Теория Хаотического синтеза

Доктор Альберт Уинслоу с улыбкой смотрел, как пробный запуск венчается успехом. Ракета Ковчег-1 успешно запустилась, и сейчас уже была на высоте в десять километров.

Я же сидел за пультом управления, а рядом со мной были трое диспетчеров, которые внимательно отслеживали все показатели ракеты. Они дублировались на моем пульте, так что, по большому счету, нужды в них не было.

В ком была нужда, так это в двух операторах комплексов зенитных установок. Меня чрезвычайно радовало, что они тоже сидят тут и, не моргая, смотрят в радары.

Чем я занимаюсь? О, это долгая история. Чрезвычайно долгая, сложная, запутанная и отчасти грустная.

Зовут меня Павел Максимов, и себя я считаю одним из самых лучших ученых-самоучек, а также неоднократным спасителем если не мира, то очень больших его областей. Работаю я главным ассистентом доктора физических наук Альберта Уинслоу. Познакомились мы достаточно просто. С юности я проявлял склонность к точным наукам… Да ладно, шучу, мой внутренний молчаливый собеседник. Ты это все это знаешь, так что сократим рассказ. Поступил я в один из лучших петербургских университетов, горбатился там как чёрт, и перевелся в престижный заграничный университет, там познакомился с Альбертом Уинслоу, он предложил поучаствовать в некоторых экспериментах. Вот чего я не знал, так это того, что доктор – не только психопат, а еще работает на… кого-то.

Я оглянуться не успел, как за его эксперименты его объявили в международный розыск. И меня заодно, так как я: работал с ним, участвовал как в проектировании, сборке, так и в испытаниях, а еще меня вместе видело очень немало человек. Доктор, как выяснилось, работал на какую-то загадочную организацию, и та выдавала ему цели исследований, а заодно и спонсировала. О ней самой я мало что знаю, в любом случае, довольно показательно то, что с объявлением о розыске эта организация не то что не прекратила контакт с доктором, а начала подкидывать все более и более странные идеи, заказы и концепты, улучшила финансирование, так еще и приготовила для него несколько баз по всему миру.

Чем я занимаюсь? Строго говоря, я – инженер-конструктор. На самом деле – всем понемногу. Физика, химия, особенно органическая, механика, сопромат, черчение, навыки сварки и электромонтажа, не знаю, термодинамика и орбитальная механика пополам с баллистикой – буквально все. Чисто в теории, я могу спроектировать и построить небольшую ракету. Своими собственными руками.

Почему не ушел от доктора? Причины три. Первая – розыск. Интерпол это такая организация, что они сначала бьют, а потом спрашивают, как я к ним попал. Чистосердечное тут не сработает, а в тюрьме провести минимум полжизни мне что-то неохота. Вторая причина – тут банально интересно. Может быть, это тупо, это нелогично, но с доктором я занимаюсь любимым делом – наукой. И пусть нет публикаций, я все равно двигаю вперед инженерную мысль, пусть и свою собственную. Также мы регулярно меняем базы, я уже полсвета объездил, это тоже идет в копилку интереса к работе. Немного досаждают всякие облавы, засады и налеты какой-то другой загадочной организации, с их агентами-супергероями, но Альберт недаром тратит не менее половины бюджета на охрану и конспирацию.

Третья же причина – спасение мира. Лично я считаю, что делаю ту же работу, что вторая организация и Интерпол – ограничиваю Альберта Уинслоу. Он гений, каких поискать, но… человек он, в общем, своеобразный. Когда его что-то захватывает, он окунается в это с головой, не думая о последствиях. Строго говоря, он не всегда делает плохие вещи. Но почти всегда умудряется использовать их во зло, пусть даже субъективное.

Так что важная часть моей работы – ограничивать доктора и его творения. Примеры? Примеров дохрена и больше. Вот вам парочка любимых.

Задумал доктор сделать манок для белых акул, причем чертовски дальнобойный – на половину земного шара. Идея дурацкая, согласен, но мне он говорил, что это для того, чтобы люди не гибли на пляжах. Как же, сейчас. Когда само устройство и сеть ретрансляторов уже были готовы, мне повезло заметить, что груз по накладной должен был отправиться на тропический остров-курорт Мануату. Так совпало, что доктор как раз пару дней назад рассказал мне весьма эмоциональную повесть про один курортный остров, на котором он был, и как ему там не понравилось, и какие травмы ему нанес этот отпуск... Пришлось отобрать у кладовщика накладную, запереться с ней в чулане и после двадцати минут в обнимку с картой и нейросеткой изменить накладную на Мапуату – безлюдный каменный островок в совершенно другом океане. Конечно, потом мне пришлось несладко – на симуляциях я как раз готовился размещать ретрансляторы на небольшой глубине, а вот второй остров располагался на крошечной отмели в довольно глубоких водах, так что ценой спасения одного острова стали три бессонные ночи. А потом оказалось, что доктор, взявший на себя разработку состава герметика, не справился с синтезом, и главное устройство просто перестало работать. К счастью, доктор как раз переключился на другой проект, и совершенно забыл про, получается, спасенный мною остров.

Или тот раз, когда Альберт решил превратить Африку в мировой центр земледелия. Идея здравая, да? Но не ценой же экологической катастрофы! Он задумал вот что: сделать несколько межконтинентальных ракет, запустить их и с их помощью распылить особый состав-удобрение над большей частью черного континента. Вот только сложнейший состав обладал еще и кучей других свойств, помимо непосредственно плодородного: это и гербицид, и инсектицид, еще и до кучи многих позвоночных убивал и воду от планктона фильтровал. В общем, полное уничтожение различных экосистем, чтобы на образованных плодородных и почти стерильных полях разводить кукурузу и прочие пшеницы. И вот опять же, идея здравая, но не такой же ценой! Причем на мои расспросы про непосредственно цель эксперимента он туманно отвечал, что это заказ Организации. В общем, в ту неделю я крепко поднял свои знания по химии, так как мне мало того, что надо было понять состав адского докторского зелья, так еще и помочь ему, так как он просил, а сверх этого мне надо было умудриться помешать ему сделать нормальный состав так, чтобы он ничего не понял. К сожалению, все мои усилия пошли прахом – в один прекрасный момент я рухнул с переутомлением, и доктор наконец успешно все синтезировал, а я лежал в лазарете. Буквально вырвавшись оттуда, я пересмотрел протоколы синтеза, после чего напросился на постройку ракет. Это у меня получалось всегда неплохо, так что Уинслоу мне всецело в этом доверял. Оказалось, что состав взрывоопасен в газообразном и сжатом состоянии. Нетрудно было объединить системы запуска и контейнер для перевозки химикатов, сложно было спроектировать это так, чтобы ни у кого не возникло сомнений, что так оно и надо. В общем, я справился, и доктор, проведя три запуска и наблюдая яркие синие взрывы над морем, отказался от идеи. А я спас мир от натурального химтрейл-апокалипсиса.

И таких историй у меня несколько вагонов. И вот сейчас у меня снова чувство, что пришло время спасать мир.

— Доктор, – обратился я к своему начальнику, – Собственно, как вы и просили, ракета построена и запущена. Может, наконец, просветите меня насчет целей проекта?

— О, Максимофф, – доктор не мог не коверкать мою фамилию, – А ты сам что мне можешь сказать? Ты же участвовал.

— Я пока понял, что эта ракета должна, по идее, создать в безлюдном и бесплодном месте синтетический купол, с атмосферой, почвой и растениями. Тем не менее, я решительно не понимаю, где вы собираетесь использовать эти разработки. В конце концов, быстровозводимые убежища можно было бы сделать менее, ну, автономными? Или хотя бы не погружать их на ракету?

— Напомни свою задачу, Пауль, – снова высокопарно отозвался доктор.

— Вывести ракету на околоземную орбиту.

— Верно. Потому что ракета должна приземлить капсулу с автономно развертываемым куполом жизнеобеспечения не на Землю, а на Луну.

— Ага, – осторожно кивнул я, – А для чего?

— Организация, на которую я работаю, собирается принимать решительные меры. Сокращение населения, чипирование, может даже какие-нибудь психотронные излучатели. В общем, нам с тобой поступила целая серия заказов, Пауль. В награду за выполненные задачи мы сможем официально войти в ряды Организации…

— Ага, – кивнул я, беззвучно щелкая малозаметным тумблером на панели запуска.

— …и занять то место, что нам с тобой полагается. Мы станем светилами мировой науки, затмив собой и Эйнштейна, и Ньютона, да хоть Оппенгеймера и Циолковского! Мы станем… Что такое?

Доктор начал крутить головой, будто ему одному слышался сигнал тревоги на пульте одного ассистента.

— Не понимаю, – начал бормотать таец. Да, в данный момент мы находились на острове неподалеку от границ Тайланда, – Совсем ничего не понимаю, доктор.

— Максимофф! Что случилось?!

— Я пока выясняю, – добавив напряженности в голос, ответил я.

Вот только я и в самом деле выяснял, что случилось. Согласно показателям, отключилась ровно половина дюз, хотя я ставил конструкционную защиту сразу на все. Ну и работнички тут, я же специально допустил небольшое отклонение в три градуса, и «забыл» продублировать пару форсунок и два топливопровода. А эти рабочие хреновы делают все хреново, и вот, похоже, минус на минус дал плюс.

Надо: по нажатию тумблера отключаются шесть из шести дюз. Дано: отключились три. Задача: расчеты.

А что расчеты? У меня тут специальный экран, отслеживающий положение ракеты. В данный момент она почти перевернулась.

— Нашел дублирующие системы, сейчас перезапущу двигатели, – вдруг выкрикнул один то ли таец, то ли сингапурец, их в любом случае не отличить…

А потом я вдруг понял, что именно он сказал.

Краем глаза я увидел высоту, на которой была ракета. Семь километров. Уже столько успела упасть?!

— Двигатели перезапущены! – с радостью прокричал узкоглазый.

Я уставился на панель обоими глазами. Ракета шла вниз под углом, ее скорость росла и росла, плюс прибавим ускорение от гравитации…

— Выключи двигатели! – заорал я, нажав кнопочку «рассчитать место посадки» и увидев кружок на карте, – Выключить двигатели и включить маневровые! Двадцать крена вниз! Надо увести ее перпендикулярно земле!

— Не могу отключить! – крикнул второй ассистент, канадец.

А я, ощущая внутри себя холод, вспомнил, что я поставил на этот маневр блокиратор. Уж не знаю, что там намутили проклятые тайские рабочие, но сейчас ракету было не остановить. А кружочек, отмечавший область поражения при падении ракеты, которая даже на треть не израсходовала свой топливный запас, включал в себя и нас.

— Mierde! – выругался доктор, – Зенитный огонь по ракете!

Я только и успел повернуть голову. Одержимый его обожаемой the big gunphilosophy американец уже давил на кнопки, отправляя из автопушек в летящую на нас ракету сотни тяжелых пуль в секунду.

— Не-ет! Остановись, сволочь!!! – заорал я, сбившись на русский в конец фразы.

Но было поздно. Откуда-то сверху донеслось эхо чудовищного взрыва, спустя мгновение панорамные окна разлетелись на части, и уже через секунду, оглушенный и порезанный стеклом, я словно на замедлении времени едва успел заметить, как прогибается под весом обломков потолок командного центра.

Похоже, я переиграл не только доктора, но и самого себя.

***

Сколько я был в ничто, я не знаю. Может, четверть секунды. Может, тысячи лет.

Странные ощущения. Ничего не волнует. Кажется, что я устану ждать, пока пройдет одна лишь секунда, и в то же время кажется, что все десятки тысяч лет человеческой истории пролетят быстрее мига.

И оттого страннее было сделать судорожный вдох. И время тут же потекло как обычно.

Открыв глаза, я осмотрелся. Делать это было на удивление трудно – тело словно бы затекло и не слушалось. Я даже забеспокоился, что парализован, но потом успокоился. Две причины: тело медленно начинало поддаваться моим командам, да и после падения ракеты на голову, после которого я практически со стопроцентным шансом должен был умереть, это не особо котировалось. Жив пока, и хватит.

Я находился на достаточно просторной кровати в странноватой вытянутой комнате. Обстановка тут была не больничная – обои с витиеватыми узорами, старинная, монументальная и лакированная мебель из темного дерева, ковер на полу, высокое стрельчатое окно приоткрыто, ветер вяло шевелит тюлем, но тяжелые занавески неподвижны. Словно бы я попал в начало двадцатого века. Странное местечко. Доктор Уинслоу тоже выжил? Но это не похоже ни на одну из наших конспиративных квартир.

Я зачем-то провел рукой по волосам. Странное ощущение, они были намного длиннее, чем мой привычный ежик. Ну, не до плеч, но модную укладку с ними сделать можно. Сколько я, блин, лежал?

Тут взгляд упал на руки. Я нахмурился, еще ничего не понимая. Руки были не мои. Где сорванный ноготь с мизинца? Где шрамы от ожогов от капель кислоты? А родинка у основания большого пальца?

Ничего не было. Чистые, холеные руки.

На мне оказались другие вещи, и это было совершенно не то, что ожидаешь увидеть на себе в лазарете (в лазарете же?) – белая рубашка и черные брюки. Вообще странно, что я жив. Обычно после таких катастроф не выживают. Я же успел заметить, как обломки носа ракеты падают на центр. Меня же должно было похоронить!

Внезапно дверь в комнату отворилась, и вошла женщина. Монументальная, дородная, как и все в этой комнате, слегка за сорок, и почему-то в одежде горничной. Старинной, опять же: белый узорчатый фартук и темное платье в пол.

Я напрягся. Слишком напоминало двадцатый век. Что вообще происходит? Мы снова в той квартире на Гаити?

Женщина молча оценила меня взглядом, и потянулась к поясу. Рука нырнула в незаметный карман, и женщина достала… телефон. Ну слава Богу. Вот только это была раскладушка, вроде какая-то Нокия, ну да ладно.

Пока я оценивал ее телефон, она набрала номер и позвонила кому-то:

— Господин, он очнулся. Выглядит собранным и напряженным, как вы и говорили. Да, помню. Второй и третий, да? Да, господин, помню ваши распоряжения. Не извольте беспокоиться. – в конце разговора, все еще придерживая телефон у уха, она сделала легкий поклон. Театральщина или мышечная память?

И тут меня током прошибло. Она разговаривала на родном мне русском языке!

Окончив разговор и никак не поясняя свои действия, женщина подошла к некоему элементу мебели, чье название я забыл, если вообще знал: низкий столик с парой ящичков, а на столешнице закреплено зеркало. Хм, мебель должна быть, ну, понимаете, стереотипно женской. Не могу представить, чтобы она стояла в комнате парня. И тем не менее, она тут есть.

Из одного из ящиков странного предмета окружения горничная извлекла натуральный сундучок: из темной кожи, с углами, обитыми красной медью. Мне было плоховато видно, но, когда женщина откинула крышку, там рядком стояли какие-то склянки. Действительно, они – взяв две из них, женщина подошла ко мне.

— Прошу прощения, мэм, – осторожно начал я, – Не подскажете, где доктор Уинслоу?

— Не знаю таких, господин, – нахмурилась она, остановившись на полпути к кровати.

— Та-а-ак, а где я вообще?

— Вестимо. В основном поместье, молодой господин.

— А-ага-а, – протянул я, – Ну не Лондон точно. Гаити? Карибы? Австралия? – хотя это не поясняло, почему она говорит на русском.

— Шутить изволите? – еще сильнее нахмурилась женщина и наконец подошла, протянув мне флаконы, – Основное поместье вашего рода, Ломоносовская башня, три сотни километров от Петербурга.

Сначала непонятно почему отлегло. Подспудно я думал, что услышу «вёрсты», или «дни пути», но слышать слова «километр» и «Петербург» было приятно. А потом мне стало как-то не до странных словечек горничной. Рода? Ломоносовская башня?

Какой еще Петербург? У доктора было убежище в России, но только одно, где-то около Красноярска.

— Выпейте, пожалуйста. Вам станет лучше. Ритуал был весьма трудный. Его светлость изволила проводить его в течение полутора суток. Как он сказал, когда вы очнетесь, дать вам тоники из списка. Прошу.

Я перевел взгляд на флаконы. Совершенно одинаковые, в одном прозрачная вязкая жидкость, в другом что-то мутное, синеватое и будто бы немного светящееся. Пить не особо хотелось. Воды бы, это да, в горле пересохло капитально, а вот незнакомые мне растворы, причем без этикеток и подписей как-то не хотелось. Плюс, тут не знают доктора. Кто все эти люди?

— Молодой господин, не пугайте меня, – в противовес словам, горничная подозрительно сощурила глаза, – Выпейте тоники. У вас через полчаса аудиенция с его светлостью.

— Я не совсем понимаю, что это вообще, – с сомнением протянул я.

— Ох, Марк, знаешь же, что я не люблю так делать, – вздохнула горничная, и вдруг рявкнула: – Выпил!

Тело само вскинуло руку и сжало флаконы.

Так-с. Новая информация к размышлению. Я так-то не Марк. Вообще. Совсем. И это резкое движение было на удивление похоже на мышечную память…

А потом я наконец додумался включить логику. Если я тут некоторое время находился без сознания, причем настолько глубоко, что меня куда-то перевезли, переодели и вылечили, то могли бы и убить уже десять раз. Не думаю, что местная прислуга дождалась бы моего пробуждения и попыталась отравить. Звучит тупо. Примем за факт, что препараты в баночках безопасны.

Осторожно посматривая на горничную, я откупорил флаконы. Помимо пробковой затычки, крышки были залиты сургучом с выдавленными цифрами «2» и «3».

Прозрачное зелье немного вязало язык, пусть и обладало приятным сладковатым вкусом. После первого же глотка голова будто бы прояснилась. Синеватое же зелье оказалось острым, как перчик, после глотка взорвалось в желудке и пустило огненную волну по телу. Все последние признаки онемения и нарушения координации как рукой смело. Плюс появились силы и энергия, будто бы я выспался и здоровски отдохнул. Не помню, когда в последний раз чувствовал себя настолько хорошо.

— В шкафу ваша мантия, его светлость приказал надеть и привыкать. Туфли найдете у выхода. Как оденетесь, выходите, я проведу вас к мессиру.

Та-ак. Мессир? В последний раз я слышал это слово… Ну вообще в прошлом месяце, когда смотрел пересъемку «Мастера и Маргариты». Но в повседневной жизни оно не используется…

Это обращение стало какой-то последней капелькой, после чего я совершенно успокоился. Абсолютный штиль в душе. Я буду совершенно пофигистичен ко всей странной фигне, что увижу, и буду впитывать любую информацию. Надо понять, где я.

А понять надо, потому что я стараюсь следить за жизнью в родной стране, и никаких новостей о строительстве Ломоносовской башни я не помню.

Коротко склонив голову, горничная вышла, а я вот встал. Прошелся по комнате. И порадовался, что в душе абсолютный штиль. Так как тело было не совсем мое. Решив проверить это, я начал делать ежеутренний разминочный комплекс – ему меня научил один тибетский монах, в ту пору, когда мы скрывались в горах от особо охреневшего агента правительственной организации.

Ну, как бы… Я все еще считаюсь крепким парнем, все нормально, но рост был будто повыше немного, ноги подлиннее, а мускулы куда-то пропали. Не то чтобы их в том теле было прям много, но в целом своим рельефом я был доволен, а тут… Несмотря на всю полноту сил и полный бак энергии от перечной жижи, я чувствовал некую скованность и бо́льшие мышечные усилия, которые мне надо было прилагать для привычного разминочного комплекса. На полграмма, но разница была. Зато вот связки были растянуты лучше – раньше я не мог достать костяшками пальцев до стоп, а теперь могу. Честный обмен, как по мне.

И тут грянул взрыв: я прошелся мимо зеркала. Парня в нем я не узнал сначала, даже испугался, что зачем-то сделали в рамке на столике окно в соседнюю комнату. Я даже проверил столик-зеркало. Отодвинул эту девчачью мебель от стены и рукой провел по пустоте между задником зеркала и обоями – это все же действительно было зеркало.

Но в нем отражался смазливенький парнишка лет семнадцати-восемнадцати, совершенно на меня не похожий! Алло, мне почти двадцать восемь! То, что отражение машет рукой вместе со мной, синхронно корчит гримасы и морщит нос, ничего для меня не доказало. Эти острые черты лица вместо моего широкого, кожа светлее, чем была, нос не сломан (тогда балка отскочила), нет шрама на щеке (от лопнувшего бака), а главное, главное! Мои волосы. Они были серовато-белого, непонятного цвета, отдаленно напоминающие седину, но при этом на свету отражали голубым. Причем это мне точно не казалось. Я как мог искал линию роста волос, но или меня покрасили настоящие мастера буквально пару часов назад, или это мой натуральный цвет. Теперь я сучка. И вот уж не знаю, крашеная или нет, но кто-то точно мог бы быть крашем у небольшой толпы тринадцатилеток.

Еле восстановив штиль, я принял и эти изменения за данность. Разбираться буду позже.

И врать себе тоже не буду. Пусть на поверхности штиль, под толщей воды уже идет землетрясение, которое вызовет цунами.

Успокоили меня наряды. Их я отыскал в шкафу – справа ящики, слева дверцы. Содержимое ящиков: типичный мужской шкаф. Гора черных носков, аккуратно попарно сложенных, несколько брюк и джинс, пара футболок… Это что за нахрен, принт «Tokyo Hotel»?! Та-ак… Выдох. Штиль. Я в глазу бури, и тут нет ветра. Нет ветра, я сказал. Продолжаем. Пара футболок, еще джинсы – порадовало, хоть какой-то беспорядок. Закрыв ящики, я открыл сам шкаф. Пиджаки, фрак (че?) и нечто в чехле. Распаковав чехол, я воззрился на самую настоящую мантию. Черное покрывало с просторным капюшоном и безразмерными рукавами. Накинув его на себя, я неожиданно остался доволен. Выглядел ничего так, необычно – сочетание темных брюк, белой рубашки и угольно-черной мантии смотрелось неплохо. Что-то вроде darkacademy, насколько я понимаю. Но было непривычно. Мне желательно белый халат. Люблю халаты. В нем и синтез провести, и крекинг оценить, и шов сварить, и ночами за чертежным столом не так холодно. Белые халаты моя страсть. Чудом в медицину не угодил.

Но вспоминая жизнь, все шесть с половиной лет на побегушках у доктора Альберта, мне иногда думалось, что лучше бы я попал в мед.

У входной двери и вправду стояли туфли. Настоящие лакоботы с острым носом. Не люблю такую обувь, но меня тут явно не спрашивали. Весь при параде, я покинул комнату.

Коридор. Выглядит стильно и как-то аристократично. Узорчатые обои, небольшие люстры, картины на стенах. Причем последние не сказать, чтобы старомодные – реалистичные пейзажи и натюрморты в стиле импрессионизма перемежались некими кубическими полотнами. Никогда этого не понимал.

Хм. Мысли о конспиративной квартире удаляются. Это место настолько не-конспиративно, насколько можно.

— Пройдемте, – вежливо обратилась ко мне горничная и куда-то пошла. Я за ней.

Мы прошли коридор, свернули и оказались… в другом коридоре. Вот только вместо картин тут попадались окна. За ними – пастораль. Летнее солнце, зеленая подстриженная лужайка, монументальный кирпичный забор, который был ужасно похож на очень маленькую крепостную стену, а дальше – лес. Также благодаря виду я мог понять, что мы находимся на уровне третьего этажа. Еще порадовало, что я тут не один – пока мы шли по коридору, в окно я увидел нескольких работников в обычных спецовках: они стригли и без того ровную траву, ровняли изредка попадавшиеся кусты. Также я увидел пару самых настоящих аристократов. Дама в зеленом платье, выглядевшем как обычное вечернее, шла по лужайке под руку с типичным джентльменом в синем костюме.

Коридор закончился полукруглой залой, откуда было три пути: назад, куда-то вверх по ступеням, и, главное, в лифт. Да, тут был красивый лифт с хромированными створками. Ага, это и была Ломоносовская башня?

Горничная остановилась, а я рефлекторно прошагал еще пару метров, после чего обернулся на нее.

— Поезжайте на лифте. Негоже заставлять Ивана Михайловича ждать.

Полагаю, этот «его сиятельство» и «мессир» являются еще и Иваном Михайловичем. Вот совпадение, а Ломоносова как раз звали Михаилом. Хах, как сын. Вот только временные эпохи не совпадают: тут электрические газонокосилки и раскладные Нокии, а Михайло Ломоносов когда жил-то.

Кивнув странной горничной, я подошел и нажал на кнопку. Лифт тут же открылся. Внутри он выглядел неожиданно большим, будто грузовым, и при этом еще и выглядел отлично: полированный пол под камень, отделка сверкающим хромом и обрамленная в золотую рамку панель. Кнопок три, с подписями: «первый этаж», «третий этаж» и «верх башни». Нажал на последнюю.

Лифт шустро закрылся и пошел вверх. Ехал я порядка пары минут. Че это за башня такая? Какая высота? Не меньше десятиэтажки…

Лифт плавно остановился, без каких-либо последствий. Двери открылись на противоположной стороне, и я вышел в небольшой коридорчик с крайне высокими потолками. Три двери, справа, слева и прямо. Последняя приоткрыта, в нее я и решил войти.

Когда я отодвинул створку, то по штилю снова побежали волны. Это была лаборатория гребаного алхимика. Нет, конечно, доктор Альберт был, ну, как бы сказать, эксцентричным, но тут прямо вообще песня душевнобольного. Огромная комната с четырехметровыми потолками была забита. Стеллажи с книгами обрамляли стены, около окна стоял шкаф с чем-то заспиртованным и зловеще булькающим, на массивных металлических столах стояли полные зеленой жижи реторты, перегонные кубы и небольшие печки странной яйцеобразной формы. В углу я заприметил самогонный аппарат. Посередине зала стояла меловая черная доска в раме на колесиках, вся она была густо исписана непонятными значками, не имевшими ничего общего с химическими формулами и высшей математикой. Начитанность позволяла мне распознать руны из футарка, китайские иероглифы (я их отличаю от корейских и японских) и алхимические символы. Повернув голову, я увидел разобранный механизм: кожух, груда шестеренок и лежащий сверху, разорванный надвое чертеж. Рабочий процесс, видимо. Добило меня то, что на единственной колонне сушились пучки неких трав, которые издавали чудовищно сильный разнородный запах, который я для себя определил как цветочно-мятная степь с легкими нотками водорослей, горчинкой и послевкусием шашлычных специй.

Даже в свои худшие моменты доктор Альберт не занимался такой чепухой. Да, он пытался сделать уменьшающий луч, но мне удалось его отговорить. В любом случае, даже в тот раз лаборатория выглядела аккуратнее.

— А вот и ты, – раздался сухой голос.

Из-за меловой доски вышел мужчина, лет ему было сорок пять-пятьдесят, никак не больше. Острые черты лица, седина в темных волосах, профессиональная укладка и аккуратнейшая бородка клинышком, волосок к волоску. Одет он был в брюки, полосатую рубашку с закатанными рукавами, а в самих руках держал тряпку, которой вытирал пальцы от мела.

— Меня зовут Иван Михайлович Ломоносов. Ты – мой родственник. Нас разделяют семь поколений, так что для краткости буду именовать тебя правнуком. Как твое имя, спрашивать не буду, так как тебя зовут Марк Петрович Ломоносов. Добро пожаловать в наш мир.