[де:КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм. Том 2

Молчание длилось секунд пять. Может, семь. На стрельбище это вечность, в допросной это разминка.

Майор стоял вплотную, и я видел каждую деталь его лица, крупные поры на скулах, нитку лопнувших капилляров на левом крыле носа, седую щетину, пробивающуюся сквозь загар на подбородке.

Вой сирены наконец сдох. Последний хрип, бульканье, тишина. Остался только стук капель пены, падающей с потолка на залитый белой кашей пол, и тихое шипение Шнурка, который вцепился в мою голень и категорически не собирался отцепляться в присутствии такого количества вооружённых людей.

— Докладывай, — сказал майор. Голос негромкий, ровный, из тех, которые не нуждаются в повышении тона, потому что за ними стоит привычка отдавать приказы и не повторять дважды. — Что за цирк с конями и пеной?

Я открыл рот, но Штерн оказался быстрее. Голос полковника прорезал воздух, как циркулярная пила, высокий, звенящий, с той надрывной уверенностью, которая бывает у людей, привыкших, что звание работает лучше аргументов.

— Товарищ майор, это диверсия! — Штерн шагнул вперёд, на ходу одёргивая залепленный пеной халат и пытаясь придать себе вид, хотя бы отдалённо напоминающий начальственный. Получалось скверно. Перекошенные очки с треснувшей линзой и белые хлопья на бровях сильно портили эффект. — Проникновение на режимный объект, захват заложника, саботаж стратегического оборудования! Я требую немедленного ареста. И расстрела на месте. По законам военного времени.

Расстрела. На месте. По законам военного времени. Каждое слово он произносил с нажимом, впечатывая его в воздух, как штамп в документ. Три десятилетия в армии научили меня безошибочно отличать настоящую власть от её имитации. Настоящая власть молчит. Имитация орёт.

Майор даже не повернул головы в его сторону. Смотрел на меня.

— Он лжёт! — голос Алисы прозвучал неожиданно.

Я почувствовал, как она шагнула вперёд, встав чуть впереди и сбоку от меня, в позицию, которую в тактическом учебнике обозначили бы как «крайне невыгодную для прикрытия», а в человеческом словаре назвали бы «храброй до идиотизма».

Девушка подняла голову, глаза вспыхнули возмущением, кулаки невольно сжались, а тело выпрямилось. Голос, хоть и дрожал, но звучал твёрдо, как арматура в бетоне:

— Штерн нарушил регламент содержания фауны, а вместе с ним и закон. Он приказал уничтожить партию живых образцов термическим способом, чтобы скрыть следы незаконных экспериментов перед проверкой Комиссии. Пятьдесят с лишним единиц, не внесённых ни в один реестр. Я готова дать показания под протокол.

Тишина. Только капли пены шлёпали о бетон, как маленькие мокрые метрономы.

Штерн повернулся к ней. Медленно, с тем ледяным спокойствием, которое у некоторых людей наступает после вспышки ярости и которое гораздо опаснее самой ярости. Рот открылся, чтобы сказать что-то, от чего Алиса наверняка побледнела бы ещё сильнее, но майор его опередил:

— Заткнулись. Оба.

Два слова. Произнесённые тем тоном, от которого замолкают не потому, что просят, а потому, что инстинкт самосохранения перехватывает управление речевым аппаратом.

Штерн захлопнул рот. Алиса тоже.

Майор наконец сместил взгляд. С меня на Штерна, мельком, оценивающе.

Взгляд прошёлся по залу, считывая обстановку с цепкостью человека, который привык видеть всё и сразу. Задержался на Алисе, скользнул по распахнутым пустым клеткам на тележке перед заглохшей печью, зацепил открытый проём выгула, откуда тянуло влажным ночным воздухом, и остановился на Шнурке, который шипел на его сапоги с убеждённостью маленького зверя, готового порвать за своего человека всё живое, включая майоров, солдат и Вооружённые Силы Российской Федерации.

Потом взгляд вернулся ко мне:

— А ты кто такой, Рэмбо недоделанный? Откуда вылез?

Хороший вопрос. Я его даже оценил. «Рэмбо» предполагало, что он видит во мне одиночку, играющего в героя. «Недоделанный» уточнило, что герой из меня так себе. Оба наблюдения были справедливыми.

Я опустил пистолет. Медленно, показательно, чтобы двенадцать стволов, направленных на меня, не дёрнулись от резкого движения. Опустил, но не отдал. Сунул за пояс, рукояткой наружу. Видно, доступно, не в руке. Компромисс.

— Тот, кто не даёт жечь казённое имущество, — сказал я. И добавил, глядя ему в глаза: — Товарищ майор.

Звание повисло в воздухе.

Майор прищурился.

Так щурится человек, пытающийся разглядеть что-то на дальней дистанции, когда оптика запотела и свет бьёт в лицо. Я видел, как работает его мозг, как он перебирает файлы, совмещая голос, интонацию, манеру говорить с лицом аватара, которое ему ни о чём не говорило. Молодое, гладкое лицо «Трактора», лишённое шрамов, морщин и загара, которые делали когда-то моё настоящее лицо моим настоящим лицом.

— Рожа у тебя знакомая, — сказал он медленно. Пальцы левой руки потёрли подбородок, и я заметил знакомый жест, привычку, оставшуюся с тех времён, когда подбородок был прикрыт подшлемником и чесался в самый неподходящий момент. — А ну представься, солдат. Полное имя.

— Роман Андреевич Корсак, — сказал я. — Позывной Кучер.

Секунда.

Я считал по привычке. Секунда, в течение которой лицо майора прошло через последовательность выражений, каждое из которых в нормальных обстоятельствах длилось бы минуты, а здесь сменялось, как кадры ускоренной плёнки. Недоверие. Узнавание. Шок. И что-то такое, чему я не подобрал названия и что заставило жёсткие морщины вокруг глаз на мгновение разгладиться, обнажив под командирской бронёй живого человека.

— Мляяя… — выдохнул он. — Рома? Кучер, ты?! Живой?!

Я смотрел на его лицо и пытался совместить то, что видел, с тем, что помнил. Аватар молодил, спрямлял черты, убирал мелкие отметины прожитых лет, но кое-что не менялось. Посадка головы, чуть наклонённая вперёд, бычья, упрямая. Привычка щуриться левым глазом сильнее правого. Тот самый жест, когда пальцы трут подбородок, словно там до сих пор мешает подшлемник. И шрам через бровь, которого раньше не было, но который аватар скопировал с земного тела, как копирует всё, что въелось достаточно глубоко.

Гриша Епифанов. Лейтенант Епифанов, потом старлей, потом капитан. Судан, две тысячи сорок второй, когда песчаная буря накрыла колонну на марше и мы двое суток лежали в бронике, дыша через мокрые тряпки, а песок забивался в каждую щель тела и техники. Ливия, сорок шестой, штурм дворца, когда я снимал растяжки на подходе, а Гриша вёл штурмовую группу по коридорам, и мы встретились на третьем этаже, оба в крови, оба целые, и он протянул мне фляжку с водой, в которой было больше пыли, чем воды, и это была лучшая вода в моей жизни. Потом Сирия, где наши пути разошлись, и я слышал, что его перевели куда-то на восток, на повышение, а дальше военная карусель закрутила каждого по своей орбите.

И вот он стоит передо мной. Моложе, чем должен быть, в чужом теле, как и я, но с теми же глазами, с тем же наклоном головы, с тем же жестом. На другой планете, посреди химической пены и мёртвой печи.

Мир тесен. Вселенная, оказывается, тоже.

Я ухмыльнулся:

— Живее всех живых, товарищ майор. Хотя твои орлы на КПП старались это исправить.

Епифанов качнул головой. Медленно, как бык, который не может решить, злиться ему или смеяться. Улыбка пробилась сквозь суровость, треснула жёсткую маску командирского лица, как первый росток через асфальт. Мелкая, кривая, но настоящая.

— Ну ты даёшь, — сказал он тихо. — Я думал, ты на пенсии. Помидоры растишь.

Епифанов отступил на шаг. Улыбка ушла с лица, втянулась обратно под командирскую маску, как вода в песок. Он повернулся к солдатам и махнул рукой коротким жестом, который в любой армии мира читался одинаково:

— Вольно.

Стволы опустились. Не все разом, а волной, от ближних к дальним, и красные точки лазеров скользнули с моей груди на пол, на стены, погасли. Напряжение в зале просело, как давление в пробитой шине, и я услышал, как кто-то из солдат шумно выдохнул, выпуская воздух, который держал в лёгких с момента, когда вошёл в помещение.

— Каким ветром тебя сюда занесло? — Епифанов потёр переносицу указательным и большим пальцами, жест, который я помнил ещё по Судану, когда он пытался сосредоточиться после двух суток без сна. — Хотя стой, не здесь. Пойдём ко мне.

— Григорий Павлович!

Голос Алисы прозвучал так, будто из неё вырвали предохранительную чеку. Она шагнула вперёд, и на бледном лице горели пятна румянца, яркие, как сигнальные ракеты на фоне белой кожи.

— Вы что, просто так оставите Штерна? Он преступник! Он сжигал живых существ для уничтожения улик! — возмутилась она.

Штерн, стоявший у стены в компании двух солдат, которые его не то чтобы конвоировали, но и не отходили далеко, вздёрнул подбородок. Пена на бровях и сбитые очки придавали ему вид безумного профессора из дешёвого кино, но голос оставался острым, режущим, как скальпель.

— Майор, вы забываетесь. Этот человек проник на режимный объект и напал на старшего офицера. Я буду жаловаться в Центр, — отчеканил Штерн.

Епифанов повернулся к ним. Медленно, всем корпусом, как башня танка, разворачивающая орудие. Лицо стало каменным, без тени улыбки, без тени чего-либо, кроме тяжёлой, давящей усталости человека, которому предстоит принять решение, одинаково паршивое в любом варианте.

— Так, — сказал он. — Лишних динозавров на базе нет?

Пауза. Алиса моргнула.

— Нет, — ответил я. — Убежали в джунгли.

— Нет, — подтвердил Епифанов, кивнув сам себе. — Значит, по документам у Штерна всё чисто. Нет неучтёнки, нет проблемы. Животные живы? Живы. На свободе. Значит, Скворцова довольна. Инцидент исчерпан. Расходимся.

Он уже начал разворачиваться к выходу, когда Алиса сделала то, чего я не ожидал.

— Он работает на Баронов.

Четыре слова. Произнесённые тихо, почти шёпотом, но в помещении с бетонными стенами и остаточным эхом сирены они прозвучали, как выстрел из стартового пистолета. Солдаты, которые уже начали расслабляться, переглянулись. ЧВКшники у стены дёрнулись, как от удара током.

— Он поставляет «Семье» сырьё для наркотиков, — продолжила Алиса, и голос её окреп с каждым словом, набирая плотность и вес, будто она наконец решилась сбросить груз, который таскала на себе слишком долго. — У него здесь, в нижних лабораториях, целый цех. Мутагенные эксперименты, модификация фауны, переработка желёз для синтеза стимуляторов. Я была в карантинном блоке и видела документацию на поставки, которые не проходили ни по одному официальному каналу. Образцы поступали с территорий Баронов и уходили обратно в переработанном виде.

А вот теперь повисла настоящая тишина. И когда это она успела все разглядеть? Или берет Штерна на понт? Умная девочка. Увидела мутирующих дино и сразу все поняла. Выстроила логическую цепочку. Да на такой жениться можно. Кажется, я влюбляюсь.

Я слышал, как Шнурок скребёт когтями по бетону у моей ноги, и больше ничего.

Епифанов застыл. Спина выпрямилась, плечи окаменели, и по тому, как медленно, он повернул голову к Штерну, стало ясно, что внутри этого человека сейчас происходит процесс, результат которого будет крайне неприятен для кого-то в этом зале.

— Штерн, млять, — произнёс он тихо, сквозь зубы, и каждая буква проходила через стиснутые челюсти, как проволока через волочильный станок. — Сука. Я знал, что ты гнида. Чувствовал. Но чтобы с бандитами…

Штерн побледнел. Впервые за всё время, что я его видел, по-настоящему побледнел, и бледность была не от страха, а от понимания, что карточный домик, который он строил, рухнул, причём рухнул не от взрыва, а от одного выдоха маленькой женщины с красными от химии глазами.

— Это клевета, — начал он. — Необоснованные…

— Взять его, — сказал Епифанов. — В карцер. До особого распоряжения.

Двое солдат шагнули к Штерну. И в этот момент ЧВКшники у стены ожили.

Движение было быстрым, натренированным. Руки метнулись к автоматам, которые лежали у их ног, и пальцы почти коснулись цевья, когда ближайший из регулярных бойцов развернул ствол.

— Полковник подчиняется только Научному совету, — голос ЧВКшника звучал ровно, профессионально, без истерики. — Вы не имеете права.

Епифанов повернулся к нему с той неторопливостью, с которой поворачивается человек, для которого угроза стала частью повседневного быта, как утреннее построение или чистка зубов.

— Это моя база, — сказал он, и голос упал на полтона, став глухим, утробным, идущим из груди. — Ещё одно движение, и я положу тут всех. Спишу на попытку бунта. Мордой в пол. Быстро.

Регулярные бойцы взвели затворы. Щелчки раскатились по залу, множественные, синхронные, и этот звук в замкнутом помещении подействовал лучше любых слов. Металлический хор из дюжины автоматов, каждый из которых говорил одно и то же: «Нас больше, и мы не шутим».

Штерн считал. Я видел, как считал. Глаза метались от своих ЧВКшников к регулярным бойцам, от стволов к выходам, от Епифанова ко мне. Арифметика была простой и безжалостной: двое против дюжины, в замкнутом пространстве, без укрытий. Результат предсказуем.

— Спокойно, — сказал он, поднимая руки выше. Голос стал ровным, деловым, будто он выступал на совещании. — Не рыпаться. Майор совершает ошибку, но мы разберёмся в правовом поле.

ЧВКшники опустили руки. Медленно, контролируемо, глядя на Штерна за подтверждением. Он кивнул, и они позволили солдатам завести им руки за спину.

Штерна увели. Последнее, что я увидел, это его затылок с прилипшими хлопьями пены и прямую, несгибаемую спину под грязным халатом. Он шёл, как человек, идущий не в карцер, а на деловую встречу, и эта уверенность в собственной неприкосновенности беспокоила меня больше, чем все его угрозы.

Люди, которые не боятся тюрьмы, знают что-то, чего не знаешь ты.

Епифанов повернулся к Алисе. Лицо снова стало жёстким, рабочим, без следа той мимолётной теплоты, с которой он смотрел на меня минуту назад:

— Скворцова, марш к себе. Пиши объяснительную. Подробно. Всё, что знаешь про схемы Штерна, про поставки, про эксперименты. Даты, имена, номера партий. И чтобы ни слова за пределы базы. Понятно?

Алиса кивнула. Потом развернулась и пошла к выходу, но уже без напряжения и уставшая.

— Пойдём, — сказал Епифанов, хлопнув меня по плечу. Ладонь была тяжёлой и горячей, и шлепок по броне «Трактора» прозвучал, как удар по пустой бочке. — Нам есть о чём поговорить.

Мы двинулись к выходу. Солдаты расступались, пропуская нас, и я чувствовал их взгляды на спине, любопытные, настороженные, оценивающие. Полуторацентнеровый «Трактор», весь в пене и копоти, рядом с командиром базы, который обращался к нему на «ты». Зрелище, надо полагать, занимательное.

Шнурок семенил за мной, стуча когтями по кафелю коридора, вертя головой во все стороны и шипя на каждого, кто оказывался ближе двух метров. Маленький зелёный параноик с хвостом.

Один из солдат, молодой, с курносым лицом и нервными руками, шагнул в сторону, когда Шнурок метнулся мимо его сапога, и замахнулся прикладом:

— Пшёл вон, тварь!

Я перехватил приклад левой рукой. Мягко, без рывка, просто обхватив пальцами «Трактора» стальную трубу подствольника и остановив движение, как останавливают маятник.

— Отставить. Он со мной, — заявил я.

Солдат уставился на мою руку, потом на меня, потом на Шнурка, который из-за моей ноги шипел на него, как закипающий чайник.

Епифанов обернулся. Посмотрел на Шнурка, и брови поехали вверх, медленно, с тем выражением человека, который за свою карьеру видел многое, но динозавра на поводке у старого друга в списке виденного ещё не имел.

— Это ещё что за покемон? — спросил он.

— Трофей, — сказал я. — Ходит за мной по пятам. Пришлось усыновить.

Епифанов хмыкнул. Присел на корточки, разглядывая Шнурка, который в ответ ощетинился, расправил загривковые перья и издал звук, который при большом воображении можно было принять за рычание взрослого хищника. При маленьком воображении это было скорее бурчание рассерженного хомяка.

— Надо же, — сказал Епифанов, выпрямляясь. — Впервые вижу, чтобы троодон вёл себя как дворняга. Ладно, пусть идёт. В таком возрасте он не опасен.

Помолчал секунду и добавил:

— Даже интересно, что из этого выйдет. Зная тебя, Кучер, мы будем все приятно удивлены.

Кабинет майора располагался на втором этаже административного блока и, судя по обстановке, служил ему одновременно рабочим местом, столовой, спальней и, вероятно, кладовой для всего, что не влезло в оружейку.

Железный стол стоял у стены, заваленный картами, папками и пустыми кружками. На стене висела огромная топографическая карта сектора с цветными булавками и нитями, образующими паутину маршрутов, зон ответственности и чьих-то территориальных амбиций.

Рядом стоял сейф, массивный, старый, с вращающимся кодовым замком. Под потолком гудел вентилятор, лениво гоняя тёплый воздух, пахнущий бумагой, оружейным маслом и застарелым табачным дымом.

Шнурок обнюхал каждый угол, чихнул от пыли, забрался на стул у стены и свернулся клубком, обмотав себя хвостом. Янтарные глаза следили за нами из-под полуопущенных век, и через минуту он уснул, вздрагивая во сне. Набегался, наволновался. Я его понимал.

Епифанов открыл сейф, порылся на нижней полке и вытащил мутный стеклянный графин, в котором плескалась жидкость неопределённого цвета, где-то между болотной тиной и застоявшимся чаем. Следом появились два гранёных стакана, из тех, которые пережили развал Союза, три войны и, судя по щербинам на кромке, пару рукопашных схваток.

— «Болотная», — сказал Епифанов, разливая.

Жидкость текла густо, маслянисто, и в воздух поднялся запах, от которого у меня непроизвольно сморщился нос. Грибы, спирт, и что-то ещё, земляное, тяжёлое, словно кто-то настаивал самогон на торфе.

— Местный настой. На грибах и спирте. Гадость редкая, но мозги прочищает лучше водки.

Он придвинул стакан ко мне. Я взял, покрутил в пальцах. Мутная жидкость качнулась, оставив на стекле маслянистый след.

— За встречу, — сказал Епифанов.

Мы выпили.

Ощущение было такое, будто кто-то влил в горло расплавленный свинец, приправленный лесным пожаром. Жидкость обожгла пищевод, рухнула в желудок и взорвалась там тёплой волной, от которой по телу «Трактора» прошла крупная дрожь. Глаза заслезились. Рот наполнился привкусом сырых грибов, хвои и чего-то горького, неидентифицируемого, что, вероятно, было либо ферментом местной флоры, либо медленно действующим ядом.

Я поморщился. Епифанов крякнул и занюхал кулаком, по-солдатски, как нюхали ещё в учебке.

— Ну рассказывай, — он откинулся на стуле, который жалобно скрипнул под его весом. Лицо расслабилось, командирская маска сползла на пару миллиметров, обнажив усталость, которую он прятал весь день. — Ты же не просто так в «расходники» записался. У тебя пенсии хватит на домик в Сочи.

Я крутил стакан в пальцах. Гранёное стекло было тёплым от содержимого и скользким от конденсата. Внутри стакана ещё оставалась капля «Болотной», мутная, как мои перспективы.

— Я за сыном пришёл, Гриша, — обозначил я. — Сашка. Он на «Востоке-5». Связи нет. Он прислал мне сообщение. Я решил сам его вытащить.

Рука Епифанова, наклонявшая графин над вторым стаканом, замерла. Мутная струйка застыла в воздухе, потом сорвалась одинокой каплей, гулко ударившей о дно стакана. Он медленно поставил графин на стол. Аккуратно, точно, как ставят хрупкий предмет, когда руки начинают подрагивать.

Лицо изменилось. Не выражением, выражение осталось тем же, но как-то осело, потяжелело, словно под кожу подложили лишний год. Морщины, которые минуту назад были просто линиями усталости, стали глубже, темнее, и глаза, эти колючие светлые глаза, которые смотрели на меня с тем же весёлым прищуром, что и в суданской пыли, потухли.

Он смотрел на меня. Долго. Тяжело. Так смотрят на человека, которому предстоит услышать то, после чего мир делится на «до» и «после».

— Пей, Рома, — сказал он тихо. — Пей до дна.

Он пододвинул мне полный стакан. Жест был точный, почти нежный, и от этой нежности по позвоночнику прошёл холод, который не имел отношения ни к пене, ни к кондиционеру, ни к ночному воздуху, сочившемуся сквозь неплотно закрытое окно.

— Гриша?

Епифанов сцепил руки на столе. Пальцы побелели в суставах.

— Крепись, брат, — голос стал глухим, далёким, как будто шёл из-за толстой стены. — Тут жопа полная. Нет больше «Востока-5».

Пауза. Секунда. Может, вечность.

— И Сашки твоего… больше нет. Он погиб.

От автора

👑Добро пожаловать в Российскую империю 1978 года!

🎩Боярка в лучших традициях: кланы, сверхспособности, жёсткие драки, укрепление Рода!

🌍В серии уже 14 томов

👉https://author.today/reader/233831