Тень ястреба

Дождь начался ещё на рассвете, но не как спасительный ливень, что смывает грехи с улиц и полей, а как коварная, упорная морось — тонкая паутина капель, что цеплялась за плащи, за волосы, за саму душу, пропитывая всё серостью, как туман над рекой в сезон набегов, когда лорды плетут интриги в залах. Она не чистила, а пачкала: впитывалась в размякшую землю Восточного тракта, превращая его в хлюпающее месиво из грязи и крови, стирая контуры следов, словно сама природа сговорилась скрыть правду, как советники скрывают клинки под мантиями.

Королевский кортеж — скромный, без пышных выездов и гвардейских эскортов, — выехал из Эрлендора на рассвете, когда город ещё дремал под серым небом, башни Башни Ястреба — с геральдическим символом на вершине, перстнем чести династии — таяли в тумане. Элдер I, король Эрадора, сидел в седле своего верного гнедого жеребца по кличке Шторм, чья грива намокла и слиплась от влаги, как перья сокола перед полётом. Ему было семьдесят зим, но тело, закалённое десятилетиями войн и интриг, ещё держалось: широкие плечи под дорожным плащом с вышитым ястребом — гербом, что клялись лорды на мечах, — руки, сжимавшие поводья с силой, что могла бы сломать копьё. Лицо — суровое, изборождённое морщинами, как старая карта битвенных полей, — обрамляли седые пряди, выбивавшиеся из-под капюшона. Глаза, серые, как сталь мечей, смотрели вперёд, не мигая, но в их глубине тлел холодный огонь — тот самый, что заставлял армии поворачивать вспять.

Рядом ехал комендант городской стражи Роджер — крепкий мужчина лет пятидесяти, с лицом, обветренным ветрами тракта, и шрамом через щёку, подарком от стычки с северными разбойниками десять лет назад. Роджер был одним из тех, кто прошёл с Элдером огонь и воду: в молодости служил в его личной гвардии, потерял глаз в битве у Леса Теней, но выжил и дослужился до коменданта, его перстень с ястребом — знак верности — поблёскивал на пальце. За ними следовали четверо гвардейцев — молчаливые, в потрёпанных плащах с гербом, с мечами на поясе и копьями в руках, их перья на шлемах намокли от мороси. Они не болтали: весть о нападении на обоз пришла накануне вечером, и воздух между ними был густым от невысказанного страха. Эрадор, королевство, раскинувшееся от снежных пиков Северного хребта до плодородных долин Южного моря, всегда слыл оплотом стабильности. Тридцать лет правления Элдера принесли мир после войн с Алриком Фрейденом, тем самым "северным волком", чьи рейды в юности сеяли хаос по границам. Дороги были безопасны, торговля цвела — караваны с шелками из южных портов, вином с холмов, железом из кузниц Эрлендора, — а казна полнилась золотом от налогов и таможни. Но последние месяцы шептали иное: слухи о "волках с Холмистых хребтов", о пропавших караванах, о тенях, что крадутся ближе к сердцу королевства, подтачивая фундамент, который Элдер строил всю жизнь.

Тракт вилял между холмами, поросшими дубами и терновником, чьи ветви гнулись под дождём, как покорные вассалы перед королём. Эрлендор, Город Королей, остался позади — его белокаменные башни, увенчанные шпилями Башни Ястреба, таяли в тумане, словно призрак в тумане. Элдер не оглядывался: он знал этот путь наизусть. Двадцать лет назад он сам маршировал по нему с армией, преследуя остатки фрейденских наёмников. Тогда дождь был союзником — скрывал их шаги, топил крики умирающих. Теперь он казался предателем, смывающим улики, прежде чем их увидят глаза короля.

Они прибыли на место через два часа, когда солнце попыталось пробиться сквозь тучи, но лишь размазало свет в серую кашу. Повозка — простая, крестьянская, с деревянными бортами и колёсами, обитыми железом, — лежала на боку, как поверженный гигант. Дышло было разрублено одним ударом, борта изрублены в щепки, а груз — мешки с зерном и сушёным мясом для отдалённых ферм — рассыпан по грязи, смешанный с лужами крови. Кострище в центре — чёрное, дымящееся пятно — ещё тлело, и от него веяло гарью мокрого дерева и плоти. Шестеро тел лежали разбросанными: отец семьи Гартов, Томас, коренастый фермер с мозолистыми руками и седеющей бородой; трое его сыновей — крепкие парни, не старше двадцати пяти: старший Джек, с татуировкой якоря на запястье, средний Уилл, с веснушками и сломанной трубкой в кармане, младший, всего семнадцать, сжимавший в руке сломанную флейту. И двое наёмных охранников — бродяги с мечами, чьи клинки валялись в грязи, вырванные из мёртвых рук, с зазубренными лезвиями от отчаянной защиты.

Элдер спешился первым, его сапоги — добротные, из выделанной северной кожи, с серебряной пряжкой в виде ястреба — утонули в жиже с чавканьем. Он не поморщился: годы на поле боя научили его презирать грязь, что липла к доспехам в походах и скрывалась под парчой в залах. Роджер последовал за ним, его лицо, обычно румяное от эля в казармах, теперь было бледным, как пергамент, а шрам на щеке казался глубже под дождём.

— Ваш... — голос коменданта прервался, он кашлянул, сплёвывая комок мокроты в лужу. — Ваше Величество, не стоит подходить ближе. Это не место для вас. Мы уже осмотрели... Всё чисто, насколько возможно в такой слякоти. Разбойники ушли на рассвете, взяли лошадей и часть груза — мешки с мясом, видать, для своих пещер. Семья Гартов... они были добрыми людьми, sire. Томас торговал зерном с южных ферм, поставлял в Эрлендор на ярмарки. Сыновья помогали — Джек, старший, только женился на прошлой луне, на девчонке из деревни у реки Эллен. Уилл... он был шутником, всегда с анекдотами в таверне. А младший... боги, он ещё мальчишка. Двое наёмников — ну, вы знаете, как оно: бродяги с мечами, нанялись за медяки в придорожной гостинице.

Элдер не повернул головы. Он опустился на одно колено — движение далось с тихим хрустом в суставах, напоминанием о старой ране от сабли на Перевале Теней, где он потерял глазного друга, — и его пальцы, длинные, узловатые, с побелевшими от напряжения костяшками, коснулись среза на борту повозки. Лезвие прошло чисто, без зазубрин, как нож сквозь масло — идеальный удар, отточенный не в лесной чаще, а на плацу, где клинки звенят под взглядом гвардии. Это был не топор разбойника — грубый, зазубренный инструмент дровосека с хребтов, — а клинок мастера, рассчитанный на точность и скорость.

«Люди», — мысленно повторил Элдер слова Роджера. Не «подданные», не «налогоплательщики на восточных землях, семь возов в месяц». Люди. Для коменданта они были соседями — Томас Гарт, что по воскресеньям пел в деревенской часовне гимны Ястребу, покровителю Эрадора, с голосом, гудевшим, как колокол; Джек, чья невеста теперь вдовствует в хижине у реки, с ребёнком на подходе; Уилл, что травил байки в «Зелёном Дубе» о призраках хребтов. Для короля же они были статистикой в отчётах казначея: три процента от урожая, десять серебряных в казну. И это осознание жгло его изнутри, как раскалённый прут, вонзаемый в плоть во время допросов предателей. Сколько раз он сидел в тронном зале, слушая петиции от лордов, и думал: «Это всего лишь цифры, баланс в книге»? А теперь цифры лежали в грязи, с остекленевшими глазами, уставившимися в небо, где ястребы — символ его дома — кружили, не ведая о падении.

Он поднялся медленно, опираясь на эфес меча, висевшего на поясе — реликвии из той же войны с Фрейденом, с гравировкой "Несломленный". Колени затрещали, как старые ворота, напоминая о семидесяти годах, о ранах, что ныли в непогоду: шрам на рёбрах от стрелы северянина под Лесом Теней, хруст в плече от падения с лошади во время погони за рейдерами Алрика. Его фигура — высокая, некогда мощная, как дуб на хребтах, — теперь казалась иссохшей вехой на обочине тракта. Лицо, обрамлённое седыми прядями, намокшими и прилипшими к вискам, было бледным и жёстким, как гранитные утёсы Эрлендора. Но в глазах, под густыми бровями, тлели угли — холодный, ясный огонь разума, что не угасал даже в самые тёмные ночи интриг, когда советники шептали о "мирном времени, сир, мечи пора в ножны".

— Говори, комендант, — приказал Элдер, его голос — низкий, ровный, как гул далёкого грома над Северным хребтом, — разрезал шум дождя и шелест листвы. — Всё, что знаешь. Без утайки. И без жалости к мёртвым — они заслуживают правды, а не слёз.

Роджер замялся, переминаясь с ноги на ногу, его плащ шлёпал по лужам, разбрызгивая грязь на гвардейцев. Он был верным слугой — двадцать лет в страже, дослужился от простого копейщика до коменданта, потерял сына в той же стычке, что оставила шрам на щеке, — но в его глазах мелькнуло что-то новое: не страх перед королём, а усталость человека, что слишком долго смотрит на гниль под коркой хлеба, которую сам же и печёт. Усталость от патрулей, что возвращаются пустыми, от жалоб горожан на "волков", от отчётов, что ложатся пылью на столе.

— Разбойники, Ваше Величество. Волки с Холмистых хребтов — те, что прячутся в пещерах у Перевала Ветров, где ветер воет, как их вожак. Напали на закате, когда обоз остановился на привал у старого дуба — помните, тот с вырезанной меткой Ястреба? Перебили всех быстро, без шума, чтоб крики не донеслись до проезжающих. Увели трёх лошадей — крепких, рабочих, не для охоты, а для тачки, — и забрали мешки с мясом, видать, для зимних запасов в норах. Свидетелей нет... кроме ворона, что каркает на ветке дуба, и пары следов, что ведут в холмы. Мои люди прибыли на рассвете, по сигналу дыма от костра — один из наёмников успел чиркнуть огнивом, бедолага. Нашли вот это.

Он кивнул на тела, и гвардейцы — молодые парни с лицами, ещё не тронутыми шрамами жизни, — начали осторожно переворачивать погибших, укрывая плащами с гербом. Один из них, рыжеволосый крепыш по имени Элдрик — сын кузнеца из нижнего города, которого Элдер помнил по парадам в казармах, где парни маршировали с гордостью, — тихо выругался, увидев лицо младшего сына Гартов: мальчишка лежал с открытыми глазами, в которых застыло удивление, а в кулаке — обломок флейты, деревянной, с вырезанными нотами простой мелодии, что пели в деревнях на праздниках урожая.

Элдер медленно обвёл взглядом место бойни. Его взгляд — взгляд человека, который тридцать лет правил Эрадором, строя крепости вроде Башни Ястреба и заключая союзы с южными лордами, и сорок лет до этого сражался за его целостность, выискивая засады в лесах и реках, где каждый куст мог скрывать стрелу, — выхватывал детали, невидимые для уставших глаз стражников. Трава вокруг повозки была примята не хаотично, как после пьяной драки в таверне, а в строгом узоре: дуга слева, где нападавшие обошли с фланга, держа копья наготове; прямые линии справа, где другие стояли в обороне, плечом к плечу. Он сделал шаг к одному из тел — крупному мужчине, Томасу Гарту, с мечом в окоченевшей руке, пальцы которого всё ещё сжимались в судороге, как будто фермер пытался ухватить плуг в последний миг.

— Волки, говоришь? — Элдер наклонился, его дыхание смешалось с паром от земли, поднимающимся от тёплой крови. — Этот «волк» принял прямой, точный удар копьём в грудь. Разбойники бьют под рёбра, чтобы свалить побыстрее, вырвать кошель и скрыться в кустах, как крысы. А это... — он указал на рану, чистую, симметричную, с рваными краями от простой рубахи, пропитанной кровью, — удар обученного солдата. Прямо в сердце, через ткань, без промаха. Кто-то знал, куда бить, и не дрогнул.

Роджер проглотил ком в горле, его рука невольно легла на эфес меча — старого, с потёртой рукоятью, что повидала стычки у границ: "Может, наёмник... один из тех, что дезертировали после последней кампании на юге, сир. Помните, та заварушка с пиратами в заливе? Многие ушли с оружием, а теперь грабят свои же дороги".

Элдер не ответил. Он перешёл к следующему телу — младшему сыну, тому с флейтой. Мальчишка лежал на спине, горло перерезано одним движением, кровь растеклась лужей, смешанной с дождем, окрашивая землю в бурую красноту.

— Смотри, Роджер. Разрез на горле — чистый, один. Его не резали, как свинью в бойне на рынке, а перерезали глотку. Быстро. Эффективно. Без крика, чтоб не разбудить эхо в холмах. Это работа палача или... шпиона, что крадётся в ночи. Разбойник оставил бы зазубрины, пьяный от ярости.

Комендант опустился рядом, его лицо исказилось — он узнал мальчика, по деревенским ярмаркам в Эрлендоре, где Гарты продавали мёд и сыр, а младший дудел на флейте для танцев: "Боги... Он был хорошим парнем, ваше величество. Играл на свадьбах в нижнем городе, мелодии такие, что ноги сами в пляс. А теперь... его мать в деревне, она ждала их с зерном для зимы. Это не волки, если так..."

Элдер не дал ему договорить. Он опустился на корточки, игнорируя хруст в спине — эхо битвы у Перевала Теней, где он потерял половину полка под градом стрел, — и поднял с земли обломок пряжки от ремня Томаса. Железная, простая. Но на внутренней стороне — аккуратная насечка, сделанная точильным камнем, в форме креста с ветвями. Привычка гвардии: солдаты наносили такие метки на снаряжение, чтобы отличать своё от чужого в пылу боя.

— Они искали что-то, Роджер, — тихо сказал король, его голос упал до шёпота. — Или кого-то. Не просто зерно — это не их цель. Посмотри на мешки: порваны, но не опустошены, зерно рассыпано, как в спешке. Они рылись в повозке, переворачивали тюки, но ушли, не взяв всего — оставили соль и инструменты.

Он указал на следы вокруг повозки — десятки отпечатков сапог в грязи, размываемых дождём. Не беспорядочные топтания, а методичный узор: глубокие вмятины от тяжёлых ботинок слева — там, где отряд держал оборону; лёгкие, быстрые справа — обыскивающие. "Видишь? Отпечатки с глубоким протектором, как у тех сапог, что казначейство закупало два года назад для пограничников на севере. Я сам подписывал ордер — тысяча пар, по два серебряных за штуку. Твоя стража носит такие же, Роджер. Или... кто-то из неё".

Комендант молчал, его лицо побледнело, капли дождя стекали по щеке, как пот. Он знал эти сапоги — его люди маршировали в них на плацу. Элдрик, рыжеволосый гвардеец, подошёл ближе, держа обрывок ткани — лоскут от плаща одного из охранников, пропитанный кровью.

— Ваше Величество... вот это нашли под повозкой. Кровь не наша — свежая, от нападавшего.

Элдер взял лоскут: синий, с вышитым ястребом — гербом стражи, но нитки свежие, не выцветшие.

— И последнее, — Элдер ткнул палкой в пепел кострища, вытащив обгоревший клочок пергамента. Чернила расплылись, но контур печати — ястреб, сложенный из треугольников, с перевёрнутыми крыльями. Знак Фрейдена, насмешка над гербом.

Элдер выпрямился, дождь стекал по лицу, как слёзы, которых он не пролил. Он повернулся к Роджеру, глаза вспыхнули.

— Это не разбой. Это карательная операция. Чистая, быстрая, без свидетелей. Их было не меньше пятнадцати, хорошо вооружённых — копья, мечи из арсенала, периметр. Они убили по приказу. Чтобы запугать, чтобы шепотки дошли до трона. Чтобы показать: король ослеп.

Роджер сжал кулаки, голос дрогнул: "Но... кто? Волки — дикари. А знак... наш герб".

— Наш? — Элдер усмехнулся горько. — Или чей-то. Алрик Фрейден? Он любил пародировать наш герб. Или кто-то из совета, уставший от моих глаз. Мы вернёмся, Роджер. Удвой патрули — каждые две лиги, с собаками. Вечером — совет. Я хочу увидеть их лица при этом пергаменте.

Он пошёл к лошади, Шторму, чьё седло блестело от дождя. Гвардейцы уложили тела на коней — для погребения с песнями бардов. Отъезд был молчаливым приговором. В памяти Элдера всё врезалось — как шрамы на душе.

Вернувшись во дворец, Элдер не пошёл в тронный зал. Он направился к залу совета — сердце дворца, где лорды клялись на перстнях. Решение тлело в нём, как угли в очаге: правда в тенях, и он услышит её, даже если придётся стать тенью сам.