Теперь ты дома...

В ту пятницу - короткий день, работать не хотелось категорически. К его исходу я уже просто сидел, наблюдая, как за окном беснуется тополиная метель. Наступил июнь, не суливший лично мне ровным счетом ничего доброго: все летние планы рассыпались в прах из-за абсолютной ерунды – обмена «меньшей площади на большую с доплатой». Проклятый квартирный вопрос. Еще зимой, после окончательного возвращения из-за границы, проблемы навалились одна за другой, оттесняя главную, но тогда мы с женой предпочитали не задумываться о ней. И вот, «тогда» незаметно сменилось на «сейчас»: в полдень позвонила Лёлька и изрекла нечто, многозначительно намекнув.

Этот звонок в совокупности с погодой за окном вогнал меня в состояние умственного ступора, при котором сознание, подобное заезженной пластинке, способно лишь бесконечно жевать одну и ту же мысль. Я просидел в офисе до позднего вечера, с фанатичным упорством выискивая себе неотложные дела.

Дома меня ожидала на столе груда газет. Лёлька уже мужественно сражалась с этим бумажным частоколом, чередуя строчки объявлений с глотками ледяной влаги из запотевшего стакана. Я испустил тяжелый вздох и спросил, голос прозвучал хрипло:

- На ужин подаются свежие органы?

- Котлеты... на плите... Что за «органы»? – Лёлька на мгновение оторвалась от изучения колонок и устремила на меня удивленный взгляд.

- Газеты, милая, это по старинке чьи-то «органы», – пояснил я. – Так было принято. Ладно, котлеты оценим позже – кофе на работе перепил. Показывай улов.

Вооружившись пачкой сигарет и ножницами, я впрягся в процесс.

Перебирая весь этот рекламный хлам, я наткнулся на простенькое газетное издание с бесплатными объявлениями. Оно было единственным, лишенным кричащих цветных картинок. Вероятно, этим оно и привлекло мое внимание – когда-то все газеты были такими, черно-белыми и унифицированными: в одной большой стране – одна большая газета, дававшая ответы на все вопросы. Большие и малые. «Срочно... быстро... с доплатой...» – стандартный набор слов – «надеюсь обменять...» – я машинально читал и перелистывал страницы. «Надеюсь»...

Вернувшись к нужной странице, я еще раз, уже внимательно, пробежался глазами по объявлению: «Надеюсь обменять... Три на одну... Звоните в любое время... Адрес...» Мне никогда не попадались объявления, начинающиеся с этого трепетного «надеюсь». Я повернулся к Лёльке, но она, не поднимая головы, лишь махнула рукой: «давай, давай – не отвлекайся. Надо – режь. Потом разберемся».

Стрелки на часах утверждали, что сейчас половина двенадцатого.

- Мда... Лёлька, взгляни – там «в любое». – Я вырезал квадрат бумаги и подсунул ей, – Это рядом – на соседней улице. Звякнем?

- Ну, давай... – после недолгого колебания ответила она, пробежавшись глазами по тексту, – А... странное объявление... Зачем сразу адрес указали?

После пятого гудка ответил усталый мужской голос, принадлежавший, как показалось, человеку лет сорока:

- Да?

- Добрый вечер! Я по объявлению, ничего, что так поздно беспокою?

- Здравствуйте! Нет, ничего страшного. Хотите посмотреть? Я, вроде бы, все подробно расписал.

- Да-да! Вижу. Нам подходит. Особенно расположение – на соседней улице. Хотелось бы взглянуть.

- Если желаете, можете прямо сейчас. Я один и делать особо нечего.

- Сейчас? – я вопросительно глянул на жену.

- А почему бы и нет? – продолжил голос, – раз уж рядом.

- Ну, что ж... давайте... – ответил я, к полной для себя неожиданности, и тут же внутренне поморщился: «И кто меня, идиота, за язык тянул? Ночь на дворе».

- Жду. До свидания.

Мне почему-то показалось, что в голосе собеседника проскользнул оттенок безнадежности. Пришлось идти. Лёльку я оставил дома, несмотря на все ее возражения – время было позднее, да и на душе скребли кошки, а возможно, я просто был рад еще одному удачно свалившемуся «неотложному делу».

Ветер утих – тополиную метель сменила липкая, обволакивающая духота, отдававшая горелым пухом. Небо налилось свинцом и сулило грозу. Дом оказался добротным – «сталинским», с уютным, тонувшим в зелени двориком. Хоть это порадовало. Неразбитый фонарь у подъезда, ярко освещавший скамейку, тоже внушал некий оптимизм. На скамейке лежали две помятые газеты. Подойдя ближе и нагнувшись, я удивленно хмыкнул – они были точь-в-точь как та, что осталась лежать на нашем столе. В голове пронеслось: «Всё страньше и страньше...». И было от чего: обе газеты были раскрыты на знакомой странице, а объявления жирно обведены шариковой ручкой и помечены крестами. Я хмыкнул во второй раз и, присев, закурил.

Дом, как дом – на фасаде светилось лишь одно окно на третьем этаже и, судя по номеру квартиры, – «мое», но рассмотреть что-либо «глубже» не представлялось возможным – свет слепо отражался от белой поверхности потолка. Поднявшись на нужный этаж, я бросил взгляд на часы: без четверти час ночи.

Звонок прозвучал оглушительно громко.

- Секундочку! – донеслось из глубины квартиры.

Послышались быстрые шаги, и дверь, слегка скрипнув, отворилась... Хозяин стоял в ярко освещенном коридоре босиком. Джинсы, плотная рубашка с закатанными до локтей рукавами... Многодневная щетина с проседью...

- Гога, – отрекомендовался он коротко.

- Георгий?

- Просто Гога.

- Тогда просто Макс, – ответил я и переступил порог.

Я никогда не задумывался над понятием «дежавю». Мелочи – бывало: подумаешь, «ат, черт – где-то я это уже видел-слышал». Но тут это чувство навалилось всей своей мощью, подмяло под себя. В сознании смешалась калейдоскопическая вереница воспоминаний разных лет: детский плач, вой сирен, выстрелы, вынос кого-то ногами вперед, бой курантов на Спасской башне – все сразу и не упомнишь. А Гога, внешне сохраняя полное спокойствие, излучал ледяное, равнодушное ожидание. Но я мгновенно уловил – его глаза. В момент моего появления в них читалось ожидание, но спустя долю секунды, уловив мою реакцию, зрачки резко расширились. – Я не оправдал его ожиданий? Нет... Не то... – мысли наслаивались друг на друга, громоздились, прыгали – Знакомый?... Черт... И тут меня осенило. В этой квартире я никогда не был, но до чего же она была похожа на те «хаты», в которых мы в студенческие годы пили портвейн, «писали пулю», «жевали промокашки» и бездарно убивали свободное время! Затертый паркетный пол с выбитыми планками, стены с обоями неопределенного цвета, испещренные рисунками и надписями, лампочка Ильича на проводе под потолком...

- Гога... А на кухне, случаем, не накрытый изрезанной клеенкой стол?

- Да.

- Магнитофон «Маяк» и бобина с «Флойдами»?

- Можешь не продолжать. Все – утвердительно.

Гога, уже с легкой, едва заметной ухмылкой, наблюдал за моей реакцией. Немного придя в себя, я спросил:

- Бывает же такое... Ну, всего ожидал... Ты какого года выпуска?

- Восемьдесят первого. Универ. Мехмат.

- Понятно. Я через год. Физфак. Может, даже и пересекались... Слушай, а ведь моя жена, кажется, с тобой училась... Ну да – в том же году. Лёлька.

- Зарубина? Еще как помню! Красивая. Меня, двоечника, сразу же отшила. Передавай привет от Гоги Сутягина.

Он почесал небритый подбородок.

- Пойдем за клеенку, что ли? «Иваныча» нет. Водку будешь? За неожиданную встречу?

- Да, буду, наверное... Раз уж так совпало.

На кухне ярко светила такая же лампочка, как в коридоре – без абажура. Она чуть раскачивалась, и установленная в центре стола бутылка отмеряла на манер солнечных часов одной ей ведомые единицы времени. Бутылка была уже почти пуста.

Меня основательно достало – я вконец расслабился. Гога устало пялился в стакан, а я изучал провод от старого телефонного аппарата, криво висевшего на одном гвозде. Провод уходил прямиком в стену.

- Макс?

- А?

– Сам-то как?

- Год, как из-за бугра вернулся. Всех достало. Вернулся.

- А уезжал-то зачем?

- Надоело ссать на чужое говно в общественных сортирах.

- Понятно. Завидую.

- Чему?

- Тому, что уже вернулся. Свое оказалось роднее?

- Догадливый. А ты?

- Сам видишь, – Гога посмотрел на меня и криво улыбнулся, – как на окладе сидел, так и сижу. Бронепоезд мгновенно остановить невозможно... Макс?

- Я.

- Что ты там такое усердно рассматриваешь?

- Где?

- Ты стену глазами, кажется, просверлить намерен.

Вся площадь стены вокруг того места, откуда выходил провод, была испещрена номерами телефонов и именами. Надписей было великое множество: они наслаивались друг на друга годами, будучи начертанными шариковыми ручками, карандашами, губной помадой и даже нацарапанными ногтем... Тысячи цифр, тысячи судеб. Если бы Гога не задал свой вопрос... Если бы... У самой дыры виднелся едва заметный, практически стершийся номер, но вопрос Гоги звенел в голове – рядом с цифрами проступала приписка, сделанная синим фломастером: «Казанова». Я моментально отрезвел:

- Гог, ты знаешь Казанову? Олега?

- Дубова-то? Только по наслышке. – Он похлопал себя по карманам. – У тебя курево есть?

- Да...

Я и забыл про сигареты...

- Гога, он был моим... другом.

- Почему «был»? Поругались или денег занял? Я помню, всякие сплетни про него ходили – живая легенда.

- Теперь уж точно – легенда. – Он умер, Гога. Олег умер!

Гога осторожно разлил по стаканам остатки водки и спросил с невозмутимым спокойствием:

- Когда это случилось?

- Восьмого марта этого года, – почти выкрикнул я, – в международный женский день!

- Да погоди, не ори ты! Давай помянем – держи.

Я взял стакан. Рука дрожала так сильно, что водка расплескивалась на стол. Стукнувшись зубами о стекло, я залпом опрокинул в себя жидкость и выронил стакан. Он, по счастью, не разбился. Гога придвинулся ближе, поднял стакан и, положив мне руку на плечо, произнес:

- Максим, давай по порядку. А? Успокойся – ты не на партсобрании. Что произошло?

Я с трудом извлек сигарету из пачки:

- Сейчас, погоди... – минуты две-три я собирался с мыслями, прикуривая, – помнишь ту нашумевшую историю с негром? Ну, когда Казанову со второго курса выгнать грозились? Мы тогда нажрались и уснули в общаге в чьей-то комнате?

- Ага! Точно! А хозяин утром вернулся – черномазый какой-то.

- Да. Негритос начал его будить, а Казанова, не разобравшись, спросонья двинул ему по зубам и, в чем мать родила, сорвавшись с кровати, помчался за ним вдогонку по коридору. Я-то тоже там был и рванул следом – разнимать. Скандал был – еле уняли. Так вот, это был первый звонок. Дальше вся подобная катавасия продолжалась в том же духе – пили и буянили вместе, но доставалось почему-то всегда ему одному. Вечно был крайним и сам лез на рожон. Он на меня еще орал: «Не суйся! Сам разберусь!» И разбирался – с него всё как с гуся вода. Неделями дома не ночевал. Все удивлялись. Даже, когда, вроде бы, я был виноват, орал: «Что я, Я это! Я!» – и мне не верил никто! Он меня выгораживал, а я не понимал – зачем. Потом просто привык... Знаешь, Гога, как-то стремительно все пролетело – не успели оглянуться, а уже дипломы на носу. А в последнюю, преддипломную зиму Олег вдруг резко переменился. Все шептались, что у него отец умер, и Казанова этого не отрицал.

- Это на него так подействовало?

- Вряд ли. Отца он видел редко – вечные командировки, судя по его рассказам – больше с матерью общался. Так вот, мать его сразу после этого купила дом в какой-то богом забытой глухомани – Тарасовка, кажется?.. Километров пятьсот на север. Да, где-то так. И укатила. Гога, выпить есть еще?

- Пиво еще есть – два пузыря, но уже выдохшееся. Недели две назад купил и... забыл. Представляешь? Достать?

- Доставай. Да... Весной Казанова и вовсе весь поток на уши поставил – женился.

- Слушай, что-то такое смутно припоминаю, Макс – ну точно! Он же потому и Казанова был! Полфакультета перетрахал, а женился, в итоге, на кривой козе с филфака!

- Да. И мало того – распределился в школу учителем. Ну, ты понимаешь?! В обычную школу! А я в аспирантуру подался. Встречались мы с ним потом пару раз, и все. Он как отрезал. Потом... Ну что потом? Потом вся эта беготня – «Да-да-нет-да», гранты и прочая суета. Уехали мы с Лёлькой. Вернулись только прошлой осенью. Жизнь тут у вас припечатала так, что хоть волком вой – хорошо хоть, работа у меня сохранилась. В той же фирме, но здесь. И с тем же окладом. Ладно, хрен со мной – Казанова объявился пятого марта. Как снег на голову – в два ночи позвонил – просил приехать... Обалдел я, конечно, но согласился – даже представить не мог, во что это выльется! Приехал... Твоя хата по сравнению с его – настоящие хоромы. Я догадывался, что учителя не шикуют, но до такой степени! Гога, он мне до самого утра какую-то околесицу про школу рассказывал, а я не мог взять в толк, чего он хочет. Потом мы в магазин отправились. Утром. Накупил я всякой всячины на безумные деньги – для него они были запредельными. Водки и коньяк «Парадайз». Баксов на триста, наверное. Не помню. Сидели и бухали до вечера. Я смотрел, как он с ошалелыми глазами вливал в себя этот «Парадайз» из потрескавшейся глиняной кружки и рыдал. Словно расплавленное олово пил. Давился соплями.

- Макс, а жена его?

- Они развелись меньше, чем через год после свадьбы. Да оно и понятно... К вечеру Казанову окончательно прорвало. И он выложил все. Просил к матери свозить – восьмое марта на носу. Вообще, какая-то крайне странная у них история. Я тебе говорил, что мать его все бросила и уехала в глухомань. Туда если поездом, то сутки трястись, а дальше – как повезет, хоть пешком. Деревенька в пять домов. Четыре пустых. Ближайшая собака километров за двадцать лает. Я его спрашивал – почему? Говорит, умолял ее остаться – все-таки квартира в городе есть. Он один. А она и слышать не желала. Только, говорит, улыбалась и твердила, что все равно вместе жить будем, мол, переезжай к ней. Казанова за все эти годы был у нее там всего два раза. В первый раз еле ноги унес – она настоящую истерику с топорами и вилами закатила. Потом письма пошли каждую неделю – это ж надо было столько раз до ближайшей почты пешком ходить в оба конца!

- А в письмах о чем писала?

- Угрозы – покончу с собой, если не переедешь. Он отвечал. Я уж не спрашивал, что писал. Не говорил. А она, видимо, просто пугала, раз жила. Да – писала, чтобы «хоть собаку плешивую» ей привез – одной тошно. И он привез. На последний новый год. Купил на рынке щенка и отвез. Гога, ты представляешь? Олег оттуда еле вырвался! В новогоднюю ночь он ужрался, а она его, пока спал, к кровати привязала. Три дня с ложки кормила своего сыночка, а он выл. Гога, ты можешь это представить? Обосрался весь, но веревки перегрыз и в одной рубашке, в тридцатиградусный мороз, убежал.

- Стоп, Макс! Но почему он об этом никому не рассказал? Никогда!

- Я его спросил. Знаешь, что он ответил? «Это МОЯ мать! Не тебе судить!»

- А тебе он зачем открылся? Максим, и какого черта ты туда согласился его везти?

- А кому еще?! Понимаешь, Гога, он считал, что я должен был это увидеть. Я ему должен. Тогда за все наши выходки расплачивался он один. А потом... Он не мог больше! Не мог!.. Пока мы продирались на моем джипе, почти сутки, он все время молчал, а я рассказывал ему про свою жизнь, про заграницу. Ты бы видел его! Он каждое мое слово пожирал! Он пытался прожить мою жизнь... Подожди – руки опять трясутся... Прикури мне сигарету... Потом мы приехали... Черт... Столько немой ненависти в свой адрес я никогда не видел, Гога! Сама любезность была его мать, но каким взглядом она меня проводила! Мы сидели за столом и молча цедили привезенную водку. Я, по дурости, даже какой-то тост ляпнул. А он про собаку спросил. Мать, так спокойненько, будто о погоде: «Семеныч – сосед – съел в январе собачку. Голодно было» Я – кретин – сразу-то и не сообразил, а Казанова позеленел и выскочил из дома. Я за ним. Олег стоял по колено в снегу и орал на луну: «Всех ненавижу!!! Всех!!! Суки!!» Минут пять я пытался привести его в чувство, а когда он меня наконец узнал, то бросился под ноги и завопил: «Давай уедем отсюда! Давай уедем!» Сволочь я, Гога... Отправил его вещи собрать и с ней попрощаться... Не надо было этого. Гога... Я совершил роковую ошибку – Я НЕ ПОШЕЛ С НИМ!!! Не помню, сколько курил, но когда вернулся в дом... Видимо, все произошло молниеносно: спрыгнув с табуретки с петлей на шее, он сломал ее. А мать сидела рядом и тихо, монотонно шептала: «Вот ты и дома... Вот ты и дома... Вот ты и дома...» Дальше помню смутно – я ездил куда-то за милицией. Допросы и прочее... Менты сказали, что сосед Семеныч умер лет пять назад. Гога... Собаку-то за что?.. Гога... Я последняя скотина?

- Старик... Для него никто бы не сделал больше. Ты ему ничего не должен.

- Думаешь?

- Уверен.

- А тело Казановы я увез оттуда. Здесь его похоронили... – А с ней что?

- Менты с собой забрали. Думаю, что в дурдом какой-нибудь определили. Гога, у нас последняя сигарета осталась. Поделим?

- Давай. Ты первый.

Докурили быстро – последняя всегда уходит стремительно. Гога сидел, подперев подбородок ладонями, и внимательно, изучающе смотрел на меня.

- Макс, веселый вечерок выдался?

- Не начинай.

- Слушай, а ты отца Казановы когда-нибудь видел?

- Нет... Гога... А... – я почему-то вспомнил про газеты на скамейке – Ты думаешь, что...

- Я ничего не думаю, Макс. Ничего. И тебе не советую голову ерундой забивать, это я просто так, к слову.

- У меня такое стойкое ощущение, что сегодня вообще ничего «просто так» не происходит... Да? Ты тоже? Тоже надеешься?

- Это у тебя, Макс, не «просто так». Тебе бы выспаться нужно. Утро вечера мудренее... А у меня...

- Может, ты и прав. Пойду я?

- Давай. Не смейся, но я рад был с тобой познакомиться. Лёльке привет. Может, как-нибудь?..

- Гога, обязательно! И давай, старик, чтобы и у тебя все это... как-то разрешилось.

Он так и остался сидеть, а я быстро ретировался – входная дверь была не заперта. Улица встретила меня ранним утром – самым заурядным утром и свежими, блестящими лужами.

* * *

На кухне, сидя за столом, спала Лёлька, положив голову на изрезанные газеты. Выключив ненужный свет, я присел напротив и легонько погладил ее по руке.

- Макс, – она открыла покрасневшие, влажные глаза, – где ты был?..

Почему-то в этот момент на душе стало легко и пусто; голова освободилась от тяжких дум, да и солнце уже ярко светило в окно. Взглянув на нетронутые котлеты, я сказал первое, что пришло в голову:

- На исповеди, – а потом добавил, – тебе привет от Сутягина. Он учился с тобой на Мехмате.

Лёлька долго и недоверчиво смотрела на меня – возможно, пыталась вспомнить, а, скорее всего, просто не могла поверить, что я, наконец, вернулся:

- Макс, у нас на курсе такого не было.

* * *

К концу лета мы все-таки обменяли квартиру самым ординарным способом – ничего интересного. А в сентябре, обнаружив в заднем кармане джинсов затертое до дыр объявление, я решил позвонить Гоге. После пятого гудка трубку не сняли. После десятого – тоже. Свернув из этого клочка бумаги шарик, я долго теребил его между пальцами. Мысли были самые разные, но ни одна не давала ответа на главный вопрос – кто же такой был Гога? Какая-то парадоксальная случайность, лишенная злого умысла. Кому все это было нужно? Мне? Ему? Или тем, кто приходил «по объявлению» до меня? И сколько их еще придет? Каждый к своему...

Москва, 2000 год.