Теория больших денег

Холодильник дребезжит.

Этот звук врос в уши за три года, как родной. Сначала он бесил, потом доставал, а теперь просто есть — как тиканье часов в доме деда, которое перестаешь замечать ровно до той секунды, пока оно не остановится.

Я открываю глаза.

Потолок надо мной — старая карта несуществующей страны. Желтое пятно от протечки похоже на Австралию, если сильно щуриться и верить в лучшее. Трещина от угла к люстре — маршрут экспедиции, которая так и не вернулась. В детстве я лежал так же у бабушки в гостях и придумывал истории про эти пятна. Теперь я просто лежу.

Шея затекла. Подушка — блинообразный кусок синтепона, который помнит форму моей головы так же хорошо, как я помню номер своего первого кредита. Тысяча четыреста дней подряд одно и то же: просыпаешься, и первое, что чувствуешь — не бодрость, а просто подтверждение того факта, что ты всё еще жив. Типа: «Уведомление. Ваше тело продлено еще на сутки. Списание произойдет автоматически».

В носу першит. Пыль. Старый ковер на стене (да, на стене, привет девяностые) копит ее годами, как сбережения, которые никогда не пригодятся. Чихать не хочется — хочется вытрахаться, но это разные рецепторы.

Холодильник издает звук, будто его бьют током, и замолкает.

— Твою мать, — говорю я потолку. Австралия молчит. Экспедиция не отвечает.

На тумбочке мигает красненьким роутер. Красный — значит «я тут, но ты мне безразличен». Зеленый загорается, когда приходят деньги на счет. Роутер — честнее большинства людей, которых я знаю.

Я тяну руку к телефону, чтобы выключить будильник, которого не было. Просыпаюсь за минуту до него уже года два. Тело выработало иммунитет ко сну — или просто смирилось с тем, что дольше семи часов валяться бесплатно не дадут.

Экран загорается. 7:43. Уже пришло уведомление: «Ваши друзья публикуют истории». Мои друзья публикуют истории каждое утро. Интересно, у них есть кто-то, кто публикует истории про них?

Садиться на кровати — это целый ритуал. Сначала свесить ноги, пощупать ступнями холодный линолеум, чтобы мозг окончательно поверил: «Да, брат, мы всё еще здесь, это не сон». Потом перенести вес, опереться руками о колени и посидеть так минуту, глядя в одну точку. Потом — встать.

Точка сегодня — отслоившаяся обоина возле батареи.

Она отошла еще прошлой зимой, когда батареи включили на полную и дом погряз в жаре. Цветочки — мелкие, розовые, на желтом фоне — вздулись пузырем. Бабушка клеила их, наверное, в году девяносто пятом, когда слово «евроремонт» звучало как пароль в масонскую ложу. Она хотела как лучше. Теперь этот пузырь — как памятник ее надеждам на то, что я буду жить хорошо.

Я живу. Ну, как «живу».

Поворачиваю голову к окну.

Окно — отдельный вид искусства. Заляпано так, что за десять лет слои грязи образовали собственную экосистему. Там, между стеклами, наверное, можно найти новые виды бактерий и назвать их в честь кого-нибудь из бывших. За стеклом — двор.

Двор — это серый девятиэтажный дом напротив, такой же уставший, как я, и мусорные баки внизу. Каждое утро приезжает машина и переворачивает их с таким грохотом, будто пытается разбудить мертвых. Мертвые не просыпаются. А мы — просыпаемся.

Надо заплатить за интернет.

Голос внутри — не второй, не третий, просто самый честный. Тот, который говорит без прикрас. Без «как бы» и «в целом».

— Заплачу, — шепчу я вслух. — С чего-нибудь заплачу.

Тру лицо ладонями. Щетина — трехдневная, жесткая, колючая. Бриться надо было вчера. И позавчера. Но когда у тебя нет повода выходить из дома, бриться — это как наряжаться для ужина, который не состоится.

Кухня — шесть квадратных метров тоски, отдельный вид унижения.

Линолеум холодный даже летом. Зимой он просто ледяной, но я привык. Организм — удивительная штука: он может привыкнуть к холоду, голоду и одиночеству. Не может привыкнуть только к одному — к ощущению, что ты существуешь зря. Это каждый раз бьет как в первый.

Кран на кухне поет. Не в смысле красиво, а в смысле «я старый, мне больно, отпустите меня». Я открываю воду, и сначала течет рыжее. Ржавчина, песок, следы пребывания труб в этом мире. Я жду, глядя на струю, пока пойдет прозрачная. Секунд двадцать.

В эти двадцать секунд успеваю подумать о ржавчине. Мы все сначала течем рыжим, пока не отстоимся. Вопрос только — во что.

Вода пошла прозрачная. Наливал в чайник, потом в кружку — сразу из-под крана. Кипятить? Ну, если микробы достаточно умные, чтобы выжить в моем организме, они заслуживают жизнь.

Холодильник открывается со звуком «я устал, закрой меня обратно». Внутри — лампочка, которая моргает, и пустота. Если бы холодильник был метафорой моей жизни, он бы выглядел точно так же: моргающий свет и отсутствие содержимого.

На средней полке — йогурт.

Беру его в руки. Срок годности — сегодня. То есть формально еще можно. Но я знаю эти йогурты: они сдаются за день до дедлайна, киснут от страха. Открываю крышку, нюхаю.

Пахнет йогуртом. Ну, вроде.

Сойдёт.

Я ем прямо стоя, глядя на отколотую плитку у ноги. Белая кафель с синим цветочком — бабушка выбирала, наверное, долго, с любовью. Теперь этот цветочек смотрит на меня с пола, и мне кажется, он осуждает. Мол, ешь стоя, как собака, даже тарелку не можешь помыть.

Вкуса нет. Только холод и ложка. Металл на языке, йогурт где-то между.

Кофе — растворимый, без сахара. Сахар кончился во вторник, а во вторник я думал, что в среду будет зарплата. В среду оказалось, что заказчик «забыл» и «оплатит позже, когда будут деньги». У заказчика, судя по инстаграму, деньги были всегда. Просто не для меня.

Возвращаюсь в комнату, сажусь за стол, беру телефон.

Экран загорается, и мир переключается.

Лента. Первый пост — бывший одноклассник Дима. Я помню Диму в девятом классе: он носил очки с изолентой на дужке и писал стихи про несчастную любовь. Теперь Дима стоит на яхте. Яхта белая, море синее, Дима в полосатом поло улыбается тридцатью двумя идеальными зубами. Подпись: «Утро начинается не с кофе. Инвестируй в себя, и тогда мир инвестирует в тебя. Скоро запускаю новый поток курса „Финансовый поток“, успевайте по старой цене».

Геотег: Дубай.

Я знаю эту схему: аренда яхты — триста баксов в час. Фотограф — еще двести. Курс — пятьдесят тысяч с носа. Дима окупит этот день первым же лохом, который поведется на «успешный успех».

Я листаю дальше.

Девушка с идеальной кожей (фильтр «парижское утро») продает курс «Как стать миллионером, даже если ты ленивая задница». Пацан в костюме за триста тысяч (рассрочка на два года) рассказывает про «мышление богатого человека». Еще яхта. Еще улыбка. Еще «успевай, пока действует скидка».

Я смотрю на свое отражение в погасшем экране.

Серое лицо. Немытые волосы. Кружка дешевого кофе в руке, от которой идет пар, похожий на мои шансы выбраться из этого говна.

Мы похожи? Нет. Мы — разные биологические виды. Они — гомо сапиенс успешный. Я — гомо сапиенс обывательский. Подвид: «еле выживающий, но сохраняющий членство в виде лайков».

Я провожу пальцем вверх. Еще одно видео: парень выкладывает на стол пачку долларов, подмигивает в камеру и говорит: «Секрет богатства прост: надо просто захотеть».

— Блять, — говорю я вслух.

Телефон молчит. Он на моей стороне

Я откладываю телефон и смотрю в окно. Там, за грязным стеклом, соседний дом живет своей жизнью. В окне напротив женщина вешает белье. Обычное дело: простыни, наволочки, мужские трусы. Она не знает, что я смотрю. Я не знаю, как ее зовут. Мы соседи уже три года, и я даже не уверен, в какой она квартире.

Интересно, у нее есть ипотека? Дети? Муж, который приходит с работы и говорит «как дела», хотя на самом деле не спрашивает? Или она одна, как я, и вешает белье, потому что это действие — единственное, что доказывает: ты еще жив, ты еще функционируешь, ты еще часть этого мира?

Голос внутри меняется. Не тот, утренний, который про интернет и йогурт. Другой. Глубокий, спокойный, чуть-чуть насмешливый. Я называю его Большим голосом, хотя на самом деле это просто я, когда разрешаю себе думать, а не выживать.

Мы живем в эпоху великой подмены.

Молчу. Слушаю сам себя.

Казаться богатым важнее, чем быть. Ты можешь не есть два дня, но оформить рассрочку на айфон, чтобы снимать сторис с фильтром «богатая жизнь». Ты можешь спать на матрасе, который помнит правление Брежнева, но подписка на «Netflix» у тебя должна быть премиум. Потому что если ты не будешь показывать, что у тебя все хорошо — кто ты вообще такой?

Женщина напротив ушла с балкона. Белье висит, колышется. Простыня белая, наволочки в цветочек. Интересно, у нее бабушка тоже любила цветочки?

Продаются не вещи. Продаются иллюзии, что у нас все в порядке. Иллюзии стали валютой. Лайк — это новая копейка. Подписка — новая купюра. А настоящие деньги... настоящие деньги остались где-то там, в девяностых, когда люди хотя бы не притворялись, что у них есть яхты. Хотя это тоже иллюзии.

Смотрю на свой телефон. Айфон. Старый, SE, первая модель. Экран разбит в правом верхнем углу — упал в новогоднюю ночь, когда я напился и пытался снять салют. Но это айфон. Я купил его специально, чтобы носить с собой на собеседования. Чтобы, когда достаю, человек напротив видел: «А, у этого парня есть вкус, он свой». Хотя внутри этого айфона — пустота. Нет денег на подписки, нет приложений за доллар, нет ничего, кроме бесплатного инстаграма и заметок, где я записываю мысли, которые никому не нужны.

Я — часть системы. Я ее ненавижу, но я в ней по уши. Я продаю иллюзию за иллюзию, чтобы приобрести право на существование.

Ноутбук старый, «Леново», еще с универа. Он греется так, что на нем можно жарить яичницу, и вентилятор орет как взлетающий самолет. Но он работает. И это главное.

Открываю крышку. Пять секунд загрузки — вечность в современном мире, но я привык ждать. Рабочий стол: папка «Заказы», папка «Тексты для богатых», папка «Долги.xlsx». В последней ничего хорошего, но я открываю ее регулярно, как старую рану, чтобы не забывала болеть.

Сегодня в планах — пост для блога «Инвестор-обыватель».

Клиент — парень лет двадцати пяти, который три года назад купил квартиру в ипотеку, сдал ее, купил еще одну, и теперь считает себя гуру финансовой грамотности. У него пять тысяч подписчиков, зубы отбелены до состояния лампочки Ильича, и он искренне верит, что «каждый может повторить». Он платит мне тысячу рублей за пост. Тысяча рублей — это тридцать литров бензина или две пачки нормального кофе или десять дней надежды на то, что всё наладится.

Открываю документ.

Заголовок уже есть, он прислал вчера в мессенджере: «5 шагов к финансовой свободе. Инструкция для тех, кто устал ждать понедельника».

Пальцы зависают над клавиатурой.

Шаг первый: «Начни откладывать 10% от любого дохода».

Я смотрю на баланс в старом кошельке, который лежит рядом с ноутбуком. Пятьсот рублей бумажными и мелочь. Десять процентов — пятьдесят рублей. Можно отложить. Вопрос: нахуя?

Шаг четвертый: «Инвестируй в активы, которые приносят доход».

Мои активы: просроченный йогурт в холодильнике, айфон с разбитым экраном и визитка ломбарда, куда я заложил бабушкино кольцо два месяца назад и до сих пор не выкупил.

Начинаю печатать.

Пальцы бегают быстро, слова ложатся ровно, абзацы дышат. «Финансовая подушка безопасности», «пассивный доход», «инвестиционный портфель». Я пишу это так легко, будто сам живу по этим правилам. Будто каждое утро просыпаюсь и считаю дивиденды, а не долги за интернет.

Текст течет рекой. Я настолько изучил эту музыку, что играю ее с закрытыми глазами. Шаг первый, шаг второй, мотивационная врезка про то, что «бедность — это образ мышления», шаг третий, цитата миллиардера, шаг четвертый, призыв купить курс у «Инвестора-обывателя», шаг пятый, хэштеги.

Через сорок минут пост готов.

Я перечитываю его и чувствую тошноту. Не физическую, а ту, глубокую, когда ты понимаешь, что только что помог кому-то продать воздух. Что этот текст прочитают двести человек, и пятеро из них, может быть, купят курс. А потом будут сидеть так же, как я, с просроченным йогуртом в холодильнике, и думать: «Почему у меня не получается? Я же делаю всё, как в посте».

Потому что в посте — ложь. В посте нет шага ноль: «родись в семье, где есть деньги». В посте нет шага минус первый: «не болей». В посте нет главного — там нет меня. Там есть только картинка, которую хотят видеть.

Отправляю файл клиенту.

Сообщение: «Готово, проверяй».

Ответ приходит через минуту: «Огонь! Ты красава. Завтра переведу».

Завтра. Завтра — это такое слово, которым прикрывают отсутствие денег сегодня.

Я закрываю ноутбук, смотрю на визитку ломбарда.

Шаг до ломбарда — единственный, который я реально освоил.