Теремок-Черепок

Теремок-Черепок

Стоит в поле Черепок.

Он ни низок, ни высок.

Пуст? Не пуст. А кто ж узнает?

Сам себя не окликает.

Мыша-Душа

Летит мимо Мыша-Душа. Увидела Черепок, остановилась, спрашивает:

— Черепок-Черепок, есть ли в тебе душа?

Тишина. Ни шороха, ни вздоха. Только ветер прошёл — и то ненадолго.

Залетела Мыша-Душа в Черепок. Осмотрелась. Темно, но не страшно. Стала в нём жить-поживать. Тихо сидит, всё замечает. Дом хранит, порядок знает.

«А душа?» —спросит кто-то. А душа — вот она. Внутри. И больше никого.

Радость

Скачет мимо Лягушка-радость-попрыгушка. Увидела Черепок, остановилась, голову набок склонила. Спрашивает:

— Кто-кто в Черепочке живёт? Кто-кто в невысоком живёт?

Выглянула Мыша-Душа:

— Я здесь. Одна пока. А ты кто?

— А я Лягушка-Радость-попрыгушка. Свет мой — не купишь, тепло — не попросишь. Сама пришла. Можно с тобой жить?

— Можно, — сказала Мыша-Душа. — А что ты умеешь?

— А я умею: где темно — там зажгу, где пусто — там запрыгаю, где тихо — там засмеюсь. Только ты не бойся, что громко. Я ненадолго. Если надо — присяду.

— Заходи, — сказала Мыша-Душа.

Прыгнула лягушка в Черепок. Осмотрелась. Темно было — сразу светлее стало.

Стали они вдвоём жить. Лягушка свет зажжёт — в Черепке светло, Радость скачет — тепло пришло. А если Радость притихнет — Мыша-Душа не спрашивает «почему». Просто сидит рядом. И так тоже тепло.

Страх

Бежит мимо Зайка-от-страха-убегайка. Бежит и оглядывается. И оглядывается. И ещё раз оглядывается. Увидел Черепок, замер на месте. Уши вверх — слушает. Носом водит — чует. Спрашивает, а голос дрожит:

— Кто-кто в Ч-ч-черепочке жи-живёт? Кто-кто в невысоком живёт?

Выглянула Мыша-Душа:

— Я здесь.

Выглянула Лягушка-Радость-попрыгушка:

— И я. А ты кто?

— А я — Зайка-от-страха-убегай-ка. Я не стучусь — я трясусь. Я не вхожу — я вскакиваю. Можно с вами? Я тихо. Под лавкой посижу.

— Можно, — сказала Мыша-Душа. — А что ты умеешь?

Зайка помялся, лапкой в земле повёл:

— Умею?.. Я умею слышать то, чего ещё нет. Видеть то, чего ещё не видно.

Чуять, когда опасность только дышит где-то далеко.

— А дверь запирать умеешь? — спросила Лягушка.

— И дверь запирать умею, — кивнул Зайка. — И в щёлочку смотреть. И если что — крикнуть: «Берегись!» Только я сам пугаюсь, когда кричу. Вы уж не сердитесь.

— Заходи, — сказала Мыша-Душа. — Будешь у порога жить. Тебе оттуда всё виднее.

Забежал зайка в Черепок. Себе место выбрал — сразу у двери на лавочке. Уши— на полочку, нос — в щёлочку, дверь — на крючок, и молчок.

Стали они втроём жить. Зайка дверь на засов — ни враг не войдёт, ни беда не придёт. В щёлочку глядит — если что, предупредит. А иногда вздрагивает без причины. Лягушка сначала пугалась, потом привыкла. А Мыша-Душа поняла: «Вздрагивает — значит, слушает. Слушает — значит, бережёт».

Удивление

Идёт мимо Лиса-удивлённая-краса. Идёт и всё останавливается. То на облако засмотрится, то на травинку. «Ой», — говорит. — «А я такого раньше и не видела!». Увидела Черепок — замерла на месте. Глаза круглые, хвост трубой.

— Что это? — шепчет. — Откуда? А внутри кто? Ой?

Подошла поближе, носом ткнула — не укололась. Спрашивает, а голос звенит от изумления:

— Кто-кто в Черепочке живёт? Кто-кто в невысоком живёт?

Выглянула Мыша-Душа:

— Я здесь.

Выглянула Лягушка-Радость-попрыгушка:

— И я.

Выглянул Зайка-Страх (из-за двери, одним глазом):

— И я…Хотя нет.

— А ты кто? — спросили все вместе.

— Я? А я Лиса-Удивленная-краса. А можно с вами? Я не помешаю?

— Можно, — сказала Мыша-Душа. — А что ты умеешь?

Лиса села, голову набок склонила. Задумалась. Потом говорит:

— Я умею замечать то, на что другие не смотрят.

Умею спросить: «А что это?», «А почему?», «А если попробовать иначе?». Умею остановиться там, где все пробегают мимо.

— А в окошко глядеть умеешь? — спросил Зайка из-за двери.

— Ой, — сказала Лиса. — А тут есть окошко? Я не заметила. А где? А что в него видно? А можно я посмотрю?

— Иди уже, — вздохнул Зайка. — Но осторожно.

Вошла лиса в Черепок. Сразу к окошку — нос прижала, глаза прищурила. Сидит, смотрит, не моргает.

Стали они вчетвером жить. Лиса в окошко глядит — если что новое, сразу кричит:

— Глянь-ка, глянь-ка! Там такое! Вы такого не видали! И я не видала! А мы все вместе не видали!

Лягушка подпрыгивает — ей любопытно. Зайка подходит — из-за спины выглядывает. Мыша-Душа тихо улыбается. И всем интересно. И всем чуть-чуть страшно — а вдруг правда что-то новое? вдруг оно опасное? А вдруг оно красивое? Лиса не знает. Но смотрит. И других зовёт.

Гнев

Идёт мимо Лев — Рррр-Гнев. Идёт тяжело, лапы в землю вдавливает. Не смотрит по сторонам — смотрит прямо перед собой. Грива дыбом, хвост плетью. Увидел Черепок — остановился. Прищурился. Обошёл вокруг. Спрашивает, но не громко, а сдавленно — как будто держит себя из последних сил:

— Кто-кто в Черепочке живёт? Кто-кто в невысоком живёт?

Выглянула Мыша-Душа. Выглянула Лягушка-Радость-попрыгушка — и сразу притихла. Зайка-от-страха-убегай-ка за дверью — ни жив ни мёртв. Лиса-Удивленная-краса отскочила от окошка.

— Мы здесь живём, — сказала Мыша-Душа тихо. — А ты кто?

— Я Лев-Рррр-Гнев. Я не пришёл. Меня принесло. Я не прошусь. Я уже здесь.

— Как это — уже здесь? — спросила Лиса из-за печки.

— А так. Гнев не спрашивают. «Он сам приходит», —сказал Лев. — Но я не враг вам. Я граница.

— Что ты умеешь? — спросила Мыша-Душа, хотя уже догадалась.

Лев сел. Тяжело, как падает мешок. Помолчал. Потом сказал — медленно, с остановками:

— Я умею говорить «нет», когда все говорят «да». Я умею рычать, когда моих — или ваших — трогают. Я умею встать между обидчиком и тем, кто слабее.

— А ещё? — спросил Зайка из-за двери, выглядывая.

— А ещё я умею молчать, — сказал Лев. — Если меня не злить. Я не хочу ломать. Я не ломаю. Я охраняю. Ломают другие. Я просто рычу.

Стали они впятером жить. Лев рыкнет — все вздрогнут. Потом Зайка перестаёт трястись — не весь, но чуть-чуть. Лягушка скачет осторожнее — но скачет. Лиса смотрит в окошко и спрашивает: «А гнев — он же красивый, если присмотреться?» Лев не слышит. Или делает вид.

Но Черепок крепче стал.

Грусть

Бредёт мимо Волк — грустный-щёлк. Не идёт — тащится. Лапы волочит, голова опущена, глаза в землю. Увидел Черепок (а может, не увидел — просто наткнулся). Сел на крылечко у входа. Не стучится. Не спрашивает. Просто завыл тихо, вполголоса, как будто для себя:

— А-у-у-у-у…

Выглянула Мыша-Душа.

— Ты кто? — спросила, хотя уже догадалась.

— Я Волк — грустный-щёлк. — Никого у меня нет. Ничего у меня нет. Был лес — и тот не мой. Была стая — разбежалась. Вот и всё.

— Иди к нам, — сказала Мыша-Душа. — Что ты умеешь?

Волк поднял голову. Посмотрел на неё. Глаза тёмные, но не злые. Усталые.

— Умею? — переспросил. —Умею быть там, где другим тяжело. Умею не говорить «всё пройдёт», когда ничего не проходит. Я умею сидеть в углу и молчать. И если кто заплачет — я не пугаюсь. Я рядом. Грусть — не зло, — добавил он тихо. — Просто тяжело.

— А ещё? — спросила Лиса из окошка.

Волк начал думать. Долго думал.

— А ещё я умею ждать. Не надеяться — ждать. Это другое.

— Заходи, — сказала Мыша-Душа.

Зашёл волк. Не шумно, не громко — как тень. Осмотрелся. Нашёл самый тёмный угол — там, где даже Лягушкин свет не достаёт. Лёг. Свернулся калачиком. Не завыл больше. Лежит, вздыхает иногда.

Стали они вшестером жить. Волк в углу лежит — никому не мешает. Если кому грустно — он не лезет с советами. Просто вздыхает рядом. И тому, кому грустно, становится чуть легче. Потому что грусть вдвоём — это уже не совсем грусть. Это тишина, в которой можно дышать.

Лягушка сначала боялась к нему подходить. Потом привыкла. Однажды села рядом и не скакала — просто сидела. Волк не прогнал. Лягушка сказала: «Тёплый ты, оказывается». Волк не ответил. Но чуть-чуть улыбнулся. Никто этого не видел — в темноте же. Но Мыша-Душа почувствовала.

Обида

Катится мимо Ёжик — Обида-колючка. Не катится — перекатывается. То свернётся в клубок — иголки во все стороны, то чуть развернётся — и снова свернётся. Сам себя колет, сам себя жалеет. Увидел Черепок. Остановился. Сел напротив крыльца — ни близко, ни далеко. Иголки наружу, нос в землю. Спрашивать ничего не стал. Насупился, фыркает.

Выглянула Лиса-Удивление:

— Ты кто? Что сидишь? Почему не стучишься?

— А чего стучаться, — буркнул Ёжик. — Всё равно не откроют. Или откроют, а потом обидят.

Я Ёж — Обида-колючка. Не подходите — уколю. Я предупредил.

— А мы не обижаем, — сказала Лягушка-Радость, прыгнула поближе и сразу отскочила: — Ой, больно!

— Вот, — сказал Ёжик. — Я же говорил.

Вышла Мыша-Душа:

— Ты зачем сюда пришёл, если боишься, что обидят?

Ёжик помолчал. Потом тихо:

— А куда мне ещё идти? Я уже все норы обошёл. Везде обижали. Или я сам обижался. Уже не помню.

— А что ты умеешь? — спросила Мыша-Душа.

Ёжик развернулся чуть-чуть. Один глаз показал.

— Умею? Я умею помнить. Кто что сказал. Кто как посмотрел. Кто не позвал. Кто отвернулся. Всё помню. Ничего не забываю. Даже то, что забыть хочется — помню. Это моя работа — помнить. Чтобы в следующий раз не наступили.

— А ещё? — спросил Лев из-за порога.

— А ещё я умею молчать про то, что помню, — сказал Ёжик. — И колоться. И ждать, когда пройдут мимо.

— Да… Тяжело тебе, — сказала Мыша-Душа. — Иди внутрь. Только иголки убери хоть немного.

— Не могу, — сказал Ёжик. — Если уберу — меня сразу обидят.

— А ты попробуй, — сказал Волк из своего тёмного угла. — Я здесь. Меня уже не обидишь.

Ёжик помолчал. Потом чуть-чуть — самую малость — пригладил иголки. Покатился в угол, рядом с Волком. Не вплотную — но близко. Лёг. Свернулся. Но не до конца.

Стали они всемером жить. Ёжик в углу сидит, память хранит. Если кто обидел — он напомнит. Но не сразу, не громко. Сначала фыркнет. Потом иголкой поведёт. А если его погладить — он молчит. Не сразу — сначала ёжится, потом чуть разворачивается. Потом вздыхает. И молчит. Волк рядом лежит — не мешает. Иногда говорит: «Я тоже помню». Ёжик кивает. И обоим чуть легче.

Стыд

А на чердаке, под крышей, кто-то притаился. Слышишь? Не стучалась, не входила —сверху сразу залетела. Но однажды утром Лиса глянула вверх и ахнула:

— Ой! А это кто там?

Все подняли головы. На самой верхней балке, в пыли, в паутине, сидела Сова. Большая. Серая. Глаза — два жёлтых круга. Молчит. Не моргает.

— Ты кто? — спросила Мыша-Душа.

— Я — Сова-Стыдная-голова, — сказала Сова негромко, с высоты.

— Зачем ты здесь?

— А я всегда здесь была, — сказала Сова. — Просто вы не смотрели вверх.

Звери переглянулись.

— Что ты делаешь? — спросила Лягушка-Радость, и голос у неё почему-то стал тише.

— Думаю, — сказала Сова. — И вспоминаю. Всё. Даже то, что вы забыли.

Она не шептала. Не давила. Просто сидела и глядела. Но от её взгляда почему-то хотелось оправить шубку, пригладить усы, перестать прыгать. Лягушка села. Зайка под лавку забился поглубже. Лиса отвернулась к окну, но чувствовала — взгляд на затылке. Один Лев не отвернулся. Посмотрел на Сову снизу вверх.

— Тяжёлая у тебя голова, — сказал Лев.

— Не тяжелее вашей совести, — ответила Сова.

— А ты и есть совесть? — спросила Мыша-Душа.

Сова помолчала.

— Не знаю, — сказала она наконец. — Я просто сижу и помню. Всё. И ничего не забываю.

— Ты нас судишь? — спросил Зайка из-под лавки.

— Нет, — сказала Сова. — Я помню. А вы сами судите.

На чердаке стало тихо.

— И что нам с тобой делать? — спросила Мыша-Душа.

— Ничего, — сказала Сова. — Я не ем много. Я не шумлю. Я просто сижу на чердаке.

— А если мы попросим тебя уйти?

— Попросите, — сказала Сова. — Улечу. Но вернусь. Потому что я — это вы. Только вверх головой.

Повисла тишина. Звери задумались.

— Пусть сидит, — решила Мыша-Душа. — Но, если начнёт давить — скажем.

— Я не давлю, — сказала Сова. — Я сижу на чердаке. Давят другие.

Она замолчала. И больше не говорила ни слова.

Стали они жить дальше. Сова — на чердаке. Остальные — внизу. Сова сидит, головой вращает, всех внизу пересчитывает. Вспомнит, кто когда споткнулся, кто когда не оглянулся, кто когда сказал не то, кто не надел шапку и пальто. Не вслух — про себя. Молчком. А звери чувствуют — щелчок, по совести. И тихо так, не разберёшь — то ли зноб, то ли мрак.

Лягушка скачет — вдруг вспомнит: «Сова смотрит». Скачет чуть тише. Лиса в окошко глядит — а сама знает: «Сова видит затылок». Зайка дверь стережёт — и знает, что сверху тоже стерегут. А Лев один не прятался. Поднял голову, посмотрел на Сову, прорычал.

— Смотри, — сказал Лев. — Я не боюсь.

— И не надо, — сказала Сова. — Бояться не надо. Помнить — надо.

Лев кивнул. Лёг на своё место. Но иногда, перед тем как рыкнуть, он поглядывал вверх. Не спросит — а взглядом: «Можно?» Сова молчала. Не запрещала. Не разрешала. Просто была.

И потихоньку звери привыкли. Перестали ёжиться под её взглядом. Поняли: она не враг. Она память о том, что кто-то видит. Даже когда кажется, что никого нет. А если кому становилось слишком стыдно —он забирался на чердак, садился рядом с Совой и молчал. Сова не утешала. Не говорила «всё хорошо». Просто сидела рядом. И от этого становилось легче. Потому что стыд, разделённый с кем-то, перестаёт быть казнью. Становится тишиной. А в тишине можно дышать.

Отвращение

Вползла тихо, никто не услышал. Легла у порога, свернулась кольцом.

— Ты кто? — спросила Лиса.

— Змея-отвращение-у-ручья.

— Зачем пришла?

— Чуять дрянь. Не пускать в дом то, от чего тошнит. Ложь не пущу. Злобу не пущу. Гниль не пущу. Липкое — не пущу.

— А добро делать ты умеешь?

— Доброе — не моё дело, — сказала Змея. — Моё дело — сказать «фу» и отвернуться. Чтобы вы не съели, не впустили, не приласкали того, о ком потом пожалеете.

Лев рыкнул:

— Много на себя берёшь.

— А кто, если не я? — спросила Змея. — Вы все — про то, что хочется. А я — про то, от чего тошнит. Без меня вы бы полюбили любого врага, лишь бы он был красивый да сладкий.

— Иди к нам, — сказала Мыша-Душа. — Но будь у порога. И не шипи на всех подряд.

Змея легла. Свернулась. Замолчала.

С тех пор если кто-то чужой или что-то чужое пыталось войти в Черепок, Змея поднимала голову и тихо шипела. Не громко. Но всем становилось ясно: это — не наше. Не надо.

Лягушка однажды спросила:

— Почему ты на моего знакомого зашипела? Он же хороший.

— Может, хороший, — сказала Змея. — Но от него пахло фальшью. Пусть постоит снаружи. Если не испортится — зайдёт потом.

Лиса удивилась:

— Как ты чувствуешь?

— Не знаю, — сказала Змея. — Противно — и всё. Я не думаю. Я чувствую. Телом.

Волк из угла спросил:

— А на меня тебе не противно?

— Нет, — сказала Змея. — Ты грусть. Грусть не пахнет. Грусть — это тишина. А я — про вонь.

Так и жили. Змея у порога. Не любимица, но защитница.

Тревога

Влетела Сорока, села на печку. Затрещала, застучала, закрутилась в колечко:

— Тра-та-та! А что, если Черепок треснет? А что, если Лев рассердится? А что, если Зайка убежит? А что, если Волк завоет громче обычного? А что, если Змея уползёт? А что, если мы все умрём? А что если...

— Стоп, — сказала Мыша-Душа. — Ты кто?

— Я —Сорока-тревога-трещотка. Я всё время думаю. Я всё время трещу.

Без остановки. Без продыху. Кручу, верчу, накручиваю, пугаю. Себя и всех подряд.

— Что ты умеешь? — спросил Лев.

— Умею? — Сорока на секунду задумалась, но тут же застрекотала снова: — Я умею замечать, что может пойти не так! Я умею готовиться к худшему! Я умею не расслабляться! Если я замолчу — вы все развалитесь! Трррррр….

Лягушка-Радость прыгнула поближе:

— А отдыхать ты умеешь?

— Отдыхать? — Сорока растерялась. — А что, если я отдохну, а в это время что-нибудь случится? А что если...

— Тшшш…, — зашипела змея. — Давай договоримся. Ты будешь трещать, но по очереди. Одна мысль за раз. А то противно становится.

— А так можно? — Сорока притихла на мгновение.

— Попробуй, — сказал кто-то с печи.

Сорока зажала клюв. Помолчала. Потом выдохнула:

— Тррр… Тррр… Трудно.

— А ты не торопись, — вновь сказал кто-то с печи. — Одна мысль. Потом другая. Не все сразу.

Сорока кивнула. Застрекотала, но уже тише:

— А что, если... нет, погоди. Сначала про Черепок. Черепок крепкий? Крепкий. Ладно. А что, если... нет, потом. Сначала про Льва. Лев добрый? Не то слово. Лев справедливый. Ладно.

Так и жили. Сорока трещит — Лиса её перебивает:

— Тише. Один вопрос за раз.

А иногда Сорока всё равно срывалась:

— А что, если?! А что, если?! А что, если?!

Тогда Лев рычал. Не громко. Так — напоминание. Сорока замолкала. Через минуту начинала снова, но уже тише.

И все привыкли. Тревога — не враг. Если её посадить на печку и дать ей одну мысль за раз — она даже полезной становится.

— А что, если дверь не заперли? — тихо спросит Сорока.

Зайка проверит — заперто.

— А что, если в окошко кто лезет? — спросит Сорока.

Лиса глянет — никого.

— Ну ладно, — скажет Сорока. — Тогда я спокойна.

И замолчит. На минуту. А потом начнёт сначала. Но это уже привычка. Просто Сорока - тревога-трещотка. Без неё бы Черепок давно рассыпался от скуки.

Спокойствие

А кто же Сороке с печки отвечал? Кот. Тот, кто на печи всё время лежал. Не трещал, не скакал, не рычал, не шипел — просто грелся и мурлыкать умел.

Спрашивает Лиса:

— Ты кто такой?

— Кот - Мурлыка-покой. Мурррр…

— Что ты умеешь?

— Не делать ничего. Лежать на печи — и хватает с того.

— А ещё? — не унимается Лягушка-Радость.

— А ещё, — Кот щурится сладко, — я умею молчать. Я умею не прятаться. Я умею не вздрагивать, не оглядываться. Я умею быть там, где не бегут никуда. Я покой. Я — на печке. И это не ерунда.

Зайка попробовал рядом присесть:

— А вдруг опасность? А вдруг напасть?

Кот открыл один глаз:

— Ну и пусть. Ты сейчас здесь. Посиди. Я не трясусь. И ты не трясись.

Зайка посидел. Посидел. Подышал.

— Странно, — сказал. — Не хочется убегать.

Волк из угла спросил:

— А ко мне придёшь?

Кот спрыгнул с печи:

— Отчего ж не придёшь?

Лёг рядом с Волком, замурлыкал — и вот: Волку не холодно, Волку выть от тоски не хочется. Даже Ёжик пришёл как-то, на край печи сел, иголки наружу — и вдруг засопел. Кот не прогнал. И не сказал: «Уходи». Помурлыкал.

Сорока сначала:

— А вдруг? А что если? А вдруг мы проспим? А вдруг станет тесно?

Кот мурлычет. Сорока — клюв на замок. Села на печку. И тишина... на миг.

Так и живут. Кот на печке лежит. Никого не торопит. Никого не стыдит. Если кто притомился — пожалуйста, вот: печка, и Кот, и покой, и полёт… в никуда. Просто быть. Просто дышать. Просто усталость с домочадцев снимать. А проснёшься — и снова: скачи и трещи, границы держи, рубежи стереги. Но знаешь — есть печка. И Кот на печи.

Гордость

Рано-рано поутру услыхали все: «Ку-ка-ре-ку!»

Вскочил Зайка:

— Что случилось?

Лягушка:

— Кто там расшутился?

Лиса выглянула в окошко:

— Кто кричит там, на дорожке?

А это Петух на крыльцо взлетел, крылья в боки, и запел:

— Я Петух-Гордый-дух! Кто здесь главный? Я, петух!

Вышла Мыша-Душа:

— Что ты умеешь, Петух?

— Я умею вставать раньше всех! Я умею не бояться помех! Я умею кричать, когда страшно, когда темно и ужасно! Я умею гордиться собой, даже если никто не гордится мной!

Лев насторожил уши:

— А без крика ты что? Расскажи.

Петух подумал, поправил перо:

— Даже без крика я знаю, что я — не зеро. Я знаю, что я хороший, даже когда меня не похвалят. Я знаю, что я пригожусь, даже когда меня не благодарят. Я знаю, что я могу встать, даже когда неохота. Самоуважение, стойкость – это моя работа.

— Как это? — спросила Лягушка.

— А так, — Петух расправил крыло. — Гордость — это когда светло внутри, даже если снаружи тьма. Это когда говоришь себе: «Я сумею. Я сам. Я достоин утра. Я достоин этого дня». Без гордости нет меня. А без меня — кто вас разбудит?

— Спасибо, Петух, — сказала Мыша-Душа. — Оставайся. Ты нужен. Гордость — это не крик. Гордость — это когда ты встал и пошёл, даже если никто не позвал.

Так Петух и остался. По утрам кричит — всех будит, весь день ходит важно. А если кому страшно или грустно, Петух подходит и говорит:

— Ты можешь. Я знаю. Я тоже когда-то боялся. А теперь — пою. И ты споёшь.

И это помогает больше, чем любой крик.

Надежда

Прилетела Голубка, села на крышу. Никто не увидел, никто не услышал. Только светлее вдруг стало немножко.

— Ты кто? — спросила Лиса из окошка.

— Я Голубка-Надя-Надежда. Внутри не живу, над крышей сижу. Буду с вами жить- не тужить.

— Что ты умеешь? — спросила Мыша-Душа.

— Умею светить, когда всё погасило. Умею шепнуть: «Потерпи ещё. Скоро». Умею не верить, что всё уже сгорело. Я умею быть там, где ничего не видно, и тихо сказать: «Утро будет. Не стыдно надеяться». Мечта сбудется.

— А если не сбудется? — испугался Зайка.

— Сбудется. Пока я тут.

Звери вздохнули. Лев сказал:

— Оставайся. Ты нужна. Ты свет в конце.

Так и живут. Голубка-Надя-Надежда на крыше. Кому тяжело — тот её видит. А кто не видит — тот верит, что где-то она есть. И ждёт рассвета.

Апатия

Из-под полы, из дыры, вылез Крот:

— Вы меня не ждали? Увы…

— Ты кто? — спросила Мыша-Душа.

— Крот-апатичный-спот.

— Что умеешь?

— Спать. Не вставать. Ничего не хотеть. Лежать, тяжело дышать.

— Зачем ты нам? — Лев рыкнул.

— А зачем вы мне? — Крот зевнул и засопел.

Лиса глядит:

— Что это значит?

— А то, — сказала Мыша, —что без Крота душа не узнает, где дно. Он наше тихое кино про усталость. Пусть лежит.

Так и живут. Крот в подполе спит, но на печку к Коту иногда приходит. Посидит. Помолчит. Уходит. Кот не зовёт обратно. Не просит. Знает: вернётся. Когда захочет.

Склонность к разрушению

Бредёт по миру Медведь. Не Медведь — Мишка. Смотрит — Черепок стоит. Полный зверей. Светится. Мишке стало обидно. Не на зверей — на себя. Почему у них тепло, а у меня внутри холодно? Почему они вместе, а я один? Почему они могут строить, а я — только ломать?

— Кто-кто в Черепочке живёт? — рявкнул он.

Выглянули звери:

— Мы. А ты кто?

— А я Мишка-склонность-к-разрушению-умишка. Пустите.

— А что ты умеешь? — спросила Мыша-Душа.

— Ломать, — сказал Мишка. — Не хочу, а ломаю. Не могу иначе. Тесно мне. Больно. Вот и ломаю. Себя — ломаю. Других — ломаю. И Черепок ваш сломаю.

— Не пустим, — сказал Лев. — Ты сломаешь.

— А я и так сломаю, — сказал Мишка. — Снаружи сломаю. Изнутри сломаю. Всё равно сломаю.

И полез в Черепок. Черепок затрещал. Стены пошли волнами. Пол заскрипел. Крыша застонала. Зайка-ой-как-страшно-убегайка спрятался под лавку — и сидит, трясётся. Лягушка-уже- не радость-попрыгушка свет выключила — темно стало. Лиса-удивленная краса в окошко смотрит, удивляется. Потом отвернулась — смотреть не на что. Лев-Гнев рычит: «Стой!» — Мишка не слышит. Волк-Грустный щёлк воет на весь дом: «Аууууу…» — Мишка не слышит. Ёжик от обиды — иголками в Мишку тычет, а Мишке всё равно. Сова-Стыд-голова сверху шепчет: «Я же говорила, развалится». Глаза от стыда закрыла. Змея-Отвращение-у-ручья шипит: «Фу, фу, фу», — но Мишке самому противно, тошно. Сорока-тревога-трещотка трещит: «А что, если?! А что, если?!» —трещит так, что Черепок раскалывается. Кот-Мурлыка-покой спрыгнул с печи и к кроту в подпол спрятался. Петух-Гордый-дух кричит: «Я главный, я порядок наведу!» — Мишка его перо самоё большое выдернул, Петух замолчал, на крышу к голубке забрался, а голубки-то и нет. Улетела.

Черепок трещит. Звери в панике. Мыша-Душа стоит посередине, не знает, что делать. Смотрит в окно – там голубка возвращается, да не одна…

Сэловей

Прилетел с голубкой Соловей Петя Сэловей. В Черепок не залетел — сел на ветку дерева, что росло напротив. Сел, крылья сложил. Помолчал.

Мишка замер. Лапа в воздухе застыла.

Сэловей спросил тихо, но всем слышно — через окошко, через щели, через трещины:

— Что здесь случилось?

Мыша-Душа вышла на крыльцо:

— Он ломает. Мы не можем остановить.

— А вы пробовали? — спросил Сэловей.

— Мы удивлялись, — сказала Лиса.

— Мы боялись и прятались, — сказал Зайка.

— Мы рычали, — сказал Лев.

— Мы выли, — сказал Волк.

— Мы шептали, — сказала Сова.

— Мы шипели, — сказала Змея.

— Мы трещали, — сказала Сорока.

— Я спрыгнул с печи, — сказал Кот.

— Я кричал, что я главный, — сказал Петух.

— Я улетела, — сказала Голубка.

Из-под полы Крот промолчал.

Сэловей выслушал всех.

— А спросить вы пробовали? — сказал. — Не рычать, не прятаться, не шептать, не шипеть, не трещать, не кричать, не улетать. А просто спросить: «Что с тобой? Тебе больно?»

Звери молчали.

Сэловей посмотрел на Мишку:

— Ты почему ломаешь?

— Не знаю, — Мишка лапу опустил. — Больно. Не знаю, куда деть боль. Она внутри — места нет. Вот и ломаю, чтобы легче стало.

— Легче стало?

— Нет, — Мишка заплакал. — Ещё тяжелее. Но я не умею иначе.

Сэловей кивнул. Не слетел с ветки. Не подлетел. Остался на месте.

— А если попробовать не ломать? — спросил. — А просто сесть. Сказать: «Мне больно». И всё.

— А кто услышит? — Мишка всхлипнул.

— Они, — Сэловей кивнул на Черепок. — Если перестанут бояться.

Мыша-Душа села рядом с Мишкой. Не близко — рядом.

— Мне тоже больно, — сказала она. — Когда ты ломаешь. Но я не хочу, чтобы ты уходил.

Мишка замер.

— Правда? — спросил.

— Правда, — сказала Мыша-Душа.

Лев вышел следом. Сел с другой стороны.

— Я думал, ты враг, — сказал Лев. — А ты просто уставший.

— Я злой, — сказал Мишка.

— Нет, — сказал Лев. — Ты горе. Горе, которое не выплакали. А горе — не зло. Горе — это тяжело.

Один за другим звери выходили на крыльцо. Садились рядом с Мишкой. Кто близко, кто чуть поодаль. Кот лёг на колени, замурлыкал. Ёжик развернулся — чуть-чуть, самую малость, чтобы не уколоть. Волк вздохнул рядом. Сорока не трещала — молчала.

Сэловей смотрел с ветки. Не вмешивался.

— А теперь скажи, — спросил он наконец. — Что болит?

Мишка молчал долго. Потом сказал:

— Всё.

— А по частям? — спросил Сэловей.

Мишка всхлипнул:

— Радость ко мне не приходит. Страх меня бесит. Удивление — не моё. Гнев мной командует. Грусть душит. Обида колется. Стыд сверху давит. Отвращение шипит. Тревога трещит. Спокойствие не лезет. Гордость кричит. Надежда улетела. Крот под полом — и я туда хочу.

— А ты попробуй не хотеть в подпол, — сказал Сэловей. — Посиди здесь. С ними. Не ломай. Просто дыши.

— А если не получится?

— А если не получится — позови. Я на ветке. Я не улетаю.

Мишка поднял голову. Посмотрел на Сэловея.

— Ты всегда здесь?

— Всегда, — сказал Сэловей. — Не внутри — рядом. Как память о том, что можно иначе.

Он помолчал, потом продолжил тихо, но так, что слышал каждый зверь:

— Каждый из вас — не враг другому. Вы говорите друг другу что-то важное. Лягушка-Радость: «Здесь хорошо, оставайся». Зайка-Страх: «Осторожно, опасность». Лев-Гнев: «Мои границы нарушены». Волк-Грусть: «Я потерял что-то важное». Ёжик-Обида: «Меня несправедливо задели». Сова-Стыд: «Я не соответствую своим правилам». Змея-Отвращение: «Это яд, отвернись». Сорока-Тревога: «Проверь, всё ли в порядке». Кот-Покой: «Можно отдохнуть». Петух-Гордость: «Я ценен». Голубка-Надежда: «Утро будет». Крот-Апатия: «Я перегружен, мне нужна остановка».

— А Мишка? — спросила Лиса. — Что говорит Мишка?

— Мишка говорит: «Мне так больно, что я не могу это выносить. Я разрушу всё, лишь бы не чувствовать». Это не зло. Это крик. Информация о том, что боль стала невыносимой. Но если вы научитесь слышать её раньше — Мишке не придётся ломать.

— Как — слышать раньше? — снова спросила Лиса.

— А так, — Сэловей чуть подался вперёд на ветке. — Когда Лягушка прыгает слишком громко — не радуйтесь, а спросите: «Ты чего?» Когда Зайка дрожит без причины — не прячьтесь, а спросите: «Что тебя напугало?» Когда Лев рычит — не бойтесь, а спросите: «Кто нарушил твои границы?» Когда Волк вздыхает — не отворачивайтесь, а сядьте рядом. Когда Ёжик колется — не обижайтесь, а дайте ему время развернуться. Когда Сова шепчет — не давитесь стыдом, а скажите: «Я слышу тебя». Когда Змея шипит — не злитесь, а проверьте: может, и правда рядом дрянь. Когда Сорока трещит — не затыкайте её, а помогите разложить мысли по одной. Когда Кот на печи — ложитесь рядом. Когда Петух кричит — подтвердите: «Ты важен». Когда Голубка улетает — знайте, что она вернётся. Когда Крот зарылся — не тащите его на свет, дайте отдохнуть.

— А когда Мишка ломает? — спросил Лев.

— А когда Мишка ломает — не бегите. Не прячьтесь. Не рычите в ответ. Спросите: «Что случилось? Что болит?» И тогда разрушение отступает. Потому что боль, которую назвали, перестаёт быть монстром. Она становится просто болью. А боль можно вытерпеть. Особенно если ты не один.

Сэловей посмотрел на Мишку. Потом на всех остальных.

— Эмоции — это не враги. Это ваш внутренний язык. Научитесь его понимать — и Мишка не будет ломать. И Черепок не треснет. Потому что вы будете знать, что происходит внутри, ещё до того, как стены пойдут волнами.

Звери молчали.

— А если мы не знаем, как спросить? — тихо спросила Сорока. В первый раз без треска.

— А вы попробуйте, — сказал Сэловей. — Не получится — позовите меня. Я на ветке. Я не улетаю. Но лучше — сами. Потому что это ваш Черепок. Ваши эмоции. Ваша жизнь.

Он взмахнул крыльями. Пересел на другую ветку — ту, откуда был виден каждый угол Черепка.

— А теперь живите. Слушайте друг друга. И себя. И помните: нет плохих эмоций. Есть только информация, которую вы не поняли.

И замолчал.

Звери долго сидели на крыльце. Кто рядом с Мишкой, кто на ступеньках, кто в дверях. Кот мурлыкал. Петух не кричал. Сорока не трещала. Сова не шептала. Змея не шипела. Тишина. Тишина была не страшная, а тёплая.

Мишка всхлипнул в последний раз. Вытер слёзы лапой.

— Тепло, — сказал он. — В первый раз тепло.

Мыша-Душа взяла его за лапу. Не боялась.

— Тогда заходи, — сказала. — Не внутрь — на крыльцо. Будь рядом. Мы не прогоним.

Мишка кивнул. Остался на крыльце. Снаружи, но у самой двери. Черепок больше не шатался.

Сэловей с ветки кивнул Мишке. И улыбнулся. Теперь звери справятся сами. Не сразу. Но справятся.

С тех пор звери живут в Черепке. Каждый при своём деле.

Лягушка свет зажигает — радость приходит и уходит, но её не боятся.

Зайка дверь стережёт — страх не враг, а сторож.

Лиса в окошко глядит — удивление открывает новое.

Лев границы держит — гнев защищает, а не ломает.

Волк тишину хранит — грусть лечит, когда её принимают.

Ёжик память бережёт — обида тает, если дать время.

Сова на чердаке помнит — стыд становится совестью, а не петлёй.

Змея у порога лежит — отвращение не пускает дрянь.

Сорока трещит по одному вопросу — тревога помогает, а не парализует.

Кот на печи мурлычет — покой всегда рядом.

Петух по утрам поёт — гордость поднимает с постели.

Голубка на крыше сидит — надежда не бросает даже в темноте.

Крот в подполе спит — апатия даёт отдых, когда сил нет.

А Мишка — на крыльце. Снаружи, но у самой двери.

Если Мишке становится невыносимо — он стучит лапой. Звери открывают дверь, выходят, садятся рядом. Молчат. Или говорят. Или просто дышат вместе.

И Мишке становится чуть легче. Потому что склонность к разрушению — это не зло. Это боль, которая не нашла слов. А когда она находит слова — разрушение отступает.

Стоит в поле Черепок.

Он ни низок, ни высок.

И всем зверям в нём место есть.

Даже Мишке. Особенно Мишке.

Конец.