сверху-вниз. Дворецкий резко остановился. В свою очередь, он пять раз быстро хлопнул четырьмя пальцами по ладони.

—Что будет угодно господину?

—Подышать свежим воздухом, здесь слишком много народа и, боюсь, миазмы могут повредить моему здоровью. Не проводите ли вы меня наружу?

—С удовольствием.

Феликс и Марионе вышли в небольшой садик, почти пустой и лишённый посторонних глаз и ушей.

—Ну что же, я могу вас поздравить с успешным завершением операции, — заявил Феликс, делая глоток из бокала.

—Покорно благодарю.

—Признаться, я не ожидал такого блестящего финала. Вы тогда были правы. О вашем свершении уже знают там, — он поднял палец кверху, — и не ошибусь, если предскажу вам скорое повышение. Мастерство вашей работы заслуживает похвалы.

—Да что уж, на самом деле, всё было достаточно просто: главное было сделать слепок ключа от кабинета, а затем зашугать слуг и заручиться их поддержкой.

—Дабы отправить их господина в Тихий Дом, — с улыбкой закончил Феликс. — А трюк с мертвецом! К слову, вы так и не рассказали, как вы его провернули.

—Достаточно просто, при помощи китового уса, вставленного в труп, и заранее сделанной фальшивой стенки, из-за которой я и занимался чревовещанием. Расшатанная психика Тарквилла сделала всё остальное. Когда гости его увидели, орущего о проклятии мертвецов и просящего прощения у отца, то они шарахнулись прочь, как при виде чумного.

Лекарь зашёлся звучным смехом.

—Да-да. Видели бы вы рожи этих потентатов на съезде в Панктеле, когда богатства фамилии Цицинатов выскользнули из их рук. Юлий скорее удавиться, чем даст им хоть грош. Ладно, довольно об этом. Я пришёл сюда не просто высказать вам похвальбу, а сообщить, что со следующей недели вы переводитесь в дартадский Халф. Письменный приказ прибудет завтра утром.

Марионе поклонился:

—Imperatoris Oculi semper Imperium custodiunt!