Тень ясного солнца - 1. КАМЕНЬ ПРЕТКНОВЕНИЯ

Боль в висках пульсировала в такт тяжёлому сердцебиению. Алексей застонал, пытаясь оторвать голову от грубой ткани. Веки слипались. Он заставил себя открыть глаза — и уставился в потолок из тёмных, замшелых от сырости брёвен. Не его потолок. Не его комната. Панический импульс заставил резко сесть — мир опрокинулся в вихрь белых искр, желудок сжало спазмом.

Он рухнул обратно, вдавившись в колючее ложе. Дышал часто и мелко, пытаясь обуздать тошноту. Движения были чужими — мышцы отзывались болью, но не той знакомой, студенческой ленью, а глухой ломотой, будто тело долго били. Он поднял руку перед лицом. Длинные пальцы, тонкие, но с жилками на тыльной стороне. Не его рука.

С трудом приподнялся на локтях. Комната плыла в полутьме. Узкая щель окна пропускала полоску серого предрассветного света, в котором кружилась пыль. Глиняный пол, потрескавшийся от времени. Простой деревянный стол. На стене — тёмная доска с выцветшим изображением какого-то воина с суровым ликом. Запах впитывался в сознание: влажная земля, дым, старая древесина и кислый, болезненный дух.

В углу, на полу, стоял медный таз. Алексей сполз с лежанки, опираясь о холодную стену. Каждый шаг отдавался звоном в опустошённой голове. Он опустился на колени перед тазом, заглянул в мутную воду.

В дрожащем отражении уставилось на него худое, бледное лицо незнакомого юноши. Резкие скулы, запавшие щёки, тёмные круги под глазами. Незнакомые серые глаза, широко раскрытые от ужаса. Чёрные, спутанные волосы спадали на лоб. Он провёл рукой по щеке — отражение повторило движение. Чужая плоть. Реальность ударила, как обухом по затылку.

В висках застучало с новой силой, и боль принесла с собой обрывки. Яркая вспышка: грязь арены, тяжёлое ржание, конь, падающий на бок. Грубый, презрительный смех где-то сверху. Жар солнца на спине. Затем — острый, жгучий удар. Не сталью, нет. Кнут. Позор, разливающийся по телу жарче любой раны. Внутренний крик, полный отчаяния: «Прости, отец...». Имя, всплывшее из чёрной пустоты: Акэхиро. Куромару.

Алексей отшатнулся от таза, ударившись спиной о стену. Диссертация. Проваленный защита. Пустая квартира, пустая бутылка. Тёмный пролёт лестницы под ногами. И... это. Не метафора. Не сон. Он был мёртв. Или жив. Здесь. В теле этого юноши, который умер от позора.

Дверь в комнату с тихим скрипом приоткрылась. В проёме замерла девушка в простом, выцветшем кимоно, держа в руках деревянную миску. Её лицо было бледным, а большие карие глаза — огромными от тревоги. Увидев его сидящим на полу, она аж вздрогнула. На миг в её взгляде вспыхнула дикая надежда, тут же погашенная страхом.

— Акэхиро... — её голос сорвался на шёпот, губы задрожали. — Ты... проснулся? Ты жив?

Язык во рту казался куском ваты. Алексей попытался что-то сказать, но издал лишь хрип. Он заставил мозг работать, порылся в свежих, чужих воспоминаниях, нашёл звуки, артикуляцию.

— Я... жив, — выдавил он наконец. Голос прозвучал хрипло, чуждо, но это был голос этого тела.

Девушка — Аяме, имя всплыло само собой — сделала шаг вперёду, потом ещё один, будто боялась спугнуть видение. Она опустилась перед ним на колени, сунула миску в его руки. Тёплая, почти горячая. Внутри плескалась жидкая похлёбка с тёмными крупицами.

Запах был простым — дым, вода, крупа. Но когда он сделал глоток, язык уловил неожиданные ноты: привычную пресноватую основу из толчёной ржи и явную, чуть вязкую горчинку корня лопуха, которую в его прошлом мире считали японской традицией.

— Ешь, — сказала она просто, и в этом слове была вся её усталость, весь страх последних дней.

Алексей взял миску. Руки дрожали. Он поднёс её ко рту, сделал глоток. Безвкусная тёплая жидкость обожгла горло. Он пил, не отрываясь, чувствуя, как тело, это чужое, избитое тело, жадно впитывает пищу. Это был первый якорь в реальности. Первое действие, которое связывало его с миром.

Аяме не отводила от него взгляда. Она не плакала. Просто смотрела, как будто её жизнь теперь зависела от того, не исчезнет ли он снова. В её молчании была такая глубина горя и такая сила воли, что Алексею стало стыдно за свою панику.

Он опустошил миску, поставил её на пол. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь их дыханием. Он поднял глаза и встретился с её взглядом. В нём он прочитал вопрос, на который у него не было ответа. Кто ты? Что теперь будет?

Снаружи, за дверью, послышались грубые голоса, топот. Аяме встрепенулась, её лицо исказилось новой тревогой. Реальность, холодная и безжалостная, ворвалась в комнату вместе с этими звуками. Время на раскачку закончилось.

Похлёбка грела ладони, но внутри оставалась пустота. Алексей сидел, уставившись в деревянную столешницу, пытаясь отделить свои мысли от чужих воспоминаний. Аяме стояла у двери, прислушиваясь к нарастающему гулу снаружи. Её спина была прямая, но пальцы вцепились в косяк так, что побелели суставы.

Голоса за дверью слились в неразборчивый гул, потом чей-то крик прорезал воздух — сердитый, требовательный. Аяме обернулась, её взгляд метнулся к Алексею, полный немого предупреждения. Дверь распахнулась прежде, чем кто-либо постучал.

В комнату ворвался холодный воздух и тяжёлый запах немытого тела, конского пота и металла. Вошли двое. Первый — старик, сухой и жилистый, как корень. Лицо его было изрезано морщинами и старым, отвратительным шрамом, тянувшимся от лба через пустую глазницу к самой челюсти. Единственный глаз смотрел на Алексея с бездонной усталостью. Масато. Оруженосец. Преданность в этом взгляде боролась с отчаянием.

Второй — приземистый, крепко сбитый мужчина в грубой домотканой одежде. Его глаза, маленькие и чёрные, быстро бегали по комнате, оценивая, подсчитывая. Староста.

Масато открыл рот, но из сеней донёсся громкий, раздражённый голос, и шаги, тяжёлые и уверенные, заглушили все другие звуки.

— Чего там стали? Впустую время тратите!

В дверной проём втиснулась грузная фигура в потёртом, но крепком кафтане, на груди которого тускло поблёскивала медная бляха с каким-то знаком. Лицо было красным, обветренным, с жёсткой щетиной. За его широкой спиной маячили двое — молодые, здоровенные парни с дубинами, перекинутыми через плечо. Сборщик. Тэцудзинский сборщик.

Мужик окинул комнату одним быстрым, презрительным взглядом, будто оценивая стоимость убогой мебели, и упёрся глазами в Алексея.

— А, живёхонек! — выдохнул он с преувеличенным облегчением. — Ну и славно. Долго растекаться не буду, господин Куромару. Дело простое: недоимка за прошлый год, подать за нынешний. Всё по закону. Или зерно, или серебро. Что дадите?

Тишина повисла густая, как смола. Алексей слышал, как где-то за стеной скрипит половица. Он чувствовал на себе взгляд Аяме, впившийся в его спину. Видел, как староста опустил голову, изучая трещины на своих сапогах. Видел, как мышцы на лице Масато напряглись, а единственный глаз сузился, но рука не потянулась к ножу за поясом. Не было даже ножа.

— Зерна... — начала Аяме, голос её дрогнул, но она заставила себя говорить чётко, — зерна нет. Молотьбы ещё не было.

— Серебро, значит! — сборщик ударил себя ладонью по лбу, разыгрывая понимание. — Ну конечно! У благородных господ всегда найдётся монетка про запас. Или... — его взгляд скользнул по Алексею, остановился на поясе, — или какая безделушка. Например, эта пряжка. Серебряная, чай? С фамильным знаком?

Пальцы Алексея сами нащупали холодный, массивный металл на своём поясе. Пряжка. Последняя. Память услужливо подкинула образ: отец, уже больной, снимающий её со своего ремня и вкладывающий в руку сына. «Это — наш круг. Он нерушим». Серебро было чернёным, а рельефный узор, который он нащупал даже не глядя, казался знакомым и чужим одновременно: классический славянский «криновидный» завиток, но замкнутый в идеально круглое поле, как японский мон, и рассечённый по центру прямой линией, напоминающей клинок катаны.

Разум Алексея, отчаянно цеплявшийся за логику, заработал. Ситуация: полный крах. Активы: ноль. Угроза: немедленное насильственное взыскание, конфискация последнего и, вероятно, личная кабала за долги. Цель: выиграть время. Любой ценой.

Историк видел десятки таких сценариев в хрониках. Мелкий род, задавленный долгами, исчезал бесследно. Стратег искал единственный возможный ход.

Алексей медленно поднялся. Ноги дрожали, но он устоял, упёршись ладонями в стол. Он встретился взглядом со сборщиком. Не вызывающим. Не умоляющим. Пустым, холодным, как поверхность зимнего озера.

— Пряжка останется здесь, — сказал он. Голос звучал ровно, без интонации, и от этого становился ещё более чужеродным. — Она — залог. Дайте месяц. Через месяц — долг будет выплачен. Весь.

Сборщик фыркнул, губы растянулись в ухмылке.

— Месяц? С чего это вдруг? С неба упадёт? Или клад откопаешь, мальчик?

— Через месяц вы получите свой долг, — повторил Алексей, не повышая голоса. — Если нет — забирайте пряжку. И делайте с ней что хотите. Но если вы заберёте её сейчас, вы не получите ничего, кроме куска металла. Род Куромару своё слово ещё не терял.

Ложь. Горькая, наглая ложь. Род Куромару терял всё, включая честь. Но сказано это было с такой леденящей, абсолютной уверенностью, что ухмылка на лице сборщика сползла. Он покосился на Масато. Старый воин стоял не шелохнувшись, но в его позе появилась напряжённая готовность, которой не было секунду назад. Сборщик глянул на своих молодцов. Те переминались с ноги на ногу, неуверенно.

— Месяц, — процедил сборщик наконец, плюнув на глиняный пол. Слюна легла тёмным пятном у ног Алексея. — Ровно в этот день. Без серебра — пряжка моя. А тебя, голубчик, за долги в кабалу. На рудники. Понял, «господин»?

Он повернулся, толкая плечом одного из своих людей, и вышел, не оглядываясь. Его туповатые охранники попятились за ним. Дверь захлопнулась.

В комнате воцарилась тишина, но теперь она была — тяжёлой, позорной, пропитанной горечью. Староста не поднимал глаз. Масато выдохнул, и из его груди вырвался звук, похожий на стон. Аяме закрыла лицо руками, её плечи задрожали.

Алексей разжал пальцы. На ладони отпечатался узор фамильного круга. Первое решение было принято. Метод: блеф. Цена: унижение и колоссальный риск. Выигрыш: тридцать дней. Воздух. Возможность думать.

Он поднял глаза и увидел, как Масато медленно, будто каждое движение причиняло боль, поворачивается к нему. В единственном глазу старика не было ни осуждения, ни надежды. Только вопрос.

— И что теперь, господин? — спросил Масато тихо. — Через месяц нам нечем будет платить.

Алексей взглянул на пряжку, затем в окно, на серый свет нового дня в этом жестоком, незнакомом мире.

— Теперь, — сказал он так же тихо, — теперь мы выживаем.

Солнце поднялось выше, размывая серость рассвета, но в комнате оставалось сыро и холодно. Сборщик ушёл, унося с собой последние призраки сна. Алексей стоял у стола, сжимая в кулаке фамильную пряжку. Металл впивался в ладонь.

— Покажи мне всё, — сказал он, не глядя на Масато. Голос звучал чуждо, но команда в нём прозвучала ясно.

Старый оруженосец молча кивнул. Аяме быстро накинула на плечи простой плащ, её лицо было замкнутым. Она знала, что это необходимо. Староста, представившийся Горишем, покорно ждал у двери.

Они вышли во двор усадьбы — если это можно было назвать двором. Низкое, приземистое строение самой усадьбы напоминало русскую избу-пятистенок, но его двускатная крыша была круто изогнута на концах, формируя подобие вздёрнутых сихаи-дзукури карнизов, теперь обвисших и полуразрушенных. На коньке ещё торчал обломок резного «конька», но его форма напоминала не столько лошадиную голову, сколько стилизованную морду барсука-тануки.

Несколько покосившихся строений из тёмного дерева, крытых побуревшей соломой. Запах навоза и сырой земли. Несколько кур копошились в грязи. Всё выглядело заброшенным, проигравшим.

— Где люди? — спросил Алексей.

— В поле, господин, — отозвался Гориш. — Те, кто может. Остальные... болеют. Или стары.

Они двинулись вверх по грязной тропе, ведущей к краю поселения. Алексей шёл, стараясь дышать ровно, привыкая к новой поступи, к тому, как ветерок обдувает его новое лицо. Он смотрел вокруг глазами историка, аналитика. Позиция: холмистое плато, окружённое с одной стороны густым хвойным лесом, с другой — открывающее вид на долину. Естественная защита с севера. Но поля...

Поля были жалкими. Узкие полоски пашни, заросшие сорняками. Злаки чахлые, низкорослые. Земля каменистая, истощённая. Примитивное трёхполье, но и оно явно давало сбои.

— Почему так? — он указал на жалкие всходы.

Гориш замялся, покосился на Масато.

— Земля устала, господин. Да и руки... не все хотят пахать, когда половину урожая забирают. Да ещё Тэцудзины...

— Тэцудзины?

— Соседний род, — глухо вступил Масато. — Их земли там, — он махнул рукой в сторону долины, где вдалеке виднелись дымки и более зелёные поля. — Князь Масамунэ. Он... выиграл суд у вашего отца. О спорном участке. А после... стал ссужать зерно. Под проценты.

Алексей кивнул. Классика. Долговая кабала. Слабого соседа выдавливают, отнимая ресурсы по закону и вне его. Он повернулся и посмотрел на своё поселение. Частокол. Был когда-то крепким, теперь прогнил в нескольких местах, кое-где вообще отсутствовал. Створки ворот висели криво.

— А это? — он ткнул пальцем в брешь.

— Некому чинить, господин, — просто сказал Гориш. — Дружина... она почти вся ушла с вашим отцом. И не вернулась. Осталось человек пять, да и те больше огороды копают.

Отчаяние, холодное и липкое, поползло изнутри. Картина была хуже, чем он предполагал. Нищая экономика, никакой обороны, враждебный сосед с юридическими и силовыми рычагами. И срок — месяц.

Он заставил себя думать дальше. Ресурсы. Нужно искать ресурсы. Не золото, не волшебный артефакт. Что-то простое, что есть здесь и сейчас.

— Что ещё есть на наших землях? Кроме этих полей? Лес?

— Лес — да, — сказал Масато. — Но он больше за кланом Мори. Спорный. Рубка — только по договору, а его нет. Зверя мало, всё повыбили.

— Руды? Глина? Воды?

— Ручьи есть, — пожал плечами Гориш. — Вон тот, что в овраге, никогда не пересыхает. Да и солоноватый на вкус. Не очень для питья.

Солоноватый. Алексей остановился. Историк копнул глубже. Соль. В эпохи, подобные этой, соль была стратегическим товаром. Дорогим.

— Покажи ручей.

Они спустились в неглубокий овраг, поросший ольхой. На дне журчал поток. Вода была чистой на вид. Алексей наклонился, зачерпнул ладонью, лизнул. Яркий, горько-солёный вкус ударил по языку. Не просто минеральный — именно солёный. Он огляделся. На склонах оврага, в местах выхода воды, белели налёты и потёки.

— Соляной источник, — констатировал он вслух.

— Да вроде, — нехотя подтвердил Гориш. — Но толку? Его пить нельзя. Землю вокруг портит. Ничего не растёт.

Алексей выпрямился, вытирая руку о кафтан. В голове щёлкнуло. Первая ниточка. Примитивная, но реальная. Здесь можно добывать соль. Выпаривать. Очищать. Это товар. Это то, что можно продать или обменять. Это не панацея, но точка опоры.

Он посмотрел на унылые поля, на дырявый частокол, на испуганные лица Гориша и усталое — Масато. Мир вокруг был жестоким и иррациональным. Но эта соль — она была фактом. Простым, материальным фактом.

— Хорошо, — тихо сказал Алексей, больше себе, чем им. — Значит, есть с чего начать.

Он повернулся и пошёл обратно к усадьбе, уже не просто осматриваясь, а вычисляя. Где поставить первые выпарные чаны. Кого поставить надзирать. Как организовать охрану. Его шаги стали увереннее. Отчаяние не ушло, но его оттеснила холодная, цепкая решимость. Первая задача из абстрактного «выжить» обрела форму: наладить добычу соли. Всё остальное — стены, люди, долги — было следствием.

Тропа от оврага вела не к усадьбе, а вверх, к скалистому выступу на краю плато. Алексей шёл за Масато, Аяме следовала молча позади. Ветер здесь был сильнее, рвал полы кафтана.

— Куда? — спросил Алексей, но старый воин лишь мотнул головой в сторону скал.

У подножия выветренной каменной стены зиял чёрный провал — вход в пещеру, прикрытый полуистлевшим пологом из шкур. Воздух вокруг был неподвижным и холодным.

— Родовое святилище, — сказала тихо Аяме, обгоняя его. — «Глаз Тьмы». Сюда нужно было прийти.

Она откинула полог, пропуская его внутрь. В пещере пахло сыростью, камнем и чем-то древним, почти забытым — сухими травами, воском. Свет скупо просачивался из отверстия в своде, выхватывая из мрака грубо высеченный в скале алтарь. На нём лежало несколько потускневших от времени предметов: обломок клинка, пучок засохших растений, деревянная чаша. И свиток. Кожаный, скрученный, перетянутый чёрным шнуром.

Аяме подошла к алтарю, взяла свиток с почтительным, трепетным движением.

— Здесь записана история рода, — прошептала она. — И завет предков. Наша сила... то, что от неё осталось.

Алексей скептически осмотрел мрачное пространство. Магия, ритуалы — это было из той же иррациональной оперы, что и боги, и духи. Его интересовали свитки только как исторический источник, возможный ключ к юридическим тонкостям.

— Какая сила? — спросил он, стараясь, чтобы в голосе не звучало пренебрежения.

Аяме развернула свиток. Кожа была жёсткой, края обтрёпанными. На ней угадывались выцветшие строки причудливых символов — архаичный вариант местного языка, едва читаемый.

— Магия Связи, — сказала девушка, проводя пальцем по строке. — Дар основателя. Он... чувствовал своих родичей. Их боль, их радость. Мог в бою вести их, как единое целое, будто все делились одной мыслью. Но дар ослабевал с поколениями. У отца... он почти не проявлялся. А у тебя...

Она умолкла, но вопрос висел в воздухе. Проснулся ли дар в нём, в этом новом Акэхиро, после пограничного состояния между жизнью и смертью? Алексей почувствовал лёгкий укол раздражения. Ему нужны были плуги и соль, а не сказки о «чувствовании родичей».

— Покажи, — всё же сказал он, протягивая руку.

Аяме осторожно вложила свиток в его ладони. Кожа была холодной и шершавой. В тот же миг, как его пальцы сомкнулись на древней коже, а другой рукой он машинально коснулся пряжки на поясе, в груди что-то ёкнуло. Тихо, но отчётливо. Будто слабый электрический разряд прошёл от пряжки к свитку через его тело. Он вздрогнул, едва не уронив святыню.

— Что? — встрепенулась Аяме.

— Ничего, — буркнул Алексей, судорожно сглатывая. — Показалось.

Но это не показалось. В воздухе на секунду запахло озоном, сухим и резким. Масато, стоявший у входа, резко повернул голову, его единственный глаз сузился.

Алексей развернул свиток, пытаясь сосредоточиться на символах, отогнать странное ощущение. Он не мог прочитать текст, но узоры по краям — переплетающиеся линии, круги — вдруг показались ему... логичными. Как схема. Как карта связей. Его рациональный ум отчаянно сопротивлялся, но интуиция, обострённая стрессом и чужими воспоминаниями, шептала: здесь есть порядок. Система.

— Здесь говорится о границах? — спросил он, тыча пальцем в один из символов, похожий на стилизованное дерево.

Аяме наклонилась.

— Да... это знак «межевого камня». «От Чёрного Круга до старой сосны... по ручью Солёной Слезы...» — она перевела отрывок, и Алексей замер.

Солёная Слеза. Ручей. Тот самый источник. Граница. Юридический ключ.

— Дай-ка сюда, — его голос прозвучал резко.

Он почти выхватил свиток, впиваясь глазами в нечитаемые строки. Если здесь есть описание границ по старинным, возможно, забытым ориентирам... это могло быть сильнее любых нынешних притязаний Тэцудзинов.

Он стоял, зажав в одной руке холодную пряжку-круг, в другой — древний свиток. Два символа рода. Один — металлический, осязаемый, последняя материальная ценность. Другой — кожаный, мистический, хранящий тень былой силы и, возможно, реальную информацию. И между ними — он. Связь, которая только что дала о себе знать физическим толчком.

Аяме смотрела на него с пугающей надеждой. Она видела, как он вздрогнул. Она верила в знамения.

— Ты почувствовал? — выдохнула она. — Дар?

Алексей медленно опустил свиток на алтарь. Он не верил в дары. Он верил в причину и следствие. Ток, статическое электричество, совпадение. Но рационализация не до конца сработала. Ощущение было слишком конкретным, слишком привязанным к этим двум предметам.

— Я почувствовал, что этот свиток может быть важнее любой магии, — ответил он жёстко, отворачиваясь от её взгляда. — В нём написано о наших землях. Это может быть нашим оружием. Всё остальное... не важно.

Он вышел из пещеры на ослепляющий свет. Но холодок от странного толчка остался где-то под рёбрами, настойчивый, как зуд забытой раны.

Алексей тронул пряжку. Металл был холодным. Разум требовал отбросить это как галлюцинацию. Но на задворках сознания засела мысль: а что, если это не галлюцинация? Что, если этот мир работает по законам, где «связь» — не метафора? Это было страшнее любой бедности.

Вечер затянул долину сизой мглой. В усадьбе пахло дымом очага и старой древесиной. Алексей остался один в той комнате, где впервые проснулся. На столе перед ним лежали два предмета: фамильная пряжка и его собственные записи, сделанные обугленной палочкой на грубых листах бересты.

Он писал не словами этого мира, а знаками, понятными только ему. Схемы. Столбцы. Списки.

Ресурсы: люди (примерно 30 взрослых, способных работать, из них 5 с оружием), еда (скудные запасы зерна, корнеплоды), вода (ручей, источник соли), сооружения (прогнивший частокол, полуразрушенная усадьба, пещера-святилище).

Угрозы: клан Тэцудзин (военная сила, юридическое давление, долг), время (30 дней), голод (приближающаяся зима), собственное бессилие (отсутствие магии, боевых навыков).

Возможности: соляной источник (товар/бартер), древний свиток (потенциальный юридический козырь), «Магия Связи» (неизученный, сомнительный фактор).

Алексей откинулся на скрипучую лавку, потирая виски. Голова гудела от напряжения. Он был историком, а не полководцем, не управленцем. Его знания были абстрактными: теории государственного устройства, анализ военных кампаний, экономические модели позднего феодализма. Здесь же требовалось принимать решения здесь и сейчас, от чего зависели жизни этих людей. От них зависела его собственная жизнь в этом хрупком теле.

Вспомнились лица. Аяме, с её тихой, но стальной волей. Масато, выжатый как лимон преданностью умирающему роду. Гориш, умный и запуганный. Безликая масса смердов за стеной, которые смотрели на него с тупой покорностью или скрытой злобой.

Он взял пряжку, сжал в кулаке. Холодный металл. Символ. Круг. Замкнутость. Тупик.

Нужно было разорвать круг. Не магией, не геройством. Системой. Простыми, понятными действиями, которые сложатся в механизм выживания. Первый шаг — создать ценность (соль). Второй — защитить её и себя (частокол, хоть какая-то дружина). Третий — использовать ценность для ликвидации угрозы (долг, Тэцудзины).

Он снова наклонился над берестой, начал набрасывать план работ на первые семь дней. Кто идёт к источнику, кто заготавливает дрова для выпаривания, кто чинит самый критичный участок стены у ворот. Распределение скудной еды. Введение простейшего учёта — палочек за рабочий день. Ничего лишнего. Никаких громких речей о возрождении рода. Только труд. Дисциплина. Цель.

Рука сама потянулась к месту над сердцем, где под рубахой лежала Печать Куромару — маленькая серебряная пластинка с тем же знаком. Она снова была просто холодной. Тот толчок в пещере… Мозг упрямо искал объяснение: стресс, гипоксия, наложение воспоминаний. Но сомнение уже точило изнутри.

Что если это мир, где чужая душа в твоём теле — не метафора? Что если «связи» реальны? И что если его собственное, чужеродное присутствие, его иной образ мыслей, как раз и стали тем катализатором, что что-то… разбудил?

Он резко оборвал ход мыслей. Не сейчас. Нельзя позволять иррациональному сбивать с пути. Пусть даже этот мир им пропитан, он должен оставаться островком логики. Его оружие — не тени предков, а трёхпольный севооборот, элементарная гигиена, тактика римского манипула и базовые принципы экономики.

Он дописал последнюю строку, отложил палочку. План был готов. Хрупкий, наивный, построенный на песке. Но это был план. Действие вместо отчаяния.

За дверью послышались тихие шаги, потом скрип половицы под чьим-то весом. Аяме или Масато стерегут. Он погасил масляную плошку, погрузив комнату в темноту. Лёг на жесткое ложе, уставившись в чёрный потолок.

Завтра. Завтра он перестанет быть Акэхиро, неудачником, позорно павшим от удара кнута. Завтра он станет тем, кем придётся. Инженером. Командиром. Расчётливой тенью, которая попытается изменить баланс сил в этом забытом богом уделе. Первый камень должен быть заложен. Даже если это камень преткновения.

В темноте его лицо, лицо юноши Акэхиро, медленно застывало в бесстрастной, холодной маске. Последние следы паники и растерянности стёрлись. Осталась только воля. Чужая воля в чужом теле, готовая к бою.