Тень Утроба

Тень Утроба

«Смой грехи, не только лицо»,

Надпись на мраморной

купели Софийского Собора

в Константинополе

Митя вернулся

Ночь помню плохо, но было весело. Напились, шатались толпой. Светка. Немолодая она, конечно, баба. Но очень горячая. Мне прям честно, очень понравилась. Я схватил ее, пьяный, за сиськи (а сиськи у нее будь здоров!), а она меня потом к себе потащила. Было улетно. А потом заснул, как мертвый.

Не знаю, было это утро, или уже день (а, может, вечер), но вдруг в квартиру ворвался какой-то странный мужик, схватил Светку за волосы, и с воплем: «Шалава ты последняя!», - как въехал ей в правый глаз. Я лежал следом за ней, у стены. Он бросил ее на пол, и прямо в ботинках полез за мной на диван. Я, как ни в одном глазу, вскочил, и привел мужика в чувство привычным армейским способом - хватило двух ударов, и он обмяк.

Ну а потом, как водится, организовали на кухне пол-литра и закуску, первые три выпили не закусывая, и стали разбираться, что к чему.

Он, правда, все еще был злой, и упрекал Светку, что по молодым скакать начала, не ждёт его больше с вахты, сука, как честной жене положено. Светка же в ответ упрекнула его в том, что он приехал раньше времени, и даже не предупредил, «и вообще, я давно тебе говорила, что мы уже больше не вместе: не люблю я тебя!»

Он выпил четвёртую, занюхал рукавом, закусил бутербродом, и пристально, со смесью негодования и любопытства в глазах, посмотрел на меня:

- Ну а ты кто такой? Откуда взялся тут?

В маленькой хрущевской кухне на удивление было не тесно, за окном ярко и незатейливо, как на рисунке дошкольника, светило солнце, жизнь била во мне каким-то огромным, неведомым ключом. Я тоже выпил и закусил, но ответил не сразу, задумался: а действительно, как я тут оказался? Вспомнилось почему-то детство, как отец везет меня в школу кадетов. Сам везет, за рулем. Я сижу сзади, злой, обиженный, я не хочу уезжать далеко от дома. Он хмуро объясняет, что так надо, что мать тяжело заболела, что на работе сложности, и что ему сразу со всеми заботами не совладать, что я должен понять и помочь, хорошо учиться, быть лучшим из лучших. Помню, проезжая по мосту, отец резко затормозил, и ремень впился мне в шею. Вдавливая пальцы в шею, словно втирая лечебную мазь, я посмотрел в окно, и крупным планом, как будто в экране толстого телевизора, увидел большую седую голову старухи в косынке, с бородавкой на крючковатом носу, что-то укоризненно кричавшую мне, и сотрясавшую в воздухе, сжатую в кулаке, до отказа набитую красную авоську. Я потом долго вспоминал ее крупное морщинистое лицо, и авоську, в которой празднично звенели бутылки с кефиром, запечатанные сверху зеленой фольгой. Я больше не вернулся домой. До окончания школы отец ни разу не приехал за мной, не написал, не позвонил, не рассказал, что там с мамой. Глядя на старуху с авоськой, я уже знал, что так будет, и больше всего на свете боялся этого.

- Ты служил? – ответил я ему вопросом на вопрос.

- Я? Нет, не служил, - сказал он и, опрокинув очередные стограмм, нетвердо, но с претензией добавил – Свет, ты чаю мне крепкого налей, что ли.

- И еще пузырь неси давай. И капусты! – вдруг посмелев, добавил он требовательно-пьяным манером, с интонационными переливами в нос, покачиванием всем телом, и смотрящими, но уже не видящими, налитыми, красными, заслезившимися глазами.

Светка поставила чайник на плиту, и пошла на балкон за капустой (выставлять водку не торопилась, видимо, надеялась, а, может, знала, что до третьей бутылки дело все-таки не дойдет).

- Это ты зря, - выпив вслед за Николаем, и отбросив лишние воспоминания, приободрился я, - за два года здорово я там закалился. И характером, и телом сильно крепче стал. Только вот тяжело без баб два года, тяжело. Однажды приехал к нам руководящий состав, зачем - не помню, помню, что среди них женщина была, в форме вся, подтянутая. У меня только от одного ее вида так встал, что орехи, наверное, колоть можно было. А здесь хорошо, баб - пруд пруди. Я дембельнулся только, вчера утром в город приехал, так ребята мои мне праздник и устроили. Светку среди девчонок я не сразу заприметил, а когда уже пьян был. Схватил ее за сиськи, и давай целоваться.

Николай, уже упавший почти лицом в салат, вдруг выпрямился, поднял глаза, и как будто что-то хотел сказать, но промолчал. Я наивно и доверчиво воспринял этот жест, как приглашение к продолжению, и продолжил:

- Короче, она меня в кусты потянула, там с меня штаны сняла и смотрит. Посмотрела немного, рукой погладила, а потом и в рот взяла. После двух лет воздержания, это, брат, такой восторг! Как я сюда в квартиру пришел – не помню ни черта. А потом ты объявился. Но ты, брат, извини, она теперь со мной. Не любит она тебя, а меня любит.

- Штооо!??? – неистово взревел Николай.

В этот момент Светка зашла на кухню, и от внезапного крика так вздрогнула, что литровая банка выскользнула у нее из рук, и разлетелась на множество неповторимых осколков. Впрочем, треска разбивающегося стекла и влажного хлюпанья капусты с морковью никто уже не слышал. Хотя… [знаю, читатель, что не стоит мне тебе в этом признаваться, знаю, что ты сочтешь меня теперь странным или в лучшем случае фантазером, но так было, уверяю тебя, было – пусть и на одно лишь мгновение: но у меня и впрямь появилась какая-то суперсила, ну или (допускаю, и готов уступить) по какой-то иной причине - вдруг замедлилось время, и я успел не спеша разглядеть несколько причудливых форм осколков, и поразмышлять о печальной судьбе литровой банки прежде, чем Николай вскочил.]

- Как это не со мной? – переводя взгляд на Светку так, что и не понятно, к кому он в итоге обратился с этим громким вопросом, полный смутного негодования и отчаяния, Николай вскочил, но вскочил как-то устало, как-то бессильно, занес надо мной кулаки, но тут же и упал на меня, мягкий, как вата, бормоча при этом что-то невнятное и пузырясь слюнями, которыми уже измазал мою левую щеку и левый верх и плечо рубашки.

Я его обхватил, и потащил на диван, который он с утра ботинками топтал - пусть, думаю, мужик отдохнёт, только с вахты приехал, устал, наверно.

Письма отца

Николай проснулся поздно вечером от неожиданного звука непонятных, но громких эмоций на кухне, надел свои любимые из киргизского войлока, с протертой в левом носке до дыры подошвой, тапки и пошел прямиком на кухню, тревожась непонятно от чего, и в то же время, как бы это странно не прозвучало, наслаждаясь сквозь вышеуказанную дырку ощущением приятной прохлады линолеума в стопе. Но на кухню зашел не сразу – дверь была закрыта, и он прислушался: Светка рыдала, а Митя уже совсем пьяным голосом, но энергично что-то рассказывал:

- Я вхожу в комнату, а она лезет в петлю. «Герасим! Марфа! Кто-нибудь! Не могу держать!» – кричу я, еле удерживая твою мать на весу, и не позволяя петле раздавить ее шею. Руки дрожат, силы покидают меня, а она выбивается из рук, то умоляя «не держать», «отпустить», а то впивается ногтями в лицо и зло так говорит: «Ненавижу! Ненавижу! И тебя и твоего сына! Ненавижу!» Потом долго еще руки мои тряслись и лихорадило меня всего.

Николаю показалось странным содержание беседы, он открыл дверь и вошел. И тут же в глаза ему бросились письма, разложенные на столе в беспорядке, написанные красивым, почти каллиграфическим почерком. Много писем. И, судя по почерку, все до единого написанные от одного лица. Одно из таких писем Митя как раз держал в руке и читал с нажимом. Казалось, читая, он напрягался до того, что весь покраснел, но Николай все же решил, что это скорее от водки. Войдя, Николай почти машинально взял одно из писем в руки, и начал зачем-то вглядываться в завитушки, написанные на старинный манер, черными чернилами, с небольшим наклоном вправо.

- Коля! – почему-то громко закричала Светка Николаю, хотя он стоял в двух шагах, - Коля! Угадай, чей сын наш Митя! – вытирая одной рукой слезы, другой она как-то смешно, через свою голову, как стрелкой, указывала в Митю пальцем. – Даю подсказку: его зовут Дмитрий Павлович Утроба! – и она заулыбалась.

- Ба! – удивился Николай, - не может быть, сын Павла Утроба! А ведь я большой поклонник и фанат! – и Николай зачем-то еще раз повторил, что «не может этого быть».

Но оказалось, что может. Еще более удивительным, по крайней мере для Мити, оказалось то, что Николай знает про его родителей чуть ли не больше, чем он сам. Знал Николай не только то, что, пожалуй, знали и многие другие в городе: что тринадцатилетними подростками родители его встретились на съемках ставшего вскоре культовым сериала, что вскоре мать его забеременела, и что ребенка (выходит – самого Митю), надолго оставили с бабушкой, что потом пошли наркотики, депрессия, что вскоре их обоих перестали приглашать в кино (кто-то говорил – повзрослели, поменялись, а кто-то – из-за наркотиков и ее характера), что была попытка вскрыть вены, лежа в ванной, и что его (Мити) отец, Пал Палыч – волевой человек, взял ответственность за свою подругу (к тому времени уже жену), сумел перестроиться, обучился на врача, построил клинику на окраине города, и посвятил свою жизнь заботе о людях, и в первую очередь о жене. Удивило Митю то, что Николай знал также и про то, про что, казалось бы, не должен был знать (сам Митя знал об этом из писем отца, но ведь это, согласитесь, в корне другое дело!) – знал он про то, что отцу потихоньку удалось привести мать в норму, что родился второй ребенок, и что с этого момента их счастье было безмерным, но длилось ровно два года – пока малыш вдруг внезапно не скончался: «мирно ночью уснул мальчик, и не проснулся на утро» - ровно так сказал Николай, и Митя, много раз перечитывавший письма отца, вспомнил, что и отец ему писал слово в слово. Удивительное совпадение. Знал Николай и про вторую попытку суицида (от которой, когда он подходил к кухне, так взволновалась Светка). Знал и про то, что в клинике отец его создал специальные условия с мягкими стенами и большим количеством санитаров. Знал и про то, что за одной бедой, всегда наваливается еще большая беда. Но тут Николай осекся, начал заикаться и остановился.

- Продолжай, Коля, что там дальше то было? – стала требовать Светка, но Коля молчал. И тогда продолжил сам Митя:

- Мать сошла с ума и перестала признавать сам факт моего существования, - сказав это, Митя пристально посмотрел на Светку, та стушевалась и закрыла глаза, но Митя продолжал ввинчиваться в нее взглядом. Он как будто хотел что-то увидеть там, по ту сторону ее век. И чем больше он вглядывался в ее глаза, тем больше ему казалось, что он окунается в них, и в друг он явно почувствовал, что целиком оказался там, за шторками ее глаз. На мгновение ему стало от этого страшно, и он зажмурился. Совсем как в детстве. А когда открыл глаза, увидел перед собой темно-зеленые тяжелые шторы на огромных в пол окнах большой родительской комнаты, расположенной в сердце той самой отцовской клиники. Он снова здесь, прячется за этими невыносимыми шторами, и слышит, как папа с мамой ругаются, как мама кричит папе, что он сошел с ума, что она не желает этого всего больше слушать, ни про какого сына, ни про какие попытки самоубийства, она то угрожает, то умоляет отпустить, и в ушах у Мити звенит ее уставший горестный голос: «просто отпусти меня, пожалуйста, отпусти! Больше никаких попыток суицида, и никаких депрессий – как только ты отпустишь меня, клянусь, Паша! Отпусти!»

- А ты давно отца не видел? – голос Николая вернул Митю на кухню.

- Давно.

- Так надо ехать! – с энтузиазмом засуетился Николай, потом спохватился, что ночь, и добавил – утром первым делом выезжаем в клинику!

Бог простит

На утро они выехали в клинику. Николай за рулем, Светка рядом с ним, а Митя, как и в детстве с отцом – на заднем сиденье. Как в детстве - он подумал об этом лишь потому, что ровно в этот момент Николай выехал, хотя и с противоположной стороны, на тот самый мост, где стояла бабка с авоськой, и также резко, как когда-то отец, он затормозил, и ремень также неприятно впился ему в шею. Конечно, никакой бабки в этот раз за окном не было, да и многое за этим окном и в этом месте переменилось. Не изменились лишь воспоминания о том дне. Впрочем, может и сама та комната тоже не изменилась. Хотя отец с матерью, конечно же изменились, он понимал это, и ему очень хотелось их повидать, увидеть, какие они теперь. Он помнил отца молодым, худым и высоким. А мать всегда была бледной и измученной. Отец тогда привел его к матери и сказал:

- Дорогая, попрощайся с ребенком, я отвожу его надолго в кадетскую школу, и вы теперь не скоро еще увидитесь.

Отец держал Митю за руку, а мать долго молчала и не оборачивалась. Затем медленно повернулась, посмотрела на Митю, и начала:

- Почему я тебя не вижу и не слышу? – она перевела взгляд на отца, потом снова на Митю, который все этого время не отрывал своего взгляда от ее грустного уставшего лица, - потому, что я дура! О! Какая я была дура! Кого я слушала тогда? Всех этих дураков! А ведь каждому из них было на меня наплевать, каждому просто что-то было нужно от меня. Одни говорили: «Родишь еще, тебе еще только 13!», другие: «А как же карьера?!», «Дура! Шлюха! Дрянь!» - кем я только не была для них! Но вот родился второй, твой братик, но бог, он не простил меня, отобрал его тоже! Слышишь? Ты меня слышишь?

- Да, мамочка, слышу! Не говори так, мамочка, не говори! – Митя начал рыдать.

- Все, хватит, мама плохо себя чувствует! - сказал отец, и потащил Митю за собой.

- Мама! Мама! – Митя начал вырываться из рук отца, хвататься за темно-зеленые тяжелые шторы, но отец утащил его. И все, что ему осталось от того дня – это горечь маминых слов, и ощущение тяжелых страдальческих ее чувств в его душе.

- Ну вот, блин, приехали! – сказал Николай со злостью и стукнул кулаком по рулю. Машина заглохла прямо на мосту, и никак не хотела заводиться. В тот день Митя так до родителей и не доехал.

Встреча с отцом

Прошло много лет, прежде чем Митя, наконец, встретился с отцом. Хотя, конечно, отец с самого начала чувствовал и даже знал, что Митя вернулся. В тот день, когда Митя дембельнулся, и гулял пьяный с друзьями и Светкой, отец стоял в той самой комнате с зелеными шторами, и смотрел в окно на свою любимую жену, сидящую на веранде, и молча смотрящую куда-то вдаль, в гущу леса. Она часто выходила на веранду, и часто смотрела в лес. Она как-то призналась ему, что любит лес потому, что тот наводит ее на размышления о тенях. Что может быть лучше размышления о тенях? О тенях, которые отбрасывают деревья в лесу. О тенях, которые отбрасывают люди. О мире теней. И даже о том, что отдельно взятому человеку всегда удобнее жить в чьей-то тени. Он вспомнил эту ее недавнюю, мучительную для него, шутку: «Моя утроба больше не отбрасывает тени, хотя сама я живу в тени Утроба», и то, как она долго потом смеялась, повторяя: ««тень Утроба», «тень Утроба», и я, и твой сын». "Тень Утроба" – какой жуткий получился полиндром. От этой дурацкой игры букв у него всегда были мурашки. Вот и сейчас, вспомнив про это, он буквально физически замахал руками, стараясь побыстрее отогнать от себя неприятные мысли. «Лучше думать о чем-то другом» - уговаривал он себя, и вспомнил о переписке с сыном. Он часто достает его письма, ему нравится их перечитывать. Красивый почерк сына, с небольшим наклоном вправо, оказывал на него успокаивающее действие. Но важнее было другое – сын, наконец, женился, и его жена беременна сразу двойней, а значит, он скоро станет дедушкой. Эта мысль радовала его и тревожила одновременно. Тревожила потому, что его любимая жена, как он не пытался ей помочь, так и не возобновила связь с реальностью, а ведь он так хочет, чтобы она радовалась прибавлению вместе с ним и с сыном. И с невесткой, конечно. Впрочем… впрочем, не все еще потеряно. И он приосанился при мысли, что вот уже скоро приедет великий в своем деле доктор Доктор (забавная, конечно, фамилия, зато сразу понятно, что человек – Доктор с большой буквы от рождения, - с улыбкой покаламбурил он про себя). Он вспомнил, что писал уже об этом сыну, и тот обещал по этому случаю приехать, наконец, в гости, и навестить их. Сколько лет он уже не видел сына? Он попытался вспомнить, но не смог, и его мысль как-то незаметно перескочила на другое – на письмо, которое он получил сегодня от сына. Он достал его из внутреннего кармана пиджака, покрутил со всех сторон, заботливо развернул, и еще раз воодушевленно перечитал: «Дорогой отец, я уже в пути, и думаю, что буду у вас в ближайшие 2-3 недели. Очень надеюсь застать великого от рождения Доктора, и лично убедиться в эффективности методов его лечения. Обнимаю, сын».

Я мыслю, значит, я существую?

Я приехал к родителям инкогнито, практически одновременно с доктором Доктором. В силу удачных обстоятельств, как раз, когда Доктор вел встречу с мамой, мне удалось с глазу на глаз поговорить с отцом. Он излучал счастье. Говорил, что это просто здорово, что я вернулся, и что скоро все будет как в старые добрые времена, что Доктор – гений, и что мы скоро воссоединимся, и будем жить большой счастливой семьей. Я кивал, не вполне понимая, что он имеет в виду под «старыми добрыми временами», но рад был его видеть несказанно. Он почти не изменился – да, поседел, да, морщины, ссутулился, - но душой это был все тот же волевой человек, все тот же «великий Павел Утроба», как любил мне напоминать Николай. Вдалеке послышались голоса, кто-то крикнул отца, и, улучив момент, я пошел прогуляться по дому. А точнее – в ту самую большую комнату. Как она сейчас выглядит? Вот и она. Ничего не изменилось – те же темно-зеленые тяжелые шторы, разве что кожаный диван напротив окна сильно поистерся и выцвел. Шаги. И голоса. Практически машинально, как в детстве, я юркнул за эти шторы и затаил дыхание. Сердце заколотилось так, что казалось, его слышно на всю комнату. Но никто не услышал. Вошли мама, Доктор и отец, и расположились на кожаных диване и креслах.

- Дорогая, давай поговорим, прошу! – начал после некоторой паузы отец, ерзая в кресле, и то и дело переводя взгляд на Доктора и обратно, — вот и доктор приехал. Вы уже пообщались? Как прошло?

- Ха! – не как возглас, нет, больше, как мучительный всхлип, вырвалось из груди матери. Откинувшись на спинку дивана, она с отчаяньем качала головой, повернув ее в сторону большого окна, как раз туда, где за темно-зеленой тяжелой шторой прятался я, и если бы я мог ее в этот момент видеть, я бы тотчас отметил, как невероятная, мучительная тяжесть, какое-то неясное горе сдавливали ей веки так сильно, что она никак не могла их поднять.

- Доктор… Правда… Я больше так не могу… Я вам уже все объяснила… Я и правда схожу здесь с ума! – при этих словах она бросила на стол мое письмо, и опять мучительно покачала головой, обхватив ее руками.

- Пал Палыч, - посмотрев пристально на отца, начал Доктор, — это ваше письмо?

Отец взял письмо в руки, недоуменно посмотрев на мать:

- Сына… Ты что, роешься в моем столе?

- Пал Палыч, посмотрите на почерк, он не вызывает у вас вопросов? – продолжил Доктор, и добавил, - а когда вы в последний раз виделись с сыном?

Отец растерялся, и почему-то сказал:

- Вчера.

- Сегодня, - решительно поправил я его, выступив из-за шторы.

- А вот и сын! – вставая, радостно воскликнул отец, указывая в сторону окна.

Доктор пошел мне на встречу протягивая руку, но вдруг бесцеремонно меня оттолкнул, отдернул штору посильнее и глянул в окно:

- Где? Во дворе?

- Доктор, не устраивайте маскарад! – покрываясь пятнами, заорал отец.

- Отец, твой Доктор, похоже, не меньший псих, чем пациенты твоей клиники! – потеряв самоконтроль заорал и я. Обернувшись к Доктору я скривил рот и пошел к двери, мое сердце бешено колотилось.

- Аааа! Да ну вас всех – с вами со всеми и вправду с ума сойдешь! – заорал отец.

Доктор в этот момент вдруг щелкнул пальцами. И щелкнул так, что у меня вдруг все внутри похолодело. Неожиданная мысль пронзила меня. Я остановился. Обернулся. И пристально посмотрел отцу в глаза.

- Отец, - начал я тихо и медленно, как будто прожевывая и пробуя эту мысль на вкус, - отец, а если ты уже…? Если… если это не мама, а ты сошел с ума, и я существую лишь в твоем воображении? – сказав это, я вдруг почувствовал в теле необычайную легкость и воздушность, и тут же – какой-то неконтролируемый детский страх, желание заплакать, убежать на чердак, спрятаться в темный шкаф и исчезнуть для всего этого мира. Навсегда.

Эпилог

Отец сидел на веранде и смотрел в лес. Он больше не видел и не слышал меня. Транквилизаторы делали свое дело. Но однажды он, совсем не глядя на меня, прошептал:

- Сядь, сын.

И я сел напротив него.

- Папа, я рядом, я теперь никуда не уйду. Папа!

- Я не вижу и не слышу тебя, сын, - ответил отец, - чертовы транквилизаторы. Но я знаю, ты где-то рядом. Я чувствую это, когда смотрю в лес, и вижу тени деревьев. Мой любимый сын. Прости меня, если сможешь. Я просто… просто хотел... чтобы ты… был… счастлив. Чтобы ты... чтобы ты был...

И я впервые увидел, как отец плачет.