Тень забытых слов

Вологодские леса дышат тайнами, храня забытые заклинания под слоем хвои и мха. Вековые сосны, с исполинскими, покрытыми шрамами от молний, стволами, стояли непоколебимо, не склоняясь под тяжестью столетий. Туман стелился меж деревьев, обволакивая тропы так, что даже солнце пробивалось сквозь кроны робкими лучами, рисуя на земле узоры, похожие на предостережения.

Местные старики шептались о том, что в глухих деревнях до сих пор живут те, кто знается с нечистыми, те, кому ведомы слова, способные оживлять мертвецов, вызывать дождь из пепла или заставлять книги говорить.

Но Леонид Вересов, успешный писатель, убежденный атеист и скептик в подобные байки не верил.

— Наследство, — усмехался он про себя, вспоминая холодный голос нотариуса. — Особняк в деревне Прокудино. Внушительных размеров, требует ремонта.

Ремонт? Да там стены, наверное, на одних стариковских байках и держаться. Заколотить все, чтоб шпана местная не лазила и домой. Леонид загрузил в навигатор координаты дедова дома. Привычным движением поправил очки и отправился в неблизкий путь.

Дом стоял на самой дальней окраине села. За участком громоздился частокол вековых сосен. Их черные стволы, словно исполинские свечи, упирались в низкое, тяжелое небо. Леонид добрался сюда поздним вечером, когда первые капли дождя уже стучали по крыше его «Тойоты».

Выглядел дом так, будто его не касалось время. Двухэтажный, с резными наличниками и высоким крыльцом, он стоял, словно черный страж, окруженный чахлым садом. Окна первого этажа были слепыми, затянутыми пылью, но на втором… Леониду показалось, что в одном из них мелькнул свет.

— Есть здесь кто? — крикнул он, но в ответ лишь ветер шевельнул сухие ветви яблони у крыльца.

Дверь скрипнула, будто нехотя впуская его внутрь. Воздух внутри был застоялым и густым, вязким. К запаху пыли и старых книг примешивались нотки чего-то приторно-сладковатого, как заплесневелый мед.

— Добро пожаловать в семейное гнездо, — проворчал Леонид, включая фонарик телефона.

Прихожая была просторной. На стене — мутное зеркало в потрескавшейся дубовой раме, рядом — вешалка с одним-единственным пальто. Леонид, подсвечивая себе фонариком, пересек прихожую. Шаги утонули в пыльной пустоте старого дома.

Кабинет деда сохранился в идеальном порядке. Ровные ряды книг на полках. На массивном столе старомодная перьевая ручка, стопка исписанных листов, очки в тонкой металлической оправе, да лампа под зеленым абажуром. Толстая тетрадь в кожаном переплете с затертой надписью «Тем, кто осмелится». Леонид открыл первую страницу. Ровные, убористые строчки.

«3 октября 1937 года. Сегодня я услышал Голос. Он повторяет мои мысли, но… на секунду раньше, чем я их осознаю. Как будто кто-то крадет их прямо из головы». Следующая запись была сделана уже другим почерком — нервным, рваным.

«Не читай дальше. Закрой книгу. Оно проснется».

Леонид резко захлопнул тетрадь. В этот момент на втором этаже что-то глухо стукнуло об пол.

Пока Леонид осматривал дом, в дверь постучали. На пороге стояла старуха в выцветшем платке, с лицом, будто смятый лист бумаги.

— Здрасте, ты чтоль вересовский наследник — бойко протараторила гостья. — Я Марь Степанна, соседка получается. Рядом тута живу, через дом.

— Да, я его внук… Здравствуйте. Меня Леонидом зовут. Вы проходите. — мужчина посторонился, пропуская гостью в дом. — Я чайник сейчас поставлю. Продукты только из машины принесу.

Гостья сидела на просторной кухне за оттертым от пыли столом, чинно прихлебывая остывающий чай

— Дед-то твой он Лень, со странностями был. Нелюдимый, чисто бирюк какой.

—Я его, Марья Степановна, по рассказам только и знал. Совсем он затворником жил, что ли?

— И то верно заметил Леня затворник он и был. Как Никитишна-то померла, только в магазин из дому выбирался. — закивала старушка. — да и дом его, хозяину под стать.

— Тоже со странностями — улыбнулся Леонид.

— Ой, чтой-то я заболталась с тобой. Совсем уже ночь на улице, пойду я. — старушка встала из-за стола и заспешила к выходу.

Леонид проводил свою позднюю гостью до калитки и вернулся в кабинет. Сел в кресло у стола. Привычным движением достал из кармана потрепанный блокнот. Повертел его в руках и отложил в сторону. Зацепился взглядом за дневник. «Не читай дальше. Закрой книгу. Оно проснется». Уж не рехнулся ли ты здесь… Лавкрафт прокудинский». Мужчина встал и подошел к висящим на стене фотографиям. На первой молодой мужчина в гимнастерке и залихватски сбитой на ухо пилотке. Видимо дед в молодости. На второй, побольше тот мужчина, но уже в пиджаке и на несколько лет старше, рядом молодая девушка в легком платье с глазастым, сосредоточенным бутузом на руках. Дед вместе с бабушкой и… отцом? Отец.

— Пап, а давай летом к деду поедем, — вдруг вспомнилось как он еще детсадовец рассказывал отцу как его тогдашний друг хвастался поездкой к бабушке в деревню, — он же тоже в деревне живет. Рыбу ловить будем и в лес пойдем.

— Незачем туда ехать, Ленька, — помрачнел тогда отец, — нечисто там.

— Как не чисто, пап. Если беспорядок, так бабушка быстро все уберет.

— И все-таки летом лучше на дачу рванем. У нас и там и лес есть и речка.

Из воспоминаний Леонида выдернула трель телефонного вызова.

— Алло.

— Ты не должен был сюда приезжать… зачем… — прошелестел женский голос.

— Кто это?! Я…

— Оно уже проснулось…

Наверху скрипнула доска.

Ночь затягивала комнату паутиной теней. Леонид долго ворочался на узкой, неудобной кровати. Воздух казалось, был густо пропитан едким запахом жженой бумаги. Уже за полночь смог забыться тяжелым, одуряющим сном.

Шёпот возник как тихий шелест, будто кто-то перебирал пальцами по краю пергамента.

— …не должен был открывать…

Леонид вскинулся на постели, ещё не до конца проснувшись. Его щеки коснулось холодное и влажное дыхание. Он вскочил, сердце колотилось, как пойманная в ловушку птица. На секунду показалось что в блестящем в лунном свете оконном стекле отразилось что-то... Не его лицо.

— Кто здесь? — голос Леонида дрогнул, разбивая тишину.

Ответом стал скрип половиц где-то в углу. Тени на стене изогнулись и темными щупальцами потянулись к кровати. Леонид, закусив губу, шагнул вперёд и морок растворился, словно дым.

— Привидится же, — пробормотал он, пытаясь унять дрожь в коленях. — Бабка эта еще, со своими байками…

Лёг, вдавливаясь в подушку, но едва закрыл глаза, шёпот вернулся. Теперь он уже не шелестел снаружи, а перекатывался внутри, заполняя череп.

— Они здесь… ждут… в словах… между строк… ждут…

Слова вибрировали, будто некто настойчивый выцарапывал их иглой по кости. Леонид вжался в матрас, пот стекал по вискам. По комнате чернильными клубами расползались тени. Они сливались в буквы, фразы, абзацы…

«Бежать. Надо бежать», — крутилось в голове, но ноги не слушались.

К утру кошмар отступил. Солнечные лучи высветили комнату, превратив ночные ужасы в нелепые фантазии. Леонид потянулся за блокнотом на прикроватной тумбочке.

Страницы были заполнены строками.

«Оно кормится историями. Сначала чужими, после – твоими. Когда истории подходят к концу наступает черед рассказчика».

Почерк был его. Но он этих слов не писал. Буквы казались рельефными, будто выдавленными с обратной стороны листа. Леонид провёл пальцем по строке — подушечка окрасилась в ржавый цвет. Чернила? Он поднёс палец к носу… и почувствовал запах крови.

Леонид поднялся с кровати. Пошатываясь и зевая, спустился в кабинет. Несколько минут сидел в кресле, обессиленно запрокинув голову и закрыв глаза. Открыл выдвижной ящик, где среди бумаг, старых ручек и прочего обнаружил не заклеенный конверт. Развернул его непослушными пальцами..

«Здравствуй, Леонид.

Мы не были с тобой знакомы. Твой отец не жаловал это место, а я почти не покидал его. Если ты читаешь это, я мёртв. Прости, что втянул тебя. Это рок, фатум, судьба. Оно носит множество имен, они не важны. Важно лишь то, что оно выбрало нас обоих. Есть только один способ все прекратить. Дописать историю до конца. Но не давай Ему окончить ее вместо тебя».

Подписи не было.

— Ты начал, — голос лучился от удовольствия. — Теперь моя очередь.

Снаружи грохнула дверь.

— Кто-то здесь? — вскрикнул Леонид, оборачиваясь.

В дверном проёме стояла соседка, Мария Степановна. Её лицо было белее снега.

— Ты… ты видишь их? — шептала она, не сводя глаз со стены.

Леонид обернулся. На поблекших от времени обоях отчетливо читалось

«Следующая глава: ПОГЛОЩЕНИЕ»

Дни сливались в тягостном, мучительном кошмаре. Стены дедова дома впитывали звуки как промокашка. Время здесь текло иначе: стрелки часов в прихожей то замирали, то бежали вспять. Леонид сжимал виски пальцами, пытаясь выдавить из головы жужжащий шум — будто под черепом скреблась стая насекомых. Он почти перестал спать по ночам. В углах комнат клубились тени в углах комнат, пульсируя в такт его дыханию.

Записи появлялись каждое утро. На обоях, разбросанных тут и там листах бумаги, страницах блокнота. Слова окружали его, не давая ни минуты покоя.

Сначала это были отдельные слова. Потом слова стали складываться во фразы. Сегодняшняя дышала паникой: «Не смотри в зеркала после полуночи. Оно живет в зрачках». Чернила пахли медью и тленом.

Разбирая дедовы рукописи, найденные в сундуке под лестницей, Леонид нашел «Последнего автора». Кожаный переплет был испещрен трещинами, словно книга пережила пожар. Леонид читал, забыв зажечь свет. Сюжет повторял его жизнь с пугающей точностью: герой, писатель, переезжает в родовое гнездо и находит дневник, чьи страницы заполняются сами.

«Текст прорастает сквозь кожу, — гласила предпоследняя глава. — Буквы становятся венами, слова — нервами. Ты станешь книгой. Красивой обложкой для того, что внутри».

Той ночью он проснулся от звука скрипки. Струны визжали за стеной, там, где не было комнат. Леонид потянулся к тумбочке, но рука наткнулась на что-то холодное. Он вскрикнул, дернул шнур ночника, стоявшего на прикроватной тумбочке. На простыне рядом с подушкой лежала дедова перьевая ручка. Ее перо было мокрым.

Утром он нашел в блокноте новую запись. «Оно вошло в дом с первым снегом 1937 года, — гласил текст. — Дед пытался предложить Ему чернила вместо крови. Но теперь чернила кончились».

Леонид сорвался с кровати, споткнулся о ковер. В зеркале над умывальником мелькнуло движение — высокий силуэт с плечами, неестественно вывернутыми назад. Он разбил зеркало кулаком. Осколки упали на пол, сложившись в коротко повелительное: «Пиши».

Бесцельно бродя по дому, Леонид спустился в подвал. В углу подвала обнаружил, припорошенные пылью, пожелтевшие ребра и череп, во лбу которого зияла дыра от пули. В зубах зажат клочок бумаги: «Беги пока можешь. Оно не принимает отказов». На обратной стороне не уверенный, будто детский рисунок: человек с паучьими ногами, пожирающий книгу.

Голос вернулся на третью неделю.

— Ты медлишь, — просипело под черепом. — Ничего… Дед сопротивлялся дольше. Но в итоге...

Каждое утро Леонид спускался в кабинет, садился за стол и до самых сумерек складывал фразы в текст. Рукопись росла день ото дня.

Среди дедовых бумаг Леонид нашел газетную заметку за 12 ноября 1937 года: «Известный писатель застрелился в рабочем кабинете. Перед смертью уничтожил все рукописи». Фотография показывала комнату, идентичную его спальне.

Он очнулся со сведенной судорогой рукой, сжимающей дедову ручку. Страница рукописи слегка парила. Всего три строки:

«Сценарий прост.

Ты окончишь рассказ.

Рассказ окончит тебя».

За окном завыл ветер, принося запах горящей бумаги. Леонид подошел к зеркалу — его отражение моргнуло на секунду позже, чем он сам. В зрачках мелькнули чужие воспоминания: дед, пишущий в бешеном темпе, чернила, сочащиеся из его ноздрей, тень с ключами вместо пальцев, открывающая череп как шкатулку...

Он понял. Это не метафора. Рукопись — ловушка. Каждое слово приближает Его к материальному миру. Дед пытался уничтожить ее, но успел лишь вырвать последние страницы. Теперь очередь за ним.

В кладовой Леонид отыскал канистру с бензином. Пламя пожирало сваленные кучей обрывки обоев, рукописи, тетради, блокноты, листы.

— Глупец, — прошелестел Голос. — Ты же уже написал концовку.

Леонид взглянул на руки. Под кожей шевелились буквы.

Проснувшись от ледяного прикосновения, Леонид поднял голову — и застыл. Воздух в комнате чернильно густел. В углу стояло Оно. Лунный свет, пробивавшийся сквозь занавески, не освещал, а поглощался фигурой. Существо напоминало деформированный силуэт человека — будто кто-то вырвал страницу из учебника анатомии и скомкал в кулаке. Тени пульсировали в такт его собственному сердцебиению, а вместо лица мерцали обрывки фраз из дедовых рукописей: «...кожа лопается, обнажая буквы...», «...не плачь, это всего лишь предисловие...».

Звук его дыхания напоминал шелест перелистываемых страниц, каждая с загнутыми чьими-то дрожащими пальцами уголками.

— Ты уже почти готов… — прошептало Оно. Голос был сборной солянкой из всех, кого Леонид знал: насмешливый баритон отца, смешок Марины из библиотеки, собственный крик, записанный на диктофон неделю назад.

Леонид рванулся к двери, но та оказалась заперта. Ручка не поддавалась, словно ее удерживали с другой стороны. Внезапно он вспомнил груду костей в пыли подвала. «Беги пока можешь». Слишком поздно.

Существо в углу комнаты стало им точнее, его тенью. Лоб был гладким, как чистая страница, без бровей, без морщин. На месте рта зияла дыра, из которой, как муравьи из разоренного муравейника, выползали буквы. Мертвенно-бледная кожа шевельнулась, складывая буквы в слова:

— Скоро, уже совсем скоро, я напишу твой финал.

Леонид отпрянул, наступив на что-то мягкое. Пол был усыпан клочьями бумаги — обрывками его же дневниковых записей. Он поднял один: «Не позволяй Ему говорить. Слова — это петля». Его собственный почерк, но последние буквы были искривлены, будто их вывела рука ребенка.

Существо сделало шаг вперед. Тени поползли по стенам, складываясь в знакомые узоры — точь-в-точь как трещины в кабинете деда на той газетной фотографии. Леонид почувствовал, как под ногтями заныла тупая боль. Он поднял руки — капилляры на ладонях проступили черным, образуя строки: «Глава заключительная. Поглощение».

— Ты думал, огонь остановит меня? — засмеялось Оно. В смехе звенели осколки разбитого зеркала. — Дед тоже пытался сжечь рукопись. Но как уничтожить то, что проросло в тебе? Как убить, то что стало тобой?

Внезапно Леонид понял, откуда исходит запах. Не гниющих яблок, как раньше, а едкой химической гари — точь-в-точь как в день, когда он поджег дом. Но ведь пламя тогда не тронуло стены…

Существо протянуло руку. Пальцы удлинились, превратившись в перья, обмакнутые в чернила.

— Ты пропустил метафору, Леонид. Огонь — не конец. Это… редакторская правка.

Ледяное перо коснулось его груди. Кожа загорелась, но боли не было только пронизывающий до костей, холод. Леонид закричал, и из его рта вырвались не звуки, а буквы. Они падали на пол, тараканами расползаясь по углам.

— Ты ведь читал последнюю главу? Тот, кто пишет историю, становится чернилами для следующей, — прошелестело Оно, растворяясь в тенях, но не исчезая. — Выбор прост. Окончи рассказ… или стань его абзацем.

Дверь с скрипом открылась. На пороге, поблескивая в лунном свете лежала дедова перьевая ручка. Перо было обуглено, а на золотом наконечнике виднелись царапины: «Последний автор».

Когда Леонид поднял ее, стены вздрогнули и на них прямо на потемневших досках с обрывками обоев, медленно появился текст. Тот самый, что он сжигал.