Тёплая пустота

Он стоит в полутьме заброшенного лесного строения, среди пыльных балок и паутины. В его руках — мягкие игрушки, которые он судорожно собирает, прижимая к груди. Особенно хороши грибочки — вязаные, с красными шляпками, у каждого свой узор отростков. Он мысленно, а может, и вслух, проговаривает их ценность: вот этот — редкий, этот — из первой партии, у них разная коллекционная значимость. Он хочет всё. Из соседнего помещения доносится сладковатый запах: там девочка с друзьями что-то смешивает в колбах, переливая жидкости. Они переглядываются и тихо смеются, глядя на его неуклюжую спешку.

Он выходит наружу, нагруженный, как мул. Чтобы унести всё, ему приходится прыгать на одной ноге, зажимая игрушки в локтях, в зубах. Путь лежит по краю старой насыпной дамбы. Доски под ногами скрипят. Он теряет равновесие, и самые ценные грибочки падают в заросли у воды. Остаётся в руках лишь одна игрушка — плюшевое животное с грустными глазами.

Потом он уже в салоне автобуса, который мчится по горной дороге. За окном — тёплый свет заката, справа — каменная стена, поросшая узорчатым мхом. Рядом сидит незнакомец с спокойным лицом.

— И это всё, что ты спас? — тихо спрашивает незнакомец, глядя на единственную игрушку.

Он молча кивает. В груди — щемящая пустота.

— Может, вернёмся? — предлагает незнакомец.

И он соглашается. Не потому что надеется, а потому что иначе нельзя.

Но возвращаются они не туда. Это та же опушка, тот же лес, но как будто откатанный на годы назад. Всё знакомо до боли, но выглядит старше, заброшеннее. Чтобы осмотреться, он забирается на высокий, корявый пень. Под ним стоит девочка в светлом костюме пчеловода, с прозрачной сеткой на шляпе. Вокруг неё вьются пчёлы. Одна, тяжёлая и неспешная, садится ему на колено и впивается жалом.

Возникает странное знание, ясное как день: в колене нет мышц. Там только плотный воздух, на который натянута кожа. И теперь в этой оболочке — дыра. Подходит куратор поездки, смотрит с усмешкой, протягивает половинку лейкопластыря.

— Он не для этого, — говорит куратор.

Но он игнорирует и аккуратно заклеивает место укуса. Кожа не болит, просто странно покалывает.

Группа решает искать ценности. На развилке большинство уходит направо, вниз к реке и каменистым холмам, заросшим высокой травой. Он же с небольшой компанией — среди них и дрожащая девочка-пчеловод — идёт налево, по шатким мосткам вдоль дамбы. На перилах наброшена старая рыбацкая сеть.

— Осторожнее, — говорит он, обходя её. — Такие вещи во сне нестабильны. Пока не увидишь полностью — лучше не трогать.

Они приходят к месту, где должно быть сокровище. Но вместо него — лишь груда старых стройматериалов: покоробленные доски, пустой ящик.

— Раньше это казалось больше, — тихо говорит он. — Казалось целым домом. А это… просто ящик.

Все молча разворачиваются и идут обратно. Он отстаёт, глядя на реку. Вода течёт медленно, отражая небо. Он спускается к самой кромке, садится на камень. И вдруг вспоминает.

Точно: здесь, у воды, должно быть что-то… То ли золото, то ли золото дураков… Нет. Золотые сапфиры.

Он наклоняется и видит их: плоские, непрозрачные, с металлическим блеском хлопья, разбросанные по мелководью. Диаметр — от двух сантиметров до размера ладони. Он зовёт остальных. Все сбегаются к воде, начинают собирать, возбуждённо переговариваясь. Он успевает взять пару самых крупных кусков для себя, оставляя другим пять или шесть больших и множество мелких.

Пока они поднимаются обратно, держа в руках тяжёлые, тёплые от солнца кристаллы, он начинает объяснять:

— Смотрите, это не просто золото. Это особый вид. Они накапливаются тут годами. Их называют…

И он просыпается. Не со вздохом разочарования, а с чувством глубокой, уютной полноты. Как будто всё это время был завёрнут в тёплый плед и пил сладкое какао. Сон кончился, но ощущение осталось: где-то там, в изгибах памяти, до сих пор лежат золотые сапфиры. И он знает, где их искать.