Теплые находки

— Сколько в тебе калорий? Сколько в тебе вмятин? Сколько оберегов ты таскаешь под пальто? — спрашивает у меня призрак прикуривая от костра длинную трубку.

Я удивляюсь, недоумеваю, шутливые ответы в голове проносятся, как вагоны скоростного поезда мимо заброшенной станции. Не успеваю ухватиться ни за один из них и лицо расплывается в улыбке.

— Что? — спрашиваю я, смотрю в вечно-молодое лицо и глупо смеюсь. Заметным усилием сдерживаю руку как можно дальше от затылка.

— Думаешь глупости говорю? — спрашивает призрак, поджав губы в детской обиде.

— Нет, просто я сейчас не в себе немного. Ты сейчас, понимаешь… С такими вопросами тебе только мой внутренний автоответчик ответит. — и я снова неуместно хохотнул. Как пьяный.

— Мне такое не надо. — призрак насупился, сощурился, отстранился одними глазами.
— А я о чём? В другой раз я тебе такое отвечу! Сейчас не могу, за что дико извиняюсь. — я примирительно поднял руки, заметил что в одной из них всё ещё сжата пригоревшая лепёшка, и запихнул её в рот. Призрак с примирительной тоской смотрел, как я работаю челюстями и выдул в сторону струю дыма.

— Нам пора. — после очередной затяжки сказал призрак и растворился среди неровностей пещерной стены, отбрасывающей тонкие колышущиеся тени.

— А! — я сказал это громче, чем ожидал от себя. Поднялся с места, прошёл к выходу из пещеры и глядя наружу уже спокойным голосом ответил. — Только не торопи меня сегодня. День очень хороший. Я буду осматриваться, сразу говорю.

Пещера почти на вершине горы. Несколько естественных тропинок прорезали склон. Спускаться немного страшно, но очень приятно. С каждым шагом лёгкие заряжаются, а вместе с ними и сердце. Я выбрался наружу и побрёл вниз. Вокруг тощие елочки — самые упорные скалолазы обвившие трещины в камне страховочными тросами-корнями. Солнце стыдливо прячется за пушистыми ветками забрасывая на камень лески лучей. Иногда деревья словно расступались по сторонам, отводили ветки, как бы приглашая тёплый прожектор осветить меня. Я беру тепло этого мгновения с собой. Я наглый вор, но Солнце не против. Ему приятна моя игра в похищение. Она лучше молчаливого признания.

Я иду дальше. Побежал бы, но склон слишком крутой, побежав чего доброго ногу свернёшь. Покатишься кубарем с горы и мир вокруг будет размыто крутиться и смеяться над тобой.

Нет, я иду спокойно. Каждый шаг — испытание в секунду. Награда за него — шорох и скрип пыли, камешков, песка под подошвами. Каждый раз звук немного отличается и ритмичная походка превращает эти звуки в музыку.

Тропинка спадает вниз, немного виляя из стороны в сторону, как змея в вечном движении. Толпа елей вокруг тоже не может устоять на месте: то становится плотнее, то редеет. Медленный танец этих тощих великанов заплетает солнечные нити причудливыми узорами — спина змеи под моими ногами покрыта золотой паутиной.

Вот впереди ветер взмахивает еловой лапой самой старой ели. Вместо когтей медные колокольчики. Их звон вторит моим шагам, разделяет спуск на “до” и “после”, наполняет тропу причудливым смыслом момента. Уставший ветер не может тут разгуляться. Бедный трудоголик раскачивает деревья, как будто пытается размять их затёкшие спины, перетаскивает с места на место пыль и камешки, и бьется лбом о спину каменного исполина. Разгуляться негде, вот он и тревожит колокольчики с непоседливым остервенением.

Я подхожу к старому дереву и почтительно оглядываю череп прибитый к стволу. В другой жизни это был череп белохвостого оленя, но теперь у него новая жизнь и новая судьба. Череп не смотрит на меня в ответ. Его строгий взгляд ещё помнит заботы старшего в стаде, но все мысли скрылись за шершавой поверхностью. Он думает о гвозде у себя во лбу, о деревьях вокруг, о тропинке-змее вечно ползущей справа-налево вниз, о колокольчиках и ветре. Прерывать его сакральные мысли кажется оскорбительным, хотя он и не умеет обижаться.

Я прохожу мимо не останавливая взгляд надолго из уважения. И ещё потому что призраку не понравятся такие промедления. Но удержаться от игры не могу: поднимаю руку, касаюсь нескольких колокольчиков, и они робко замолкают под моими пальцами. Маленькие зверьки заигравшиеся с ветром и от того напуганные чужим присутствием. Я чувствую омытый Солнцем металл и шаловливо забираю себе частичку тепла. Им хватит на целый день вперёд, а мне нужно спускаться дальше.

Гора медленно обнажает чужие загадки передо мной. Когда поднимаешься наверх, то тяжесть давит на ноги, воздух редеет прямо в носу, а все секреты стыдливо прикрываются перед тобой. Вершина — ревнивый эгоист закрывающий все второсортные тайны и соблазны, пока не останется только хозяин и его священная загадка. Но спускаясь всё ниже тебя отпускают в гости к другим. Прибой забытых секретов медленно наваливается на всё тело. И вот наступает момент: незримый и растянутый во времени. Тело наполняется кислородом и в мозг бьют крепкие запахи. Они окружают меня, как свора детей скучавших по старшему брату, отталкивают аромат елей и наперебой рассказывают о пережитом одиночестве. Запах мёда хвастливо рассказывает об успехах нескольких пчелиных ульев. Адонис, вереск и гвоздика скромно радуются соседству с чёрно-жёлтыми трудягами и празднуют красоту жизни. Пихта и бук ещё скромнее — они стараются не выдать себя среди столпотворения елей и сойти за своих. Откуда-то издалека приносят новости уголь и пепел. Где-то там и в пространстве и во времени тучи протянули раскалённо-белую руку к лесу и положили начало пожару. От запаха уже затухающего события веяло теплом и я вдохнул его полной грудью, спрятал за рёбрами и сцепил с собой. Всё это не замедляя шага.

Остановиться было всё сложнее и я оглядывался по сторонам с жадностью охотливого до впечатлений туриста. Мимо вальяжно проплывали ульи, как потухшие китайские фонари. Ветер сорвал слабые цветы и развесил их по серебристым жилищам пауков среди деревьев. Гербарии на прозрачной бумаге привлекают взгляд совсем не заботясь о соседстве с бедными пауками. Кому бы понравилось, когда часть твоего дома накрыл травянистый гость? Им уж точно не нравится, но они привыкли и приняли тесноту ради всех остальных. Роща вокруг стала реже, деревья стоят как на застывшем во времени параде. Я быстро шагал среди этого чудного настроения — размытого и тлеющего торжества. Всё вокруг хранило тепло этого вечного пост-праздничного утра, когда веселье уступило спокойному возвращению из мира вечно пьяных духов, в мир серьёзных и трезвых живых. Когда зачинщики побросали все свои символы ликования и ушли отдыхать от эйфории. Покинутым атрибутам оставалось тлеть атмосферой прошлого, попытаться изобразить вечность спокойной передышки.

Проходя мимо одной пихтовой лапы я протянул руку к паутине оплетающей веточки и образуя перепонки между древесных пальцев. Ладонь зацепила пару сорванных и высушенных гвоздик и впитала тепло ускользающего торжества, впитала тепло раздражения пауков, впитала тепло мелькающих лучей Солнца.

И я шёл и шёл, пока склон милостливо не стал менее пологим. Камни и сухие ветки начали милостиво расступаться передо мной обещая лёгкий путь. Шепчущий запахами прошедший праздник вокруг наполнял ощущением нежного чуда. Это чудо не было внезапным откровением, не было в нём никакой встряски. Никто не тормошил меня за плечи в попытках заставить увидеть нечто новое. Меня спокойно вели за руку через это настроение, как ребёнка боялись спугнуть потрясениями. И, как ребёнок, я преисполнился этим чувством заботы, доверился ему. И я побежал.

Я бежал широко переставляя ноги, перепрыгивая воображаемые препятствия. И деревья бежали и подпрыгивали мне навстречу. Они тоже торопились, только наверх, уползали от сердца праздника, который захватывал меня и прижимал к груди всё сильнее. Я бежал беззаботно, дерзко, покрытый этим ощущением радостного уюта. Эта змеиная тропа, эта каменная спина великана — это всё просто длинный коридор в моём доме. А я просто бегу по нему, пока нет гостей.

Солнце, видимо поддавшись любопытству, поднялось над вершинами всё редеющих деревьев чтобы взглянуть на меня и порадоваться моему бегу. Оно окатило волной тепла и я ответил ему своим теплом, всем, что успел кропотливо украсть, в том числе у него. Я ничего не отдал, только хвастливо приоткрыл сердце показывая эти находки. И вот так, переполненный гордостью, чувством выполненного долга и комфортом, я ускорился ещё сильнее. Превратил всё вокруг в размытый, цветущий калейдоскоп. Я едва мог различить появившиеся у тропы кусты барбариса, они торопились наверх так быстро, что я едва чувствовал их сладковатый запах. Внезапно тропа резко склонилась, сделалась круче и припала к низине. Я прыгнул с края и полетел вниз. Не знаю чего я испугался больше, падения или будущего, где мне уже не нужно идти вниз по горной спине. Этот страх металлическим гвоздём уколол меня в сердце и застрял между рёбер.

Я всё ещё чувствовал ноющую боль от него, когда открыл глаза и уставился в безоблачное небо, обрамлённое веточками барбарисового куста. Солнце приветливо выглядывало слева. Страх пропал вместе с тем, как я услышал знакомый голос:

— Давай поднимайся уже. — мягкий, с ворчащими нотками. Я конечно поднялся. Оттолкнулся от земли и с заметным усилием вытащил себя наружу. Куст нехотя выпускал из объятий, ревниво оставляя на коже белые царапинки. Оно и понятно. Ведь он возможно мне жизнь спас, и успел привязаться.

— Вот. Молодец. — продолжил призрак появившись рядом, словно сам воздух связал его в единый образ. — Ну что, проветрился? Прогулялся? Теперь то скажешь сколько в тебе калорий и вмятин?

— Опять ты с этим вот? — я рассмеялся сам не знаю чему именно. — Не знаю сколько во мне калорий. Одна вмятина точно есть. Я ведь вон откуда упал. Спасибо кусту барбариса.

— Это точно, повезло тебе что он так удобно решил отдохнуть прямо перед скатом в низину. — призрак скрестил руки в задумчивости и оглядел меня с ног до головы. — А оберегов сколько под пальто?

— У меня тепло есть! — радость в моём голосе чуть не сбила призрака с ног.

— Да, знаю. Наворовал опять. Хитрец. Ну это хорошо. Ты много собрал. Мы славно поработаем. — призрак отвернулся от меня и посмотрел вдаль.

Там виднелась полянка покрытая зелёной травой, тёмная река, шум которой, я по обыкновению услышал только когда обратил на неё внимание. А за рекой поле подсолнухов с их неповторимым запахом. А за подсолнухами овраги, рощицы, крошечные озёра. А за этим всем, где-то там далеко-далеко найдется нечто по-настоящему рукотворное. Здания, города, дворцы, замки, форты, бункеры, остовы, избы, деревни, хутора, землянки, юрты, шалаши, палатки. Памятники жизни. Я возьму всё украденное и верну этому миру. Верну сторицей, как благодарность и в знак уважения. Мир будет пользоваться этим на тех же правах, что и те, кому я предназначил это. Это долг существ в этом мире — превращать тепло в дом. Ведь только этого мир не может сделать сам.