Теория механизмов и души

Машина — механическое устройство, совершающее

полезную работу с преобразованием энергии,

материалов или информации.

Механизм — внутреннее устройство машины,

приводящее её в действие.

Автомат — самодействующая машина,

производящая работу по заданной программе

без непосредственного участия человека.

Машинат — человекоподобный автомат с

рабочим механизмом заводного типа.

«Большой толковый словарь тенского языка»,

издание 8, переработанное и дополненное.

Издательство «Знание» Университета Тёмной Стороны.

Глава 1. Один долгий день

В груди мерно тикало на четыре такта. Ровно, без сбоев.

Так-так, так-так. Так-так, так-так…

Каждый такт отсчитывал мгновения моей жизни. Ещё совсем немного, и пульс утихнет. Собьётся, пропустит несколько щелчков, потом — вовсе замрёт. И вместе с ним замру я. Навсегда.

На четыре такта внутри пульсировал страх. Не в груди и не в голове, но где-то он точно был, сидел прочно, как заклинивший перегретый поршень. Страх подгонял, торопил и пытался перерасти в панику. Я торопливо выдвигала ящики, один за одним, пытаясь среди шестерёнок, шатунов и валов отыскать один-единственный заводной ключ. Простой, с круглой головкой, толстой гранёной шейкой.

Неловкие пальцы не слушались. Они должны были двигаться быстрее, но шевелились еле-еле. На четыре такта, как тикало у меня внутри. Медлительность убивала, распаляла страх. Хотелось вырвать ящики с корнем, вытряхнуть содержимое на пол... Но медные шарнирные пальцы этого не умели.

Наконец что-то щёлкнуло в голове, и я вспомнила: ключ не в рабочем столе, а в шкатулке на столе у двери.

Тело плавно распрямилось, развернулось и двинулось к нужному месту. Гироскопы в животе, под тем, что тикало, бесшумно вращались, позволяя сохранять равновесие на двух точках опоры. Я отчаянно, до слёз пожалела, что у меня всего две ноги, а не четыре, как у более примитивных машин, и двигаться я могу только вот так, едва-едва.

Почти до слёз: плакать я тоже не могла.

Шаг, другой, третий... и тишина в груди. Оглушительная, звонкая, невозможная и неестественная тишина, которую уже никогда и ничто не нарушит. Неподвижная тишина, в которой метался в поисках выхода герметично запаянный разум, внезапно лишившийся будущего. Всего — и разом. Из-за простого ключа, забытого в шкатулке, до которой оставалось лишь протянуть руку, обречённый на безумие замкнутого пространства гораздо более тесного, чем любая самая тесная комната…

…Я резко дёрнулась в кровати и открыла глаза, загнанно дыша. Вскинула ладони к лицу и обнаружила свои привычные руки. Никакого металла, никаких шарниров. Смуглая кожа со следами старых ожогов и царапин. Грубые и тёмные подушечки пальцев как обычно пахнут смазкой, несмотря на все ухищрения. Аккуратно обрезанные ногти — все, кроме одного, на правом мизинце, покрытого для прочности лаком. Я иногда использовала его вместо отвёртки.

При взгляде на эти руки страх начал отпускать. Я пощупала грудную клетку — под ладонью, под мягкой человеческой кожей торопливо колотилось сердце.

Сон. Просто сон. Просто дурацкий сон, через кардан его три раза в сердце Домны!

Часы на стене напротив показывали раннее утро, на Светлой стороне сейчас должно было подниматься дневное светило.Под моим взглядом стрелки выстроились в линию, показывая шесть утра, часы заигралипечальнуюмелодию, а выскользнувшие из дверцы фигурки закружились в медленном танце. И музыка, и движения на каждый час были свои.

Я нервно растёрла обеими ладонями мокрое от пота лицо. Было два варианта: или попытаться уснуть, надеясь, что кошмар не вернётся, или встать на несколько часов раньше. Я выбрала второй. Больше из брезгливости, чем от страха: мокрая ночная сорочка неприятно липла к телу.

Вру,из страха тоже. Мне редко снятся сны, а в этот раз кошмар был до того отчётливым и реалистичным, что я невольноприслушивалась к себе, пытаясь уловить звук шестерёнок, и бросала взгляд на руки, облегчённо вздыхая при виде знакомых пальцев.

Я поднялась с постели, на ходу стаскивая с себя сорочку, подтянула гирьки ходиков. Пальцы дрожали и слушались плохо — проклятый сон не отпускал. Я ругнулась, сжала кулаки и направилась в ванную.

Контрастный душ и свежесть во рту после чистки зубов оказали прояснили голову, а отражение в зеркале со взъерошенными после душа тёмно-красными короткими волосами вызвало невольную улыбку. Я даже не стала их приглаживать. Не очень аккуратно, зато живо, особенно будет, когда они высохнут, посветлеют и проступят тонкие оранжевые прядки. Всё-таки с цветом волос мне повезло, он не требует никакой заботы, и короткая стрижка — тоже. Знай подравнивай раз в три месяца.

Любимый чёрный шёлковый халат я накидывала уже уверенно, тапки под кроватью нашарила не глядя — обычное утро.

Греть что-то из готового было лень, поэтому я ограничилась яичницей с остатками колбасы. Когда после завтрака я заваривала себе бодрящий пряный напиток из семян огнецвета, в народе называемый огрой, о пережитом потрясении напоминала только мутная тяжесть в глубине души и неприятное ощущение, что я забыла сделать нечто важное.

— Финечка, а что же вы так рано? — вывел меня из задумчивости голос Танары ту Мирк, экономки. — И опять эта ваша яичница! Подождали бы меня, уж я бы расстаралась… Надо же, чуточку не успела! — закудахтала она, сгружая продукты в холодильный шкаф.

— Танара, ну что вы опять в магазин сами? Я же говорила, давайте...

— Сидите, деточка, отдыхайте, я сама справлюсь, — замахала на меня руками экономка. — Вот лучше газету почитайте свежую! А то из своей мастерской носа не кажете, что в мире делается — не знаете! Диск остановится, а вы и не заметите… Нет уж, так дело не пойдёт!

Ту Мирк была малограмотной, читала по складам, так что цитирование выдержек из свежих газет являлось своеобразным утренним ритуалом. Её интересовало решительно всё, что происходило в мире, да и я старалась не пропускать новостей,так что упрёк был несправедливым. В основном меня, конечно, занимали новости науки и техники, но и среди прочих порой попадалось нечто интересное.

— Домна уже плюётся газами,завтра сильное извержение, как будто самое мощное извержение за последние несколько оборотов..Не рекомендуют выходить из дома в основной трансформации, грозят интоксикацией, — начала я с безусловно полезной части новостей — с прогноза погоды. — Обещают, что начнёт трясти уже с утра.

— Ой, да они каждый раз про рекорды говорят! — пренебрежительно отмахнулась экономка. — Когда-нибудь да угадают, на то и расчёт.

—Цифры приводят реалистичные, — возразила я. — Надо проверить фильтры вентиляции. Что тут у нас ещё... Обещают неурожай огнецвета, опять цены поднимут, — я грустно вздохнула и заглянула в собственную чашку. — Про Светлую сторону пишут, что болезнь, одолевшая Первого арра, продолжает прогрессировать, а целители разводят руками.Скоро собирается очередной консилиум, даже наши мэтры намереваются быть, — вкратце пересказала я, пробежав глазами печатные строки, исполненные витиеватых сожалений и иносказаний.

— Жалко мужика, — грустно вздохнула экономка. — Такой дельный был, нестарый ещё совсем, надо же умом тронуться!

— Умом он тронулся, когда в политику полез, — неодобрительно возразила я. — Нормальным людям там делать нечего. Что за ерунда! — возмущённо нахмурилась, зацепившись взглядом за следующую новость. — Опять на транспортном туннеле авария! Восемнадцать погибших.

— Мировая ось! — испуганно выдохнула госпожа ту Мирк, прижав ладонь к губам. — И что, вот прямо насмерть?! Куда наш главный механик смотрит!

— Не удивлюсь, если новой помощнице под юбку, — я мрачно качнула головой. — Или опять нововведения какие-то. Сроду никогда ничего не ломалось, а тут вторая авария за несколько дней, да ещё с жертвами!

Мы отвлеклись на короткое обсуждение аварии, Танара неодобрительно пересказала пару свежих сплетен о главном механике.

Эта должность у нас на Тёмной стороне — вторая по влиянию после Управляющего, здешнего коллеги Первого арра. Главный механик отвечает за все жизненно важные механизмы, обслуживающие большой город. О похождениях этого немолодого, но очень темпераментного мужчины ходили легенды. Он уже пережил четыре развода, личных помощниц менял по нескольку раз за оборот, и все они были как на подбор молоденькие и хорошенькие.

Транспортные тоннели, о которых шла речь в статье, соединяли две стороны Мирового Диска, пронизывая его насквозь в самом тонком месте, почти в центре, где сходил на нет неровный конус Домны, но ещё не начинались холмистые равнины, переходящие к краям Диска в высокогорье. На Светлой стороне рельеф был похожий, за тем только исключением, что на поверхности там было ужасно холодно, а напротив Домны лежало промёрзшее, кажется, до самого дна озеро. Вся жизнь обратной стороны Диска кипела на Парящих островах, плавающих высоко в небе над обледенелой равниной. Там, ближе к гуляющему по небу дневному светилу, было значительно теплее.

— Ну вот, ещё группа смертников. — Когда тема главного механика исчерпала себя, я пробежала взглядом следующую заметку. — Очередная попытка подняться за тучи, мир их праху...

— Неромантичная вы особа, госпожа, — неодобрительно проворчала экономка.

— Ни капельки, — спокойно согласилась я, допивая огру.

— Они же герои! — попыталась вразумить меня госпожа ту Мирк. — Они пытаются выйти за установленные границы, это же так... так...

— Глупо, — припечатала я. — Потому что они пытаются выйти за границы здравого смысла. На Светлой стороне вон никто не пытается открыть неизведанное и долететь до светила, даже до ночного.

— Ну есть же разница, — недовольно нахмурилась она. — Там очень-очень горячо, даже горячее, чем в сердце Домны!

— Разница, конечно, есть, — со вздохом подтвердила я. — Она в том, что за тучами холоднее, чем в самой ледяной низине Светлой стороны, и там нечем дышать. И это при том, что долгий полёт в тучах не выдержит ни один дирижабль, они его прожгут. Вот когда технический прогресс дойдёт до того, что мы сумеем хотя бы продержаться среди туч разумное время, тогда это будет иметь смысл. А пока — чистое самоубийство.

— Какая же вы, госпожа... — качая головой, начала экономка и запнулась, подбирая слово.

— Зануда, — подсказала я.

— Зануда, — махнула рукой женщина. — Молодая, хорошенькая, а голова ерундой занята. Надеюсь, скоро вы найдёте достойного мужчину, которого полюбите и для которого захотите измениться!

— Звучит как проклятье, — иронично заметила я. — К слову о любви. Есть несколько объявлений о свадьбах и некрологи, желаете ознакомиться? — насмешливо предложила ей и примирительно улыбнулась обиженно насупившейся экономке: — Не сердитесь, вы же знаете, я очень не люблю разговоры про идеальных мужей и предпочитаю удовлетворительных любовников, они хотя бы существуют в природе. Я поменяю замок и оставлю ключ для вас при входе, потом проверю вентиляцию и дальше буду в мастерской, — ушла я от щекотливой темы. — Не думаю, что появятся посетители, но в случае чего — приглашайте.

— Какие-нибудь пожелания относительно обеда? — смягчилась она.

— А то вы моих предпочтений не знаете, — ответила ей с улыбкой, — побольше мяса и я буду счастлива!

На этом мы расстались. Танара осталась хлопотать на кухне, а я направилась в мастерскую, чтобы сменить халат на рабочую одежду, забрать инструменты и новые замки. Подмывало поставить свеженький, сейфовый, с мудрёной системой поворота ключа, но это стремление пришлось побороть. Я-то, положим, механизм знала до последнего винтика, а вот госпожа ту Мирк вряд ли сумеет быстро запомнить правильную последовательность и, чего доброго, вообще сломает замок. Как я ничего не смыслила в готовке, так экономка была злейшим врагом всех механизмов сложнее ручной мясорубки.

Мастерская располагалась в подвале, на приличной глубине. Так безопаснее для дома, да и удобнее: горячее сердце её, жаровня, питается подземным теплом Домны, главного вулкана Тёмной стороны, который поступает через толстую каменную трубу.

Живая гора обладает премерзким нравом, она извергается по нескольку раз за оборот, порой ограничиваясь выбросами пепла и едких газов, а порой устраивая грандиозные выступления с мощными подземными толчками и лавовыми реками.

Местные жители прекрасно знали характер Домны. Пути следования лавы давно изучены и отмечены, где надо — в породе выбраны глубокие канавы, отводящие раскалённые потоки. Даже самые мощные толчки не способны повредить основательным прочным домам, а газы и пепел... наша шкура в защитной трансформации может выдержать и не такое! Зато вулкан подогревает подземные источники, питающие город, плавит в своём сердце металл, крутит колёса машин, дающих нам электричество и другие блага.

Вот гостям со Светлой стороны в такие дни приходится тяжело, и перед извержениями Домны транспортные тоннели работают с перегрузкой: большинству проще переждать катаклизм дома, чем ковылять по улицам в громоздких защитных костюмах, рискуя здоровьем, а то и жизнью. Мы со свелами, жителями обратной стороны Мирового Диска, мало отличаемся друг от друга в основной трансформации, а вот защитная у нас из-за условий обитания совсем разная.

После ночного кошмара немудрено было испугаться собственной мастерской, но сон в памяти сгладился и перестал нервировать. Я уже не могла вспомнить, как выглядел пресловутый ключ, хотя во сне знала это точно. И начала уже недоумевать, как мне могла присниться такая ерунда и почему я настолько всерьёз её восприняла? Необъяснимые игры дремлющего разума, не иначе. А стоило этому разуму проснуться, как он подверг критике собственные же порождения, сдобрив мысли изрядной долей скепсиса.

Всё, Фириш, хватит рефлексировать, пора заняться делом.

В углу мастерской при входе притулился узкий шкаф, туда я убрала халат и достала рабочую одежду. Окованные ботинки из грубой бурой шкуры ващура на толстой подошве — на случай, если я вдруг что-то уроню себе на ногу. Узкие, по ноге, потёртые штаны из плотной прочной ткани, рубашка без рукавов. Сверху — фартук из той же шкуры, закрывающий от шеи до середины бедра, держащийся на завязках на талии и шее. Пара защитных перчаток с обрезанными пальцами, на обоих запястьях — широкие кожаные браслеты, выполняющие множество полезных функций. Так, например, в один из них был вшит магнит, позволяющий не терять мелкие железные детальки, и кармашек для деталей из других материалов, а на другом располагались крепления для инструмента, нужного вот-прямо-сейчас.

Ващур — гигантское медлительное пресмыкающееся, используется в качестве гужевого транспорта, а также в сельскохозяйственных работах. Шкура их является очень ценным материалом благодаря прочности и жаростойкости, мясо — одним из основных и любимых продуктов питания тенсов.

Застегнув широкий тяжёлый пояс с инструментами и кучей карманов и нацепив на лоб повязку, к которой крепились два объектива с переменным увеличением, я почувствовала себя... собой. Неоценимое ощущение.

Найдя среди запасов пару замков подходящего размера и сменные фильтры от системы вентиляции, я, насвистывая, отправилась заниматься домашними делами.

Которые, впрочем, много времени не заняли. Смена замков на внутренней и внешней дверях — полчаса, проверка вентиляции — ещё час. Когда знаешь, что делаешь, и имеешь в этом деле опыт, долго возиться не приходится. А покончив с хозяйственными вопросами, я с чистой совестью смогла окончательно погрузиться в живую тишину и запахи мастерской.

Я выросла среди механизмов и их деталей, отцовская мастерская всегда манила меня гораздо сильнее, чем куклы и платья. Мама вздыхала и ворчала, а папа не возражал, ему было интересно возиться со мной, а мои успехи и смышлёность были поводом для гордости. Потом родился младший брат, наследник, но свернуть меня с выбранного пути уже не получилось.

Прошло много циклов, мастерская у меня давно уже своя, но отношение не изменилось.

Тёплый железистый дух раскалённого металла. Сладковатый аромат смазочного масла. Кисло-сладкий дурманящий запах смолы пепельного дерева, используемой при пайке в качестве флюса, я вообще готова вдыхать часами, и останавливало только то, что это на самом деле очень вредно.

Громкое тиканье ходиков на стене и отвечающего им будильника на столе. Иногда — пронзительный свист и визг точильного камня с ножным приводом. Порой — солидное злое гудение небольшого новенького токарно-фрезерного станка. Когда он включался, во всём доме лампы светили вполнакала, несмотря на то, что работал станок главным образом на паровой тяге, всё от того же жара Домны.

Под такие и похожие звуки я засыпала в раннем детстве, и сейчас не могла уснуть, если над ухом хотя бы не тикали часы: наступившая тишина встряхивает меня вернее, чем иных — неожиданные громкие звуки.

Впрочем, сегодня мне предстояла кропотливая ювелирная работа, требующая сосредоточенности и внимания, поэтому тишину я предпочла заглушить патефоном. Старенький проигрыватель стоял на полке одного из дальних от входа стеллажей, и к нему прилагались ещё три полки с пластинками: музыку я любила почти так же, как свою работу.

Я устроилась за дальним столом — полированным, для «чистых» работ с мелкими сложными и капризными деталями. У меня есть ещё два, промасленный верстак, зажатый между станками, и посреди мастерской — основной,самый большой, на котором можно разложить тот или иной агрегат.

Расстелила перед собой чистую белую бархатистую ткань, вооружилась парой идеально чистых деревянных пинцетов с точно такими же бархатистыми мягкими насадками на концах и аккуратно открыла шкатулку.

Там, в мягких уютных чёрных «гнёздах», сидели четыре дюжины крупных гранёных голубоватых кристаллов памяти, «искр» — огромной ценности и одного из главных двигателей нашего технического прогресса.

Кристаллы памяти изготавливают на Светлой стороне, и способ их создания держится в строжайшем секрете. Примерно как у нас — секрет заводных механизмов, позволявших машинатам работать очень долгое время.

Эти камни содержат «разум» машинатов, наборы простейших на человеческий взгляд последовательностей действий, позволявших этим сложным автоматам заменять людей там, где это было удобно и зачастую необходимо: на простых, монотонных и тяжёлых работах. В таких «сырых», новеньких искрах записан необходимый базис: хождение, управление руками и ногами, команды сесть-встать, спуск и подъём по лестнице, подъём и ношение разных предметов. Тот набор движений, которым человек овладевает в течение первых циклов жизни.

Машинат должен распознавать команды на тенском и свелском, потому что неизвестно, куда он попадёт после продажи: примерно половина этих сложных механизмов отправлялась на Светлую сторону. Потом, когда станет ясен профиль работы того или иного болвана, приглашённый специалист из свелов привезёт чёрный ящичек прибора, именуемого «программатором», и добавит каждой искре «индивидуальности». А многим ничего добавлять не придётся.

Моей задачей сейчас было провести всестороннюю проверку кристаллов и передать их на завод. Работа скучная и монотонная, но зато за неё отлично платили: заводу было проще раз в несколько месяцев привлечь для этого постороннего специалиста, чем держать такого на постоянной основе.

Проверка состояла из двух этапов: внимательный осмотр и работа команд. Чтобы не разбирать каждый раз машината и не гонять его по многочисленным одинаковым тестам, я давно уже собрала небольшой прибор, представлявший собой небольшой ящик с лампочками и гнездом для «пациента». Когда та или иная команда толковалась испытуемой искрой правильно, зажигалась соответствующая лампочка. Это существенно упрощало и ускоряло работу, позволяя запускать машината только в исключительных случаях.

Этот болван, как пренебрежительно называли их в народе, был очень старым и потрёпанным, заслуженным настолько, что удостоился даже собственного имени — Геш. Он вышел из числа самых первых серийных машинатов, выпущенных ещё до моего рождения. Свою карьеру начинал в шахте, махал лопатой в компании десятка «сородичей» под руководством опытного горняка. Потом механизм износился, был списан и заменён новой, более совершенной моделью, и тогда Геша купил мой отец. Папе был нужен более-менее рабочий образец для экспериментов и надёжная рабочая сила, чтобы таскать тяжести, а новенький машинат стоит больших денег. Мы никогда не бедствовали, но смысла в таких тратах никто не видел: нужные функции он выполнял, и ладно. А ещё служил для меня наглядным пособием, и вторая жизнь у этого болвана случилась гораздо более насыщенной, чем была первая.

Именно с моей лёгкой руки он стал Гешем, заменив всех кукол и игрушки, вместе взятые. В самом деле, как могут быть интересны игрушечные плюшевые щенки, когда есть вот такой железный друг, который почти настоящий, да ещё может кучу всего такого, чего больше никто не умеет.

— А это ещё что? — растерянно пробормотала я, разглядывая через окуляр очередной кристалл.

Предыдущие две дюжины почти не отличались друг от друга, разве что один был подозрительно мутным, на другом нашлась царапина, а на третьем — небольшой скол. Обыкновенный мелкий брак. В остальном — почти одинаковый бледно-голубой цвет, небольшое пятнышко в центре, похожее на каплю чернил. Одинаковая круглая огранка с коническим углублением на основной плоской грани.

А вот очередной камень отличался слишком существенно, чтобы можно было махнуть на это рукой.

Насыщенно-синий на просвет, он не бросался в глаза на чёрном фоне ящика, а вот на белом бархате разница оказалась заметной. Чёрное пятно внутри было значительно больше: если в прочих оно составляло около миллиметра в диаметре, то здесь занимало кристалл целиком. А ещё мне показалось, что он гораздо тяжелее. Проверить последнее оказалось просто, на столе специально для этих целей стояли аптекарские весы: взвешивание было частью обязательной рутинной проверки.

Руки не обманули, разница оказалась очень значительной, почти в пять раз.

Никогда прежде ничего подобного мне не попадалось. Не брак, не «болезнь» камня, это было нечто принципиально иное. Какая-нибудь новая разработка?

Я положила искру в гнездо прибора, на всякий случай заглянула в сопроводительные документы и ожидаемо не нашла ничего интересного. Если бы это был новый опытный образец, он не лежал бы среди серийных поделок, а шёл с отдельным ворохом бумаг и требований к проверке.

— Очень интересно, — хмурясь, протянула я и сдвинула окуляры на лоб. — Давай-ка познакомимся поближе…

Одну за другой отдавая команды прибору и без удивления фиксируя стандартный отзыв на стандартные команды, я принялась снимать крышку на затылке Геша, закрывавшую гнездо для искры. Имея такой необычный объект, ограничиться простыми тестами я не могла.

Правда, прямо сейчас перейти к интересному мне не позволили. Стоило заменить старую ничем не примечательную искру новой, с успехом прошедшей предыдущую проверку, закрыть крышку и присесть обратно к столу, чтобы достать из нижнего ящика заводной ключ, как на пороге появился неожиданный посетитель. Точнее, двое.

— Доброго дня, госпожа ту Фрем, — вежливо улыбнулся Тилин ту Верс.

Мой работодатель по этому заказу с искрами, представитель одного из промышленных гигантов, заставлявших Мировой Диск вращаться. Пришлось подняться с места и стянуть перчатку, чтобы отдать дань вежливости этому человеку и его спутнику.

Пока позволяло здоровье, ту Верс являлся одним из талантливейших механиков Тёмной стороны, а потом перешёл на административную работу, на которой, благодаря заботам жены, смотрелся тоже очень солидно и уместно. Перчатки господина ту Верса всегда были свежими, белая рубашка идеально выглаженной, коричневый сюртук, серый жилет и чёрные брюки сидели на костистой сутуловатой фигуре на зависть многим молодым франтам, а в ботинки можно было глядеться как в зеркало. Даже старая кепка, которой старый механик неизменно прикрывал лысину, всегда выглядела безупречно новой.

Его жену мне тоже доводилось встречать: она тщательно следила за здоровьем своего «великого мастера» и неизменно приносила тому на службу домашние обеды. В том числе — в Университет, где мастер Тилин, один из моих любимых учителей, до сих пор преподавал параллельно с основной работой.

Сейчас болезнь заставляла когда-то безупречно точные руки судорожно трястись и не позволяла взять в них какой-нибудь инструмент, но на ясности разума это не сказывалось, и руководство очень ценило ответственного умного специалиста. Я тоже искренне его уважала, но этот визит всё равно оказался полнейшей неожиданностью. Особенно — в такой компании.

Рядом с ту Версом стоял свел.

— Прошу знакомиться, господин Ванза Алот, специалист по искрам. Госпожа Фириш ту Фрем, одна из лучших имеющих частную практику механиков Тёмной стороны, — отрекомендовал ту Верс, и мы со свелом обменялись пристальными взглядами и безликими приветствиями.

Обитатели двух сторон Диска отличаются так же, как сами эти две половины мира. Мы, уроженцы Тёмной стороны, обладаем смуглой кожей с серовато-пепельным оттенком, волосами всех оттенков пламени от ярко-жёлтого до багрово-чёрного, более крупными чёрными или серыми глазами, крепким телосложением и низким по сравнению с соседями ростом. У свелов кожа светлая с голубоватым или серебристым оттенком, волосы всех оттенков льда от белоснежного до синего и серо-стального, цвета глаз при этом крайне разнообразны — от жёлтого до тёмно-карего и от зелёного до пурпурного. Они высокорослые, худощавые, гибкие и ловкие.

Отличается и наш подход к выбору одежды, тенсы предпочитают удобные практичные вещи, свелы — пышные, порой даже вычурные. Большинство уроженцев Светлой стороны, которых я встречала, производили впечатление некой воздушной легкомысленности, даже в тех случаях, когда прибывали они по работе, а не в качестве туристов. Особенно выделялись женщины. Широченные брюки, стянутые у щиколоток шнурками, или пышные юбки, узкие корсеты и забавные плоские шляпки-цилиндры, закреплённые под подбородком лентами. Блузы с высокими воротничками и пышными рукавами, стянутыми у запястий, имеющие разрез на спине от воротника до самого низа: во второй форме в эту прорезь выпускались крылья. У мужчин рубашки имели схожий фасон, штаны же, напротив, были крайне узкими и заправлялись в высокие узкие же сапоги на шнуровке или на пряжках, плотно облегающие икры. Вместо сюртуков свелы носили долгополые накидки с прорезями для рук или странными рукавами-крыльями. Добавить любовь к ярким сочным краскам и порой вычурным орнаментам, и порой выходило нечто пугающее.

Господин Алот был нетипичным представителем своего народа: он напоминал скорее ледяные пики поверхности Диска на Светлой стороне, чем яркие и пёстрые Парящие острова. Льдистая светлая кожа, волосы в тон искрам на моём столе — такой же тусклый голубоватый оттенок с серебристым отливом. Рубашка была белой на местный манер, узкие штаны — тёмно-серыми, сапоги — чёрными; то есть цветовая гамма, подходящая скорее какому-то клерку с Тёмной стороны.

Но куда сильнее из привычного образа выбивался взгляд. Холодный, пристальный, испытующий и какой-то... безжалостный? Мужчина смотрел на людей как контролёр с микрометром в руках на партию шестерёнок — взвешивал, оценивал, измерял и при необходимости без сожалений списывал в брак. Ни любопытства, ни интереса, ни даже усталости. Если бы у машинатов были глаза, они бы смотрели именно так.

— Чем обязана, господа? — спросила я спокойно. Об истинной причине я догадывалась, но было интересно услышать ответ.