Тень Востока

30 апреля 2160 года Второй эпохи

Альвион впервые увидел Умбарскую твердыню, когда солнце только начало клониться к закату.

Накануне экипаж шхуны «Азул», к недоумению следопыта, заночевал на суше. До того, на всем пути от Виньялондэ они лишь раз пристали к берегу — чтобы пополнить запасы пресной воды перед плаванием через огромный залив Бэльфалас.

Еще прежде чем стемнело, шхуна причалила в укромной бухте. Сложив из плавника костер, моряки сварили похлебку из диковинных восьминогих тварей, которых Альвион никогда не видел и не пробовал, потому что на севере их не водилось. «Похлебка по-умбарски», вот как это называлось. Плавающие в миске щупальца с присосками заставили следопыта насторожиться, но на вкус похлебка оказалась не хуже домашней, рыбной.

— Неужто дальше такие опасные места, что ночью не пройти? — спросил Альвион у капитана Бэрэгонда, отправив в рот последнюю ложку.

Капитан усмехнулся и расправил пышные усы:

— Ты у нас в Умбаре ни разу не был, так?

Альвион кивнул.

— Отсюда получается, что нам надо подойти к причалу после полудня.

— А почему?

— Увидишь! — и капитан похлопал следопыта по плечу. — Так, ребята?

Команда белозубо заулыбалась в темноте. Моряки приняли следопыта в семью, всю дорогу Альвион общался с ними как свой, а не как пассажир: облазил корабль от клотика до киля, работал наравне со всеми.

И вот теперь, когда шхуна обогнула последний мыс, отделявший ее от Умбара, Альвион, в нетерпении оседлавший верхнюю рею, едва не свалился в море.

Помимо крепости Виньялондэ следопыт из прибрежных (да, впрочем, из сухопутных тоже) видел только эльфийские крепости в гаванях Линдона. Но рядом с Умбарской цитаделью, величайшей твердыней нумэнорцев в Средиземье, они казались… ну, небольшими фортами.

Крепость стояла на горе – или скорее сама была горой, одев серые склоны ослепительной белизной стен, башен и домов. Несколько рядов стен, возведённых в разное время, не опоясывали гору, а плавно, словно волны, переходили друг в друга, следуя рельефу. От этого твердыня казалась розой с полураскрытыми лепестками, белой розой в золотисто-розовом послеполуденном свете.

Из груди Альвиона вырвалось «Ах!». Он, конечно, души не чаял в своем родном городе — Виньялондэ, но Умбар Нумэнорский был грезой, воплощенной в жизнь поколениями строителей.

Вцепившись в мачту, следопыт пожирал глазами главное укрепление, гордо венчавшее вершину; город, расположившийся террасами на склонах, с его черепитчатыми крышами и непривычно темно-зелеными садами; порт с пальцами молов, протянувшихся в море. И молов, и кораблей в порту было больше, чем в Виньялондэ. И пахло здесь… — Альвион вскинул голову и глубоко вдохнул легкий ветерок — не свежей древесиной и смолой, как дома, а незнакомыми деревьями и нагретым камнем. И еще какое-то слабое, но на диво нежное благоухание струилось в воздухе, явственно различимое сквозь громогласный хор запахов южного моря.

— Эй, там, на грот-мачте! Как тебе Умбарская Роза? — окликнули следопыта снизу.

Альвион только вскинул свободную руку в восторженном жесте.

Когда следопыт, после долгого прощания, благодарностей и обещаний вскорости свидеться, высадился на берег, из багажа у него была только заплечная сума с притороченным к ней луком и мечом. Из теплой одежды Альвион взял с собой лишь следопытский плащ, рассудив, что при нужде обзаведется в Умбаре одеждой, лучше подходящей к местной погоде и природе. Теперь этот плащ, на вид плохо покрашенный и вылинявший, весь в зеленых, бурых и серых пятнах и разводах, Альвион гордо накинул на плечи. И отправился наверх, к цитадели, по улицам, на замостку которых не пожалели того же светлого камня, из которого были сложены башни и городские стены.

Шел следопыт, изо всех сил стараясь не крутить головой. Небольшие домики припортовых улиц, почти как в Виньялондэ, но построенные не из дерева, а из камня и не с такими крутыми кровлями, скоро уступили место высоким — в два-три этажа — домам с верандами и крылечками, увитыми розами и плющом. Из-за живых изгородей выплескивались благоухающие сады, полные незнакомых деревьев, цветов и трав. Хотя не то что бы совсем незнакомых: Альвион остановился как вкопанный, увидев дерево, увешанное золотисто-оранжевыми плодами — любимым лакомством виньялондских детишек. На дереве рядом со спелыми апельсинами распускались белые цветы, и тот самый тонкий аромат здесь был сильнее.

Через пол-квартала Альвион вышел на небольшую площадь, посреди которой бил фонтан и стояла тележка садовника, в которой под полосатым навесом лежали фрукты. Альвион купил три апельсина и пошел дальше, жонглируя оранжевыми плодами. Ребенок, которого вела за руку нянюшка, ткнул в него пальцем, засмеялся и громко, на всю улицу, воскликнул:

— Смотри, зори[1], какой дядя рыжий, сам как лепесин!

Тот улыбнулся и кинул малышу золотой шар.

Хотя день уже клонился к вечеру, солнце пекло вовсю, и скоро Альвион заметил, что старается держаться тени — и это в конце апреля! Он очистил и съел один апельсин, сладкий и сочный, а через некоторое время остановился и снял плащ, оставшись в зеленой льняной рубахе, тоже покрытой разводами и пятнами. На спине рубаха уже была влажной. Плащ следопыт скатал и приторочил к суме специальными ремешками.

И через несколько минут стража цитадели увидела, что к воротам приближается невысокий молодой человек с собранными в хвост рыжими волосами, с необычной заплечной сумой на единственной широкой лямке, шедшей наискосок через грудь. Из-за плеча у него торчали лук с колчаном и рукоять короткого меча, а стоптанные сапоги и походка выдавали человека, который много ходит пешком. И не успел Альвион дойти до ворот, как стража уже знала, что в Умбар прибыл следопыт, которого так ждет господин Эгнор, советник наместника Рингора.

Альвион проводил взглядом аккуратную спираль картофельной кожуры, которая наконец сорвалась с лезвия ножа и упала в ведро с очистками.

— Тебе помочь? — спросил он.

Вздохнув, Халдар выловил из ведра мытую картошину и кинул Альвиону, который сидел на краю высокой плиты, болтая ногами. Его сапоги покрывала белесая умбарская пыль.

Рыжий следопыт достал нож и принялся обстругивать картошину, как резчик строгает деревянный чурбачок. На чистый каменный пол полетели ошметки кожуры, и очень скоро от средних размеров клубня остался небольшой брусочек. Брусочек плюхнулся в ведро с начищенной картошкой, обрызгав Халдара. Тот снова вздохнул, но ничего не сказал. Его нож продолжал неторопливо снимать узкую прозрачную ленточку кожуры с давешней картофелины.

— Нет, ну ты можешь мне объяснить… — снова начал Альвион. На его скулах горели алые пятна.

— Да я, в общем, все объяснил.

— Ничего ты не объяснил! Когда мастер Халланар велел мне плыть в Умбар, потому что тебя на год услали на кухню, я просто дара речи лишился! Что значит — «я повел себя невежливо и непочтительно»? Не хочешь же ты сказать, будто ты кричал на него?!

— Почти, — Халдар говорил спокойно, но не отрывая глаз от своей работы. — Мы поспорили. И повысили друг на друга голос. Я первый.

Альвион уставился на друга, хлопая рыжими ресницами.

— Ты повысил голос на наместника Умбара?! Не верю! Я в жизни не слышал, чтобы ты хотя бы рычал на кого-то, не то что лаял!

Халдар промолчал. Раздосадованный Альвион выдохнул сквозь зубы и отвернулся.

На огромной кухне умбарской цитадели они были вдвоем. После приготовления полуденной трапезы ее успела до блеска вычистить армия поварят… и наказанный следопыт. Альвион покосился на белый фартук, надетый на Халдара поверх рабочей следопытской одежды.

Тот вздохнул и поднял на друга глаза — светло-карие и грустные, как у собаки.

— Прости, Альв, я знаю, что должен рассказать тебе все подробно… но я полтора месяца только тем и занимаюсь, что объясняюсь по этому поводу буквально со всеми, включая дальнюю родню соседей. Давай, я все тебе расскажу, но ближе к вечеру? За кувшином хорошего местного вина и самым лучшим в Умбаре тунцом, запеченным с лимоном, а?

— У вас тут есть хорошее вино?

— Не одно: есть песчаное, дымчатое, янтарное…

— Ладно, договорились, тогда вечером, — мирно сказал Альвион.

— Как вы с господином Эгнором поговорили? — спросил Халдар. — Все хорошо?

Альвион пожал плечами.

— Вроде да. Он спросил, где я ходил, как мне Умбар. И правда ли, что я говорю по-харадски. И еще спросил, скоро ли я привыкну к здешним местам.

— И что ты ему ответил?

— Я сказал, что через три месяца буду как прирожденный южанин, если надо. Особенно если хорошенько загорю. А он засмеялся и сказал, что голубоглазых и рыжих харадрим ему встречать не доводилось. Слушай, он вообще серьезный человек? На вид больше на подростка смахивает.

— Господин Эгнор — мой ровесник. Его прислал сюда Совет Скипетра. И он королевской крови, как и наместник Рингор, — серьезно произнес Халдар.

— Ух ты! Понятно… Он хорошо притворяется птичкой-невеличкой.

Халдар усмехнулся.

— Не то что притворяется: его семейный знак — зимородок. Так что держи с Эгнором ухо востро: он человек проницательный и терпеливый. Он совсем недавно приплыл с Острова, но уже придумал много полезного: например, посадить в седло охтаров, чтобы объезжали рубежи. А вообще он хочет несколько следопытов или даже целый отряд, поскольку желает точно знать, что происходит в здешних краях.

— Слушай, но если Эгнору так нужны следопыты, то почему бы ему не пойти к родичу своему Рингору и не попросить освободить тебя от кухонных работ? Ты тут уже полтора месяца кукуешь! Достаточно, по-моему, чтобы наместник остыл.

Халдар поморщился.

— Эгнор уже ходил. И второй раз он пойдет только в том случае, если я соглашусь выполнить одно его поручение.

— Так за чем дело стало? Даже если это какое-нибудь особо трудное поручение, неужели мы не сладим вдвоем?

— Для этого мне пришлось бы покинуть Умбар. Одному и надолго. Может быть, не на один десяток лет.

Альвион присвистнул.

— А у меня в Умбаре есть дела, которые я не могу бросить… — продолжал Халдар. — Да, Эгнор сказал, что собирается с тобой делать?

— Сказал, что для начала, пока не обвыкнусь, буду у него на посылках.

— Держать следопыта на посылках! — Халдар покачал головой. — Это все равно что свиней апельсинами откармливать. И не такое сейчас время, чтобы ты письма разносил.

— А какое?

— У нас порубежники сидят в засаде с конца марта. И я думаю, что ждать им осталось недолго. И тогда им понадобится следопыт. Очень понадобится.

Альвион навострил уши.

— Рассказывай, — потребовал он.

— В конце февраля, когда мы искали место для нового форта на восточной дороге, неподалеку случился набег, — начал Халдар свой рассказ. — В тех краях это дело обычное, но когда после стычки я поглядел на следы и поговорил со свидетелями, то понял, что набег устроили с единственной целью: прикрыть проход на север небольшого конного отряда. И я решил отправиться за этим отрядом. Догнать, конечно, пеший конных, не догнал, но дошел до Хаждизских холмов — это далеко на северо-востоке. Потерял след на реке: она широкая, но мелкая и вся в каменистых косах. День бродил, пока не нашел, где верховые выбрались из воды. Дальше след привел меня к незаметному проходу в холмах и стоянке, которой пользовались несколько раз за год. А места там совершенно дикие и безлюдные. Подозрительные чужаки — и так берегутся. И я подумал, что стоит поставить в ущелье засаду: вдруг эти люди снова поедут через холмы на юг?

Халдар тяжело вздохнул:

— Конечно, там должен был быть я… Я вернулся в Умбар, уговорил Эгнора и порубежников держать в холмах постоянную засаду, я собирался сидеть там, сколько понадобится… И вот, когда мы все обсудили и решили, Эгнор говорит, что осталось только получить дозволение наместника. И что он побеседует с наместником через пару часов, после суда. Я спросил, кого наместник будет судить, и… — Халдар сокрушенно развел руками, — и вот я здесь.

Альвион уставился на друга в горестном недоумении:

— Так ты не просто поссорился с наместником, а прямо посреди дела? Как ты мог, Пес?

Умбарский следопыт устало провел смуглой рукой по волосам, собранным в хвост, как у Альва. Только у Халдара волосы были не рыжие, а иссиня-черные, в мелкую волну, какие редко встречаются у нумэнорцев.

— Ладно, Альв. Слушай всю историю по порядку, — решительно произнес он. — Началось все с того, что несколько харадрим попытались устроить разбой на большой дороге неподалеку от Умбара.

Альвион выпрямился.

— А, — произнес он уже другим тоном. — Харадрим. Так ты вышел из себя из-за того, что наместник сказал что-нибудь насчет полукровок?

— Конечно, нет! — возмутился Халдар. — Ничего такого он не говорил!

— Но почему ты вообще решил заступиться за разбойников? Или это были бедняки, которые с голоду помирали?

Халдар покачал головой.

— Нет, это были мальчишки из знатных умбарских родов. Наслушались песен о героических деяниях предков и принесли воинские обеты. Но чтобы стать настоящим воином, обетов, конечно, мало…

Альвион вздернул бровь:

— Надо устроить разбой на большой дороге?

— Да. Точнее, надо пролить кровь. Убить человека.

Друзья помолчали.

— Почему это всегда… — начал Альвион, но поморщился и махнул рукой.

— Так что очень хорошо, что нападение обошлось без жертв, — продолжал Халдар. — Караванщики оказались не робкого десятка, мальчишки растерялись, их повязали и доставили в Умбар.

— И что? Я почему-то не верю, что наместник Рингор собирался казнить этих дурачков лютой смертью!

— Конечно, нет.

— Тогда зачем ты пошел к наместнику и «повысил на него голос»?

— Потому что…

Халдар беспомощно развел руками.

— Я спросил у Эгнора, какой приговор наместник собирается вынести мальчишкам. А тот отвечает: «Три месяца дорожных работ и три месяца заключения под стражей».

— Однако! — изумился Альвион. — Прямо-таки нечеловеческая жестокость! Я бы в таком разе и сам к наместнику пошел… просить, чтобы он отсыпал пацанам не по два месяца, а где-нибудь с полгода. Чтобы как следует в ум вошло.

Халдар поморщился.

— Понимаешь, Альв, мальчишки принесли воинские обеты. Значит, они считают себя воинами и должны вести себя соответствующе. А в представлении харадрим воитель — знатный господин, который не должен трудиться: боевого коня самому оседлать еще можно, а вот чистить — уже зазорно. Естественно, труд по принуждению — еще хуже, почти что рабство. А хуже рабства для воителя нет ничего. Есть немало харадских песен о великих героях, которые, попав в плен, разбили голову о стены темницы, предпочтя смерть позору… И я испугался, как бы мальчики не последовали дурному примеру.

— И что, никто, кроме какого-то следопыта, не мог объяснить это наместнику? Тот же советник Эгнор?

— Так вышло, что харадрим воинского сословия в Умбаре не прижились. Поэтому дунэдайн, даже те, что давно живут в Умбаре, мало знают об их нравах и обычаях. А Эгнор… когда я ему потом все рассказал, он со мной так и не согласился: считает, что я преувеличил.

— Наместник тоже с тобой не согласился.

Халдар вздохнул.

— Если бы у меня было больше времени… Я буквально вытащил его из-за обеденного стола. Выглядело это, конечно, чудовищно. Наместник и так смягчил свой приговор: изначально он хотел присудить мальчишкам вечное изгнание. А тут какой-то следопыт берется ему указывать: «Велите им остричь волосы, год ходить в белом и запретите носить металлические браслеты» — «Да вы издеваетесь, Халдар!» — «Нет, это низведет их до положения детей, что унизительно, но не так ужасно, чтобы голову об стену разбивать».

— Да, если не знать, то звучит странно… — пробормотал Альвион.

Халдар кивнул.

— Я понял, что не смогу его убедить. И рявкнул: «Велите тогда сразу рубить соплякам головы, так будет милосерднее!».

Следопыты помолчали.

— Какой в итоге был приговор? — спросил Альвион.

— Неделя у позорного столба и четыре месяца заключения. И если за год мальчишки провинятся в чем-то серьезно — вечное изгнание.

— Понятно, — сказал Альвион.

Он сгорбился и уставился на каменный пол между носками своих сапог.

— Альв… — медленно заговорил Халдар, — я знаю, я разрушил всё, что делал в Умбаре после возвращения из Виньялондэ. Что в ближайшие тридцать лет не бывать мне в Умбаре мастером следопытов. Что мой проступок — это пятно на всех нас. Но за полтора месяца я так и не смог придумать, что мне следовало сделать лучше.

Альвион вздохнул.

— Не мне тебя упрекать.

— Отчего не тебе?

— Мне ли не знать, каким глупым может быть подросток.

Халдар покачал головой.

— Ты никогда не был глупым. И ты, в отличие от этих мальчишек, никогда не ставил под угрозу ничью жизнь, кроме собственной.

Альвион снова вздохнул.

— Ладно, — сказал он. — Давай про дело говорить. Сколько от Умбара топать до того места, где стоит твоя засада?

Но тут до следопытов донеслись удары в колокол.

— Мне пора, — и Халдар, поднявшись с табурета, принялся торопливо снимать фартук.

— Куда? — удивился Альвион.

— Заниматься с Эгнором харадским языком, — Халдар улыбнулся. — До чего он жадный до знаний, ужас просто. Хуже, чем ты.

— Нет, Халдар, это совершенно невозможно! — воскликнул господин Эгнор. — Неужели вам не жаль своего друга? И кстати, отчего вы не предупредили, что он рыжий?

Халдар терпеливо смотрел на начальство, худощавого андунийца, чьи русые волосы в розовом вечернем свете, лившемся из распахнутого окна, тоже казались рыжеватыми.

— Мой господин, я не думал, что цвет волос — это важно, — спокойно произнес он. — Уверяю вас: Нимрихиль Альвион — один из лучших среди нас, а со временем может стать и самым лучшим. И он не просто отличный следопыт: он следопыт с везением, с талантом находить то, что еще не начинали искать. Думаю, порубежникам Альв очень, очень пригодится. И дойти до Хаждизских холмов ему ничего не стоит.

— Но он только что с корабля! И вы хотите, чтобы я на следующее же утро отправил человека в несусветную глушь неизвестно сколько времени сидеть в засаде?! Нет, это совершенно невозможно! Я не могу так поступить!

И Эгнор, сидевший в кресле с высокой спинкой, покачал головой, укоризненно глядя на стоящего следопыта. Потом со вздохом указал на табурет сбоку от огромного, как шканцы, стола, заваленного всякой всячиной.

— Садитесь, давайте работать...

Халдар, расчистив место на столе, бережно развернул на нем папирусный свиток, поставил на его верхние углы чернильницу и песочницу, а низ прижал тяжелым пеналом.

— Что это? — спросил Эгнор, с опаской глядя на неровные теснящиеся строки и выцветшие письмена.

— Это часть ханадракского летописного свода, двухсотлетней примерно давности. Я долго за ним охотился и надеюсь, вы оцените это место.

И Халдар указал на строку, на полях рядом с которой, знаменуя начало нового периода, был красными чернилами нарисован шакал.

Эгнор вздохнул и начал переводить с листа:

— «Немало мудрецов дивятся, как Илихе Лютоярый подчинил себе всю подсолнечную...» Подсолнечная, подсолнечная… не подсказывайте, я сам вспомню… как же это…

Халдар открыл было рот, но Эгнор успел раньше:

— Подсолнечная — это название мира в целом, обитаемой земли!

И продолжил:

— «Но верно, что случилось это милостью Эрелика…» — Эгнор нахмурился: — Это имя обведено в кружок как имя божества, но я не… А, это не харадское божество, это божество кочевников-истерлингов! Тот самый Ирлик-маа, повелитель подземного пламени, которому поклонялся Ильхэг-хор, так?

— Верно.

— «Эрелик велел бородатым карликам, живущим у Внутреннего моря, продавать олово, бронзу и оружие из бронзы только колену…» э-э… «колену Мажчу-гороут, которым правил Илихе, хотя оно было самым захудалым из всех великих кочевых родов».

Эгнор поднял взгляд на своего наставника.

— Что за бородатые карлики, живущие у Внутреннего моря? Неужели летописец имел в виду великую сокровищницу карлов у моря Рун?

Халдар пожал плечами.

— В те времена к востоку от Андуина олово в приличном количестве добывали только там. А воины Ильхэг-хора и впрямь сражались бронзовым оружием.

— Но какой в этом смысл? — удивился Эгнор. — Бронза ведь мягкий металл.

— Тогда прочие кочевники сражались медным, если не каменным оружием, — пояснил Халдар. — Бронза против такого оружия — все равно что железо против бронзы.

— Следовательно, летописец прав хотя бы в том смысле, что превосходством своего оружия Ильхэг-хор был обязан карлам… — пробормотал Эгнор и стал переводить дальше: — «Так Илихе покорил всех соплеменников и отправил их завоевывать новые земли. Кочевники из рода Мугу-хадаи рассказывали, что бородатые карлики брали с Илихе дешевую цену, поскольку так велел им Эрелик, которому карлики тоже поклонялись».

Эгнор усмехнулся.

— Того малого, что я знаю о карлах, достаточно, чтобы усомниться в этом. С какой стати карлам поклоняться людскому божку?

Халдар кивнул.

— Да уж. Хотя лично я нахожу еще более удивительной продажу по «дешевой цене». Обычно владельцы великих сокровищниц не стеснялись заламывать за свой товар самую высокую цену. А основателя Оловянной сокровищницы Аурванга прозвали Жилой отнюдь не в честь рудных жил: он вымогал у народа Дурина митриль чуть ли не по весу олова, можете себе представить?

Эгнор рассмеялся.

— Да, это и впрямь поразительно! Чтобы плод человеческих суеверий заставил карлу сбавить цену… Но погодите… — он нахмурился. — Этот Ирлик-маа обитает в стране вечной ночи, окруженной горами, к западу от земель живых… то есть к западу от земель истерлингов…

Эгнор перевел взгляд на Халдара:

— Так вы думаете, что под маской Ирлика-маа скрывается Саурон?!

Халдар кивнул.

— На Севере давно известно — от того же народа Дурина, — что Аурванг Оловянный был в большой дружбе с владыкой Мордора.

Эгнор задумчиво постучал пальцами по столу.

— Что ж, после того как Саурон вернулся с Эрэгионской войны сам-друг, нет ничего удивительного в том, что он пожелал распространить свою власть на многочисленный и воинственный народ, выдав себя за его божество, а затем дал этим людям оружие…

— …и чужими руками попытался сбросить Умбар в море.

— Да, само собой… Слухи, я так понимаю, ходили и раньше?

— Конечно. Просто после Халвэда Удачи говорить «Это Саурон натравил истерлингов на Харад» стало считаться в Умбаре проявлением дурного вкуса, если не безумия.

Эгнор откинулся на спинку своего высокого кресла и сплел тонкие пальцы.

— Насколько я понимаю, Халвэд Удача, в отличие от вас, никаких доводов в подтверждение своей правоты не приводил?

— Изредка приводил. Хотя и без него было известно, что в войске Ильхэг-хора иногда сражались орки и тролли. Однако самым веским доводом я считаю то, что Удачу убили вскоре после того, как он начал призывать к походу на Мордор.

Эгнор снова задумчиво постучал пальцами по столу.

— Но за все двести лет после гибели Халвэда Удачи никто не заявлял, что поймал Саурона на вмешательстве в здешние дела, не так ли?

Халдар кивнул.

— Я думаю, Саурон, видя усиление Умбара, стал вести себя осторожнее. Но я не вижу оснований полагать, будто черный майа перестал совать свои когтистые лапы в дела Харада и Умбара.

Не успел Эгнор возразить, как раздался стук в дверь.

— Войдите! — крикнул Эгнор.

Дверь отворилась, и на пороге появился Альвион. Отсалютовав, он протянул Эгнору сложенную в несколько раз бумажку:

— Мой господин, я встретил внизу охтара, который, узнав, что я ваш новый следопыт, велел отнести вам это послание. Сказал, что срочное, из голубятни.

— Неужели от Гундора? — воскликнул Эгнор.

Выскочив из-за стола, он выхватил у Альва бумажку, развернул и проглядел.

— Да! Засада сработала! — и радостный, он подал листок Халдару.

Тот прочел вслух:

— «Около полуночи из ущелья вышел отряд, до 20-30 верховых, пересек реку, остаток ночи двигался на юго-запад, преследуем осторожно. Гундор».

Эгнор оживленно потер руки.

— Вы были правы, Халдар! Они вернулись! И, кажется, в нашу ловушку попала по-настоящему жирная дичь! Большой отряд, который ради пущей скрытности путешествует ночью… Похоже, это что-то серьезное: скажем, в прошлый раз была достигнута договоренность о какой-то важной встрече!

Но Халдар тяжело вздохнул.

— Боюсь, эта дичь для порубежников окажется слишком жирной… — и пояснил для Альва, который вопросительно поднял бровь: — У Гундора всего пятнадцать всадников. Ведь мы думали, что появится не больше десятка человек, как в прошлый раз…

Повернувшись к Эгнору, Халдар продолжал с мрачным видом:

— С таким численным превосходством преследуемые, заметив погоню, сами могут устроить засаду, чтобы разбить порубежников или рассеять их. Или, видя, что поездку не удалось сохранить в тайне, они просто не поедут, куда собирались, а свернут в сторону и выберутся за пределы Земли Соленого Ветра.

Эгнор встряхнул своими русыми волосами, точно боевой конь — гривой.

— Погодите, Халдар, по-моему, вы рано хороните свою затею.

С этими словами Эгнор принялся убирать со стола книги и свитки, сгружая их на руки Альву. Потом широким рукавом цвета морской волны смахнул со стола залежи писем, свечных огарков, перьев, перочинных ножей, бумажек, карандашей… едва не смел и чернильницу с песочницей, но их, вместе с папирусным свитком, успел спасти Халдар.

Оказалось, что под этими рукотворными наносами стол покрывает не скатерть, а большая и тщательно вычерченная карта Умбара и окрестных земель. Эгнор забрал у Халдара чернильницу и водрузил ее в дальнем северо-восточном углу, рядом с синей ленточкой реки и бледно-коричневыми растушеванными холмами.

— Вот ваш проход в Хаждизских холмах, так? А если чужой отряд едет оттуда на юго-запад…

Эгнор приложил к карте медную линейку, но та оказалась слишком короткой. Тогда он нырнул за свое высокое кресло, извлек оттуда пыльные ножны, украшенные оранжево-голубым эмалевым зимородком, и, со свистом обнажив андамакиль (оба следопыта шарахнулись в стороны), положил меч на карту рукоятью к чернильнице так, чтобы клинок указывал на юго-запад.

— Вот, видите? — продолжал Эгнор. — Они едут к броду Рамхади! Туда, где вы подняли след их предшественников. Но им невдомек, что на старом пути их ждет кое-что новенькое!

Альв вытянул шею: возле острия меча, рядом с синей змейкой на карте была не очень аккуратно дорисована черными чернилами маленькая башенка.

Морщины на лбу Халдара разгладились. Он объяснил Альву:

— У ручья Рамхади, на том месте, которое мы нашли в феврале, сто охтаров уже с неделю строят форт.

— Так что пришельцы могут выскочить прямиком на роквэна Малаха! — воскликнул довольный Эгнор. — А Гундор не даст им развернуться и сбежать обратно в холмы! Это будет молот и наковальня!

Но Халдар снова нахмурился.

— У Малаха нет конных. Если чужаки просто объедут его лагерь по ночному времени, роквэн даже не узнает об этом.

Альв, прищурившись, внимательно рассматривал карту.

— Этот лагерь на ручье Рамхади… Когда там может оказаться отряд, который преследуют порубежники? — спросил он.

Халдар осторожно сдвинул в сторону меч Эгнора и принялся прикладывать к карте линейку.

— Все зависит от того, с какой скоростью едут эти люди. Если их не спугнет Гундор и если они будут держаться безлюдных долин, высохших русел и заброшенных проселков, как их предшественники… тогда они могут оказаться у Рамхади в ночь со второго на третье мая. Думаю, к большой дороге они захотят подъехать под покровом темноты.

— То есть если роквэн Малах получит предупреждение вечером второго мая, это еще может иметь смысл? — продолжал Альв.

— Пожалуй… — медленно произнес Халдар, выпрямляясь и не сводя глаз с друга. — Если предупредить Малаха, у Рамхади можно будет устроить такую засаду, из которой и крапивник не упорхнет…

— Но как мы предупредим Малаха? — спросил Эгнор с недоумением.

И уставился на рыжего следопыта:

— Нимрихиль, вы же не можете…

Альв широко улыбался.

— Почему же, как раз могу. Если сейчас выйти. Я ведь еще успеваю до закрытия ворот?

Халдар кивнул, его золотисто-карие глаза светились, словно янтарь.

— Но это невозможно! — воскликнул Эгнор. — Вы же только что приплыли!

— Я не из тех несчастных, которые страдают морской болезнью, мой господин, — улыбнулся Альв. — И я следопыт. Если надо сделать что-то трудное или даже очень трудное — оно будет сделано. Такой у нас, следопытов, обычай.

— Нет, но все равно, как вы пойдете? — недоумевал Эгнор.

— А что? Сейчас, считай, лето, теплая одежда не нужна, у вас тут не горы и не пустыня, места населенные, припасы нести не надо, охотиться не надо… увеселительная прогулка, одним словом. Я вижу, лагерь стоит совсем рядом с дорогой? И большак не особо петляет… Там еда с водой есть?

— Там все есть. Это Лахашская дорога, большой торговый путь на восток, — сказал Халдар.

Альв пожал плечами.

— Тогда я могу выйти через десять минут: выкину лишнее из мешка — и готов.

На лице Эгнора было написано колебание. Халдар сделал глубокий вдох и сдержанно произнес:

— Это все, конечно, веслами по волне писано: ведь мы не знаем, в самом ли деле этот отряд едет к Рамхади — или собирается повернуть в другое место… но, кажется, это самое лучшее, что мы можем сейчас предпринять.

Следопыты посмотрели на Эгнора. Тот уже торопливо что-то писал на клочке бумаги. Потом сложил бумажку и вручил Альвиону:

— Вот записка для роквэна Малаха, там сказано, что остальное вы передадите на словах. Отправляйтесь в лагерь Рамхади, расскажите роквэну Малаху про известия от порубежников и действуйте по ситуации, имея целью перехватить чужеземцев, взять их в плен и допросить.

— Господин Эгнор, могу я проводить друга до восточных ворот? — спросил Халдар.

— Конечно, конечно, — махнул рукой Эгнор.

— Я еще не все важное рассказал тебе о том отряде, который я выследил в марте, — произнес Халдар, когда друзья торопливо шагали вниз по улице, пересекая лежащие на булыжной мостовой синие полосы тени и оранжевые полосы закатного света. — Прикрытие ему устроила дружина Скверного Соседа.

— Кого-кого?

— Скверным Соседом у нас называют владыку Полуденного царства, Хамула Истерлинга.

— Постой, это не с ним вы воевали, когда… лет десять-пятнадцать тому назад?

— Да, в сорок седьмом. Хамул тогда как следует получил по зубам. После этого он оставил Умбар в покое и взялся за других соседей — и полтора года назад захватил большой торговый город Лахаш.

— Тот самый, куда ведет восточная дорога?

— Да. Теперь Хамул самый могучий властитель в землях Полудня. И самый богатый: ему принадлежат почти все золотые копи Харада. Умбар, однако, Хамул не любит по-прежнему. С большой войной не лезет, но все время какие-то стычки, какие-то набеги по границам.

— Ты думаешь, этот Хамул ищет себе союзников на северо-востоке?

— Больше всего похоже на это, да.

Альвион с удивлением взглянул на друга:

— На что еще это может быть похоже?

Халдар пожевал губу.

— Все может оказаться сложнее, чем кажется… И я… я бы не хотел говорить о своих подозрениях.

— Почему?

— Понимаешь, я все двадцать лет, как вернулся из Виньялондэ, пытаюсь выудить из нашей мутной водички хотя бы дохлую плотвичку, но пока одни только смутные догадки, туманные предположения, шаткие построения… и никакой определенности. Так что я уже и сам не знаю, клюет — или я вижу то, чего нет, только потому что хочу наконец хоть что-то увидеть. На самом деле мне нужно, чтобы ты посмотрел и сказал, как все это выглядит с твоей непредубежденной точки зрения.

Альвион пристально посмотрел на друга:

— Это важно для тебя?

— Да. Очень. И не только для меня. Если ты что-нибудь найдешь…

— …то наместник выпустит тебя с кухни?

Халдар махнул рукой.

— Если ты что-нибудь найдешь, я буду рад просидеть на кухне еще хоть двадцать лет.

Над черепитчатыми крышами домов уже показались башни восточных ворот Умбара.

— Ты можешь хотя бы намекнуть, в какую сторону смотреть и что искать? — спросил Альвион.

Халдар ответил не сразу.

— Твое дело, Альв, — медленно произнес, — высматривать и искать то, чего не увидят ни порубежники, ни охтары, ни Малах: незаметный след, который уходит в сторону… любые странности со следами… на самом деле, любые странности и непонятки.

— И все?

Халдар колебался.

— Нет, все-таки я должен тебя об этом предупредить, — произнес он наконец. — Ведь ты последний на свете человек, который примет куст за привидение, а сухое дерево — за ходячий скелет.

— Что?! — изумился Альвион.

— Слушай: если начнет происходить что-то совсем странное…

— Ты о чем вообще?

— Что-нибудь волшебное.

Альв фыркнул.

— Что-нибудь волшебное? Серьезно? Ты, что ли, думаешь, я так запросто встречу зверя каркаданна или Саэну, царя птиц? А то и лампу Аладана в кустах найду?

Халдар вдруг повернулся к Альвиону и крепко схватил его за плечо, останавливая.

— Слушай меня, Ондатра, — произнес он, пристально глядя в глаза другу: — В наших краях есть волшебство, которого нет в иных землях. Поверь мне, я сам видел здесь такое, о чем в Виньялондэ слыхом не слыхивали со времен войны Саурона с эльфами Эрэгиона. И волшебство здешнее недоброе и опасное. Или хотя бы очень неприятное.

Халдар выпустил плечо Альвиона и продолжал:

— Так вот, если столкнешься с таким… Бросай все, хватай ноги в руки и возвращайся. Мне нужен свидетель, живой свидетель, верный свидетель. Понимаешь?

Рыжий следопыт молча кивнул в ответ.

На обратном пути, поднявшись на вершину горы, Халдар постоял у ворот цитадели, любуясь закатом: солнце висело над самым горизонтом, словно капля пурпурных чернил, готовая сорваться в море, превратив залив в огненное зеркало в темной оправе скалистых берегов.

Миновав ворота, умбарский следопыт вступил в синие сумерки двора-колодца. И увидел, что на каменном блоке, с которого забирались в седло, примостился человек, закутанный в серый плащ. При виде следопыта тот легко соскочил на песок, и Халдар узнал Эгнора.

Они встретились посреди двора, и Эгнор протянул следопыту мятый листок — брат-погодок послания, принесенного Альвионом.

Халдар развернул письмо и прочел: «Мы нашли дозор Тамара. Вместе с ними постараемся взять чужаков на дневке или ночью в дороге. Гундор».

Следопыт медленно вернул письмо Эгнору.

— Меня как будто сглазили: все мои решения, все мои советы оказываются ошибочными, — с горечью произнес он. — Я словно гончий пес, который утратил всякий нюх и всякую хватку. Должно быть, мне и впрямь стоит подать в отставку и сделаться кузнецом. Если только не окажется, что я и молот с клещами разучился в руках держать.

— Что так грустно? — удивился Эгнор. — У Гундора с Тамаром достаточно сил: они переймут чужой отряд и все, что надо, добудут.

Халдар покачал головой.

— У этих чужаков очень хорошие проводники, а порубежники — охотники и охтары, но не следопыты. Обнаружив серьезную погоню, пришельцы могут найти подходящее место и разделиться, как в прошлый раз. И в темноте или в горячке погони порубежники не заметят второго следа…

Он сокрушенно вздохнул:

— Альв зря пробегает… Я подвел друга, думая, что все лучше всех знаю и понимаю.

— Не берите на себя лишнего, — спокойно произнес Эгнор. — Ваш друг вызвался идти сам, потому что хотел вам помочь. И вы сами рассказывали, какой он везучий. Кто знает, может, ваш рыжий Нимрихиль и впрямь найдет то, что мы с вами еще не начинали искать.

Халдар только рукой махнул.

— Мне кажется, мое невезение так велико, что его не пересилить даже удаче Альва…

Собеседники подошли к камню посреди двора и уселись на него. В сиреневом небе над цитаделью чертили круги ласточки.

— Вы надеялись схватить Саурона за когтистую лапу, — вдруг произнес Эгнор.

Халдар усмехнулся, признавая поражение.

— Чем я себя выдал? — спросил он.

— В одной старинной книге, — сказал Эгнор, — я прочел о том, что ненависть — это окно, сквозь которое можно заглянуть в самое сердце человека.

Халдар медленно кивнул.

— Ваша ненависть такая горячая и… живая, — продолжал Эгнор. — Но почему? Ведь как-то мы с Сауроном сквитались.

— Нумэнорцы — да, — сказал Халдар. — Но я ведь наполовину южанин.

Он помолчал немного, потом заговорил снова:

— Расскажу вам только одну историю. Был некогда в здешних землях город Герхан: многолюдный, богатый, мастеровитый. Когда Ильхэг-хор пришел к Герхану с войском, он отправил к правителю города послов, требуя сдаться. Но правитель повесил послов на воротах. Поэтому, взяв Герхан, великий завоеватель приказал отрубить головы. Не одному правителю, не одним только его воинам, а всем горожанам: знати, торговцам, ремесленникам, нищим, рабам… старикам, женщинам, детям. Никого не взяли в плен, никого не обратили в рабство.

После Войн Мадуд Герхан тлел, как умирающий костер, пока его не погубило окончательно Великое землетрясение: пересохли все колодцы и источники. И теперь развалин Герхана чураются даже путники, ищущие спасения от бури. Но, говорят, гора черепов, которую приказал сложить Ильхэг-хор, так велика, что ее до сих пор не занесло песком.

— Вы думаете, люди сами по себе не способны на такую жестокость? — тихо спросил Эгнор.

— Думаю, что способны.

— Тогда почему…?

Халдар повернул к Эгнору смуглое лицо, которое в сумерках казалось совсем темным:

— Потому что не всякий раз человеческая жестокость получает оружие с большой скидкой.

* * *

1 мая 2160 года

— Проклятье, она умерла слишком быстро!

Женщина в черном платье рухнула наземь, словно тряпичная кукла. В ее широко раскрытых глазах застыл ужас, а из-под тела начала расплываться темная лужа, которую не успевала впитывать утоптанная земля, служившая полом святилищу Ибиса. Сквозь вонь коптящих факелов, человеческого и лошадиного пота пробился тяжелый, железистый запах свежей крови.

— Следующую!

Тонкий, похожий на шило окровавленный кинжал указал на женщину в алом одеянии служительницы, расшитом белыми и черными ибисами. Как у остальных пленников, испуганно жавшихся к стенам, ее рот был заткнут кляпом, а руки связаны за спиной.

Солдаты с лицами, наполовину закрытыми темной тканью, схватили служительницу Ибиса — черные глаза на смуглом лице широко распахнулись, словно в немом крике отчаяния, — и выволокли на середину небольшого покоя, наполовину утопленного в землю, наполовину сложенного из глинобитных кирпичей.

— Снимите с нее верхнее платье.

Солдаты торопливо раскромсали на служительнице ярко-алое одеяние, под которым обнаружилось простое, безо всякой отделки черное платье — такое же, как на первой жертве.

— А теперь держите крепко.

Тонкий кинжал вонзился служительнице в спину – чуть выше поясницы, слева. Та застонала сквозь кляп и забилась, но скоро обмякла и бессильно повисла на руках у солдат. Только после этого рука в черной перчатке аккуратно вытянула окровавленное оружие из спины жертвы.

— Поставьте ее на колени, выньте кляп и откиньте голову назад. Быстро!

Убитую женщину тут же опустили коленями на земляной пол, а солдат, намотав на запястье иссиня-черные волосы, дернул ее голову назад и сорвал с лица кляп-повязку.

Тонкое острие, покрытое кровью жертвы, кольнуло в основание большого пальца левой руки — иссохшей и бледной, как у старика. Из ранки лениво выползла струйка темной, почти черной крови и капнула на посиневшие губы убитой служительницы.

Правая рука, по-прежнему одетая в перчатку, уже вытаскивала из ножен меч с большим зеленым самоцветом на перекрестье.

— Дайте камень.

Солдат поспешно вложил в костлявую руку простой серый булыжник. Удар — и зеленый самоцвет хрустнул и покрылся паутиной трещин.

— Торопись, Азотх.

Из трещины в самоцвете выскользнула зеленая искра и прянула на окровавленные губы мертвой женщины. И превратилась в струйку дыма, которая исчезла во рту, точно ящерица в норе.

Через несколько мгновений ноздри убитой дрогнули, втянули воздух, грудь поднялась, и женщина задышала, повела головой.

— Отпустите ее. И развяжите ей руки.

Солдаты торопливо перерезали веревку на запястьях и отошли. Женщина – или то, что вошло в ее тело, — медленно поднесла руки к лицу и уставилась на них, словно впервые видела. На ее смуглые щеки вернулся румянец, губы снова сделались алыми,

Затем она подняла взор на того, кто стоял рядом, и улыбнулась: в ее черных глазах плясали зеленые искры.

— Я успел… — она бросила взгляд на солдат и испуганных связанных пленников у стен и договорила, обращаясь к стоящему: — …Аладан.

— Без имен. Называй меня «господин» и не забывай говорить о себе в женском роде.

— Что? Почему «в женском роде»?!

Восставшая из мертвых вскинула руки и снова уставилась на смуглые хрупкие кисти с тонкими пальцами. Потом окинула себя взором: узкие плечи, небольшая грудь под черной материей платья… Улыбка сбежала с лица ожившей покойницы, и она уставилась на собеседника в изумлении, смешанном с негодованием.

— Ты… ты вселил меня в женское тело?! – воскликнула она. — Как ты посмел? Почему ты не дал мне мужское тело, как подобает моей природе? Ты же знаешь, кто я такой!

— После того, как ты долго жил в мече, тебе не все равно?

— Нет! Я тоже дух творения, как наш господин! Никто их тех, кому я служил, не унижал меня так, как ты, смертный!

В ее глазах полыхнуло зеленое пламя, зубы оскалились, тонкие пальцы искривились в подобие когтистых лап.

Тот, кого восставшая из мертвых назвала Аладаном, сделал шаг назад и поднял меч с расколотым самоцветом в рукояти, словно готовясь нанести удар.

— Если тебе так не нравится это тело, Азотх, я могу забрать его у тебя, — холодно произнес он.

Зеленое пламя погасло.

— Не надо, Аладан, — пробормотала женщина, пряча глаза, — то есть… господин. Будь по-твоему.

Ее собеседник убрал меч в ножны.

— Я выбрал женское тело, потому что так безопаснее, — произнес он. – Ни харадрим, ни нумэнорцы никогда не подумают, что посланцем может быть слабая женщина. А для нас сейчас самое главное — сохранить тайну и выполнить поручение.

— Конечно, господин, — женщина вымученно улыбнулась. — Что прикажешь своей рабе, то будет исполнено... Если ты позаботишься о ее пропитании.

Она медленно огляделась по сторонам, и от ее хищного взгляда пленники в ужасе вжимались в стены и прятали лица.

— У нас нет времени, — ответил ей собеседник. — Ночь на исходе, нумэнорский конный дозор будет здесь через час. Ты должна уйти немедленно.

— Что ж, перекушу по дороге, — вздохнула женщина, вставая с колен.

— Нет! Я запрещаю тебе кормиться, пока ты не дойдешь до горы! Это слишком опасно!

Женщина сделала недовольное лицо. Собеседник поднял с пола длинный и объемистый кожаный чехол, как с музыкальным инструментом, но, казалось, слишком тяжелый, и подал ей.

— Повтори свой приказ, — обратился он к женщине.

— Мне надлежит дойти до Лысой горы, подняться на вершину и дождаться харадрим, — заговорила та, вешая футляр через плечо. — Если их предводитель назовется слугой короля Хамула Истерлинга, я должна открыть ему, что я — посланец, которого он ожидает, передать ему королевский дар и сказать, что тебя задержали враги.

— Верно. Обходи поселения и людей, волки знают путь и доведут тебя. Если попадешь в беду, знаешь, что делать. Да, еще передай слуге короля, чтобы он подождал меня несколько дней, если сможет. А я, как только оторвусь от погони и запутаю след, тоже отправлюсь на Лысую гору.

Женщина кивнула и спросила:

— Что потом?

— Жди меня на вершине горы, мне надо знать, как слуга Хамула принял эти известия.

— А после? — жадно спросила она.

— А после я позволю тебе уйти на все четыре стороны. Вместе с этим телом.

Женщина улыбнулась, ее зубы блеснули в свете факелов. Она поклонилась и вышла вон, подобрав с полу чей-то плащ и накинув его на плечи. Ее собеседник повернулся к солдатам.

— Перебейте пленников и спалите святилище дотла, — приказал он. — Но прежде изрубите трупы на куски и облейте их маслом, чтобы они обгорели до неузнаваемости: иначе нумэнорцы могут дознаться, кого не хватает.

[1] Адунайский «няня».

От автора

Сейчас я работаю над романом "Тень Востока".