Тётенька с хвостом. Рассказ про Антошкино лето

Каждое утро Антон Петрович сидит на веранде и смотрит, как по дорожке мимо их дома проходят люди. Ещё он при этом слушает, как мама и папа разговаривают, а заодно завтракает.

– Опять не доел кашу, Антошка, -- говорит мама и даёт ему какао. Оно очень красивое и вкусное. Сначала красивое, а потом, когда с него улетит пар, вкусное, особенно без хлеба с маслом.

Антошка удивляется на свои глаза, уши и нос. Они все делают своё дело – нос принюхивается к сладкому запаху, уши всё слышат, а глаза тоже работают. За двоих.

– Когда же ты скосишь траву перед калиткой? – говорит мама папе сердитым голосом. – Всё заросло, перед соседями стыдно.

– Там газонокосилка не пройдет, косой надо, -- оправдывается папа.

– Не-еет! Не надо! – кричит Антошка.

Мама поднимает брови.

-- Это почему же?

– Там же ромашки!

– И правда, -- удивляется мама, бросив взгляд в сторону калитки.

– Так я пошёл за косой? – деловым голосом предлагает папа.

– Не-еет! – кричат ему в ответ два голоса – отчаянный – сына и веселый – жены.

Папа пожимает плечами и преувеличенно покорно говорит:

– Как скажете. Тогда я на рыбалку.

Взрослые ушли по своим важным делам, а Антон продолжает пить какао и считать, сколько людей прошло мимо их калитки с ромашками. Тётя Марина промчалась за молоком к тёте Миле туда и обратно – раз. Потом прошёл сторож в кепке – два. Две большие девчонки – их он пока не знает – три. Что-то мало сегодня, и куда все люди попропали? – думает мальчик.

И тут он увидел тётеньку. Сначала шляпу – белую и ажурную, закрывающую лицо, потом увидел красивое платье на плечах, оно было с пояском. Он захотел, чтобы у мамы было такое же платье, и хотел позвать маму – она всегда зовет папу, когда видит что-то интересное. Но тут он увидел хвост, который плыл вслед за тетенькой, и сердце у него ухнуло куда-то вниз от восторга. Тетенька с хвостом! Хвост был серый с белым, большой и пушистый, загогулиной. Тетя остановилась, и хвост замер. Он таинственно покачался у ромашек, которые высунулись из-за забора, чтобы поговорить с ним, что-то сказал им и поплыл вслед за платьем. Хвостатая тётя пошла в том направлении, куда все ходят, кто к магазину, кто на автобусную остановку, кто на рыбалку, а некоторые просто так.

И с этого утра Антошка стал после каждого завтрака дожидаться эту тётеньку с хвостом. Она появлялась тютелька в тютельку, в одно и то же время, когда отец шел за удочками в сарай, а мама уходила на кухню позвенеть тарелками и чашками. Мальчик смотрел на дорогу и ждал этого чудесного хвоста. И вот они появлялись – тётенька без ног и её хвост. Он плыл над ромашками и травой, иногда переставал плыть и останавливался, а потом опять двигался вперёд, плавно и важно покачиваясь. Потом они исчезали, и он нёс свою чашку на кухню и сам её мыл, чтобы мама не ворчала, что ее задерживают с посудой.

В то утро он вдруг заметил неладное. Сначала у Тёти Марины появилась длинная юбка, которой раньше не было. Потом у сторожа на брюках оказался нашитый карман, он был не серый, как сами брюки, а оранжевый. И ещё у сторожа были ботинки больше, чем у папы, и это настораживало.

Наконец, он понял, в чём дело.

– Ты что это ничего не съел? – спросила мама.

– Не хочу, -- буркнул сын и отвернулся от окна.

– Что такое? Ты не заболел? Дай-ка сюда лоб.

Но он вырвался из маминых рук, выскочил на крыльцо и заметался, потому что ему не хотелось наткнуться в саду на папу и чтобы он увидал, что он ревет, как девчонка, которую укусила оса. Он даже побежал, чтобы никто не видел его слез, и тут на его пути возник рукомойник, и прямо под него он сунул лицо.Потекла вода – по лицу и за воротник. А когда он вытерся рукавом и проморгался, то увидел отца. Отец смотрел на Антошку, на мокроватое лицо и сильно мокрую рубашку, а сам был какой-то виноватый.

– Извини, Антон, мама заставила скосить ромашки. Да они уже почти отцвели.

– Не в них дело, папа.

– Я понимаю. А в чём?

Не мог он рассказать папе про тётеньку с хвостом, и как он плыл и покачивался – ровный, как дуга, сверху серый, снизу белый, не то чтобы пушистый, а шерстистый, его хвост, которого он ждал каждое утро как взрослые ждут кто рыбалки, кто поговорить, кто что.

– Ладно, пойдём рыбу ловить, -- вдруг сказал отец. – Мама разрешила.

После рыбалки у Антошки поднялась температура, и его стали лечить всякой горькой ерундой. Так прошла целая неделя.

В субботу мама сказала:

-- Не понимаю, как я выдержала эту неделю. Он так меня измучил!

Антон слышал это из своей комнаты. Есть он отказался. Мама не стал настаивать, и было видно, что он ей надоел. Может, она хочет, чтобы меня вообще на свете не было? – подумал мальчик. Он подкрался к окну и отодвинул краешек занавески. Скорей бы кончилось это лето! Он взял коробочку с пуговицами и стал раскладывать их на полу. Большая черная пуговица – как его самая злая обида. Рядом поменьше – обиды, злости, несправедливости. Да что это за жизнь! Кашей кормят, как маленького – раз. На рыбалку особое приглашение надо от папы – два. Местные ребята ходят сами по себе, куда хотят, удочки у них самодельные и никакого тихого часа.

Антон решил сбежать. И сбежал. Прямо на реку, где были Колька с Сашкой.

– Привет, Антон, -- сказал ему Колька. – Ты без снасти?

– Отец не даст, трясется над спиннингом.

Сказав это, Антон почувствовал себя, как настоящий предатель. Но было поздно. Он замкнулся, но пацанов это не беспокоило, будто так и надо было себя вести. Он держал удочку Кольки, который решил отдохнуть и сидел на траве.

– Девчонка идет, -- каким-то особым голосом сообщил Коля. Антон повернул голову и увидел девчонку с косой. Девчонка – ничего особенного, у них таких в подготовительной группе несколько штук. Хотя коса у нее и правда длинная, и вид очень гордый. Отчего же у Кольки такой глупый и счастливый вид?

Коля заметил его взгляд и потускнел, будто в нем погасили фонарик. Он отвернулся, потом подошел и забрал удочку у Антона.

– Вали от сюда, малявка.

Несчастный Антошка приплелся домой. Краски вокруг поблекли, стали почти одинаковыми – серыми. Сейчас налетит мама, начнет теребить, выспрашивать, где был, почему не сказал, и так далее. Скучно, как будто едешь на электричке, и тебе по радио объявляют каждую остановку, которую ты и так сам наизусть знаешь. Да, сначала она обрадуется, что он живой, не утонул, потом заметит на нем недостатки, как мокрые ботинки и грязные руки, потом начнет ругать, а потом закипит и обидится. У нее и с папой так. Только папа ее уговаривает, а Антон – никогда. Потому что ему плакать хочется, а нельзя. Заплачешь – скажут, что он маленький. А сейчас еще и могут наказать за то, что ушел и не сказал.

Тут он почувствовал, что от дома пахнет пирогами и еще чем-то съедобным, но противным – наверно, салатом. Этого не хватало – гости пришли! В комнате раздавались голоса – мужской голос поздравлял маму и говорил приятные для мамы слова, а она отвечала фальшивым голосом, которым иногда взрослые хвалят что-нибудь. Они добавляют в голос много чего-то такого. Это бывает, когда в кашу положишь много масла, или подсыплешь украдкой сахару в какао – начинает тошнить рано или поздно.

– Розы! Мои любимые цветы! – сходит с ума мама там, за дверью. Сейчас она пойдет за вазой на веранду! Антошка заметался, как испуганный поросенок, и оказался на веранде. Он прижался к сундуку и натянул на себя край вязаного коврика, покрывающего сундук. Оттуда он увидел мамины ноги и край платья. Ноги и край платья прошли мимо, а за ними шел густой запах духов. Скрипнула дверца старого буфета, противно, будто хотела сделать донос, что Антон прячется у сундука. Недовольно забренчали тарелки, которые отодвинули, чтобы достать вазу. Их стук был похож на стук костей фарфорового скелета, который Антон трогал у соседа Вадика сто лет назад, зимой, в городе. Зашуршал целлофан. Антон выглянул. Мама вскрикнула, уколовшись о шип розового стебля, и сунула палец в рот. А ему не разрешает руки в рот совать, чуть что, рассказывает про червяков. Эх, мама, мама! Невидимый червяк с твоего пальца влез в рот и по горлу полез прямо в желудок, а ты и не заметила.

– Можно? – раздался вежливый голос от двери, и к маминым ногам подошли ноги в штанах и глупых гостевых тапочках. Рядом с мамиными ногами, которые явно гордились своими туфлями на высоком каблуке,эти чужие брюки в тапочках были такими смешными, что Антошка чуть не засмеялся.

– А где же дети? – вкрадчиво сказал мужской голос.

– Дети? Пустяки, они гуляют.

Сейчас он их так напугает!

Но тут вошел папа, и Антошка снова спрятался. Папа позвал дядьку смотреть его газонокосилку, и увел к сараю, а мама ушла с вазой и цветами. Розы бросили у дивана один серый лепесток, а Антон заснул.

Проснулся он от голода и запахов. На кухне никого не оказалось, а на столе стоял накрытый полотенцем горячий рулет. Антон отрезал кусок, откусил, с трудом проглотил. Болело горло и было почему-то обидно. Он с тоской посмотрел из окна на выбритые щеки газонов. Почему все вокруг такое серое, хотя светит солнце? Надо спросить маму. Он решительно направился к столовой, но у двери шаги его замедлились. Он остановился и прислушался. Там что-то булькало, потом звенело. Пьют! Едят! А про ребенка забыли! Сейчас он им покажет! Мальчик побежал в кладовку, сдернул с вешалки старое черное пальто, которого еще прошлым летом почему-то ужасно боялся, поволок его на веранду, где надел, после чего взял из коробки игрушечный автомат.

Дверь открылась, и все сидящие за столом повернули головы. У дяди, который сидел слева от папы, широко открылся рот, полный закуски, у мамы брови взлетели вверх, а у папы сдвинулись. Но сказать никто ничего не успел, потому что карлик в черном пальто, подол которого волочился по полу, в черных карнавальных очках сделал шаг вперед, поднял автомат, навел на стол и срывающимся хриплым голосом произнес: -- Хенде хох!

Папа начал вставать со стула, мама тоже. Дядька закашлялся, остальные гости засмеялись. А Антошка увидел ту самую девчонку с косой. Она сидела между тетей в темно-сером и дядькой в черном. Антошка повернулся и бросился наутек. Его догнали. Он отбивался от папиных и маминых рук, как от врагов и ревел вновь прорезавшимся голосом, слыша папино: “Я тебе покажу, как вести себя! “ и мамино: “Ты что не видишь, у него температура! “ А потом провалился куда-то.

***

– Ой, кто это к нам пришёл? -- сказала тётя Мила, которая зашла к соседям попить чаю с малиновым вареньем. Все дружно посмотрели в окно. Антон тоже вгляделся, и сердце у него горестно сжалось. У калитки стояла та самая тётенька, но она была неинтересной, с ногами и без хвоста.

– Антон, поди открой калитку и впусти человека, -- предложил папа.

– Не пойду, у меня нога болит. И горло опять заболело.

– Антон, делай, что папа велит, -- строгим голосом сказала мама.

И мальчик поплёлся, нарочно заплетаясь ногами и хромая. Вслед тётя Мила сказала, что он у них хороший мальчик, а вот у ее знакомых сын вообще от рук отбился, ничего не делает, ну ни-че-го! Наш тоже от рук отбился, -- сказал папин голос, а мамин сказал: переходный возраст.

Антон смотрел под ноги, когда подошёл к калитке. Он решил быть вежливым, поэтому буркнул:”Здрастьте”, когда отодвигал щеколду.

И вдруг он опять, как тогда, обомлел. Рядом с тетей сидел и смотрел на него удивительный пёс! Он был сам серый, грудь белая, глаза яркие, а из приоткрытой пасти свешивался длинный язык, хитрый такой!

Мальчик и щенок посмотрели друг на друга.

– Вот ты какой, хвост! – сказал Антошка.

– Ой, а я тут голову ломаю, как мне моего щенка назвать! – воскликнула тётя. Тут подошли папа и мама. Папа сказал басом:

-- Такой большой щенок и без имени, нет, я никогда не поверю!

А мама сказала: Здравствуйте.

– Вообще-то он Лондхинсон-Курманди-Роксон Третий, но нельзя же его звать так каждый раз. Но теперь он будет Хвост.

– Ой, как некрасиво! – воскликнула мама. – Какой-то Хвост, фу!

– Мама, ты ничего не понимаешь, - крикнул Антон. – Он Хвост, Хвост он!

А щенок подошёл к нему и лизнул прямо в нос. Он был согласен.

И мир опять стал цветным.