Теория о всём сборник

Диспут в зоне вечного ожидания

Они сошлись не в чистом поле и не в зале славы.

Они сошлись в пространстве «Ну и что?», где нет правых,

Где воздух — спёртый, как в архиве за 2003-й год,

А смыслы лежат под слоем пыли на полке «Потом».

Со стороны Хаоса, в ореоле немых телеканалов,

Встала Херня. Не та, что смешна, а та, что масштабна.

Она — форма без формы. Событие без причин.

Её оружие — абсурд, густой, как болотный ил.

Она порождает войны из-за тени от фонарного столба,

Она пишет указы на языке икоты и сна.

Её сила в том, что её нельзя понять, лишь принять

Как данность. Как погоду. Как сроки по личной печали.

Напротив, в кресле с продавленным офисным дерматином,

Дремал Максим Александрович. В руке — кружка «Лучшему папе».

На мониторе — тридцать вкладок, ни одна не важна.

Его поле — не битва. Его поле — терпение.

Его щит — это вздох. Его меч — это «Отправить в спам».

Его прозвище — the end, ибо он — конечный пункт,

Точка сброса для всей суеты. Что в него войдёт — то исчезнет.

Что попробует биться — упрётся в гранит «Мне всё равно».

Ход первый. Херня атакует. Она создаёт бульканье

Из слитых в унитаз цивилизаций. Она вызывает

Дождь из протоколов собраний, которых не было.

Она насылает видение: вселенная — это чья-то недопитая чашка,

И на дне — плесень в форме твоей судьбы.

Максим Александрович щурится. Он не отражает.

Он ставит штамп «К сведению» прямо на лбу у реальности.

И бульканье, и дождь, и видение — всё это оседает

В папке «Входящие» и перестаёт требовать ответа.

Херня не побеждена. Она просто получила входящий номер

И встала в электронную очередь на рассмотрение.

Ход второй. Херня применяет «Полный распад».

Это когда смысл не просто теряется — он отказывается

Даже родиться. Когда причина и следствие разводятся

Без объяснения причин. Когда логика кричит, как резаный пёс,

А законы физики дают задний ход.

Максим Александрович зевает. Достаёт из ящика

Бланк акта о нецелесообразности реагирования.

Подписывает. Ставит печать. И Разъёб,

Встречая чистую, ровную клетчатую поверхность бланка,

Замедляется. Распадается на части. Каждая часть получает

Копию акта и тихо удаляется, каясь в бессмысленности бытия.

Херня в ярости. Она пытается стать всем: и шумом в ушах,

И ошибкой в отчёте, и скрипом двери в пустом коридоре,

И мыслью «А что, если всё зря?», что гложет под утро.

Она становится самой тканью беспокойства.

Максим Александрович не воюет. Он тянет время.

Он смотрит на часы. Пьёт холодный чай. Поправляет рукав.

И ткань беспокойства, натыкаясь на его непробиваемое «потом»,

Начинает сыпаться. Менять состав. Становиться

Просто фоном. Просто лёгким неудобством. Просто погодой за окном,

На которую можно не обращать внимания, если занят.

Исхода нет. Победителя не будет. Херня не может победить,

Потому что её не за что ухватить. Максим Александрович не может победить,

Потому что победа — это событие, а события его утомляют.

Есть только тишина нарушенного офисного покоя.

Херня, как туман, рассеивается в свете лампы дневного света.

А Максим Александрович уже тянется к мышке,

Чтобы поставить статус «Не беспокоить» до конца вечности.

Или до перерыва на обед. Какая разница.