Тетради в клетку и линейку (1984-1997)

Меня часто спрашивают, когда и как я пришел в литературу.

Рано, очень рано, хотя и намного позже, чем в живопись. Два года разницы, когда тебе всего-то три от роду - это очень много. Рисовать я начал с года. Вы скажете, что так "рисуют" все дети - линии, каляки... манипулирование карандашом... Так, да не так. Мой отец был художник. Моя мать была филолог, учитель литературы. Мы жили на севере. Кроме русского, я слышал много других языков: ведь соседи были со всей страны, а в гости к нам часто приходили ханты.

Мама много читала вслух, а отец брал меня в свою мастерскую. Она была в том же доме и подъезде, но не на втором, где жили мы, а на пятом этаже. В такой же, как наша, квартире. Там изумительно пахло красками и был удивительный сказочный свет.

И никого не удивило,что в год я не просто взял карандаш и вывел первую каляку... их не удивило, что я взял кисть и краску. Их не удивило, что с тех пор я рисовал почти все свободное время, не выпуская из рук карандаш, сознательно работая цветом и пятном. А если выпускал - то лишь ради игры с моими ручными крысами (Лариской и Борисом) и собакой, эрдель-терьером Гарси.

А вот что моих родных удивило - что в три года я начал читать. Сам, внезапно и бегло. Хотя до этого мне только показывали буквы и слоги, но специально не учили. И с тех пор мое время поделилось на три части: рисование, чтение и звери.

Когда мне исполнилось девять, мы уже жили в Саратове, и там меня отдали в Художественную Школу. Точнее, жили мы в Энгельсе, это соседний город. А школа была в Саратове. И четыре раза в неделю я ездил туда и обратно на занятия, в переполненном автобусе-межгород.

В девять лет самостоятельно ездить в Саратов в художку, в переполненном едущими на работу/с работы трудолюдтми и наглыми студентами, это было очень трудно. Трудно выдержать час дороги... когда сидя едешь, это в сущности фигня; но сидячее место еще надо ухитриться захватить и удержать против злобных тёток. А когда тебя, маленького, с сиденья согнали (потому что ты один и вступиться некому), и со всех сторон сдавливают (не со зла, просто автобус переполнен и еле закрыл двери), это невыносимо трудно. Стараешься забиться в угол, выставить локти и защищаться... чтобы просто не поломали ребра. Сам собой прокачивается навык битвы за жизнь, за свое личное пространство с превосходящим тебя противником.

Но воевать все равно невыносимо скучно. И надо переключать внимание, чтобы грамотно противостоять. Надо анализировать болевые точки противника, чтобы именно туда направить острое плечо или угол этюдника. А если умостился у окна и от давления чужих потных тел тебя удачно закрывает какой-то добрый человек, открывается шикарный вид на Волгу. Тут она у нас три километра шириной, и всегда разная. Рассветов я пости не виде: всего один год учился в художке в первую смену. Зато почти все закаты были мои. Зимний закат наз трехкиломитровой заснеженной рекой.... это великолепно. До сих пор в моей жизни нет запаха вкуснее, чем запах зимней Волги (и её залесненных островов), снега и масляных красок, которыми пишется быстрый этюд.

И я придумал игру - описывать людей и пейзажи словами. Дело даже не в развлечении. Не в том, что хочется рисовать эту красоту, а красок нет... А в том, что надо отвлечься от ненависти и неприятностей езды стоя в переполненном автобусе. Надо найти положительный момент. Лицо ребенка как бы на уровне жоп и животов. Дышать этим между прочим крайне невкусно.

И я начал играть в игру, которую позже встретил у сэра Артура Конан Дойля - "расскажи про этого человека историю", и во вторую, которую встречал в книгах романтиков 19 века - "опиши пейзаж так, чтобы читатель увидел без фото".

А навык отвоевывания пространства, навык становиться максимально "неудобным", чтобы наглые от меня отодвигались сами или, получив больно, никогда более не пытались отнять у меня моё - постепенно стал автоматическим. Так вырастают иглы и шипы. Так рос во мне мой ирокез.

***

Так я начал тренировать наблюдательность, сторителлинг, взаимодействия, описания и сюжеты. В семь лет я, как положено правильному афинскому мальчику, знал наизусть лично прочитанную Одиссею. В восемь - Дона Кихота Ламанчского, оба тома. К тому времени количество лично прочитанных книг перевалило за три сотни, и далеко не все они были "детские". Кое-что меня бесило, как морали Толстого... кое что нравилось. И только Одиссея была любимой книгой все моё детство. Тексты, начитанные, жили во мне, как жила насмотренность, требуя выхода и реализации. Но если рисовать было можно, то рассказывать - нет. Мои истории никому не нравились.

Я был "неправильная пчела", и естественно делал неправильный мёд. Я и тогда сильно опережал свое время; сейчас я это вижу. Тогда мне было обидно и непонятно.

Вскоре, в 1984 году, я в школе на спор написал свой первый стих. Моя первая учительница не любила меня, возможно, за эту "неправильность", и поэтому мои сочинения и рисунки ей не нравились; она выставляла мне годовые тройки и четверки (даже по рисованию), и даже отказалась дать мне рекомендацию в художественную школу. И маме пришлось покупать характеристику у знакомого завуча из другой школы.

Но с четвертого класса, когда мы перешли к другим учителям, - а одновременно я поступил на учебу и в художку - все изменилось. Теперь по сочинюхам всегда было пять, за счет них я выезжал и на русском языке, поскольку правил не знал и писал сочинения грамотно только за счет начитанности; у меня больше не было проблем с историей и географией, рисованием, а позже и черчением.

Записывать тексты я стал где-то лет в 14, но мало... тогда я учился в ПТУ, самом отмороженном в городе (зато с полным гособеспечением, что было важно для семьи после смерти отца), и там было не до стихов: теперь мне, забитому ботану из интеллигентной семьи, надо было выжить среди люмпенов, и я больше времени проводил в тренажерке, чем с карандашом... но зато хорошо выучил анатомию и русский рок.

В 16-17 я пытался показывать стихи маменьке, был жутко раскритикован за плохие темы и неправильное письмо... и что-то порвал, а что-то забросил. Поэтому раннего удалось отыскать так мало, а то что отыскалось - как раз не блещет креатиностью, и было сохранено за "маме понравилось".

Сейчас я знаю, что уничтоженные стихи уже тогда несли следы актуала, выросшего из рок-текстов и были бы востребованы в поэтсреде, доберись я тогда до неё, как добрался мой оставшийся в Тюмени двоюродный брат, Андрей Шруб. Андрей Манго, сын художника, художник, поэт, музыкант-ударник... отыгравший один репсезон с Летовым, а вообще с группой "Француз и Обормоты и слишком рано покинувший этот мир. Но увы, увы.
Иногда мамы из лучших побуждений задерживают старт своих детей.

Моя мама очень боялась "современной литературы" и "этого ужасного рока".

А мой мир последовательно растил из меня человека, в одиночку противостоящего чему угодно и выживающего везде.

В профлитературу я пришел в 2000 году, когда, будучи двадцатишестилетним аспирантом-рекламщиком, на заказ для ЭКСМО написал свой первый учебник по товароведению, а потом отредактировал и отрецензировал несколько учебников для барист и рекламшиков. А в художественную пришел восемь лет спустя, в 2008 году.

Мне было уже тридцать, когда я выступил со своими стихами и прозой на первом в моей жизни всероссийском поэтическом фестивале "Дебют", и тридцать два, когда в 2010 я стал критиком-редактором объединения "Ноев Ковчег", номинировавшим авторов на "Гумилевский трамвай"...

Это был поздний старт. Мощный, сразу на уровень критика и эксперта, но поздний. Я очень долго развивался независимо от основного течения - и мой авторский стиль оказался слишком оригинальным, чтобы органично вписаться в мейнстрим. Чужеродным, но - при этом признанным на профполе и в фестивальном движении. Потому что никто не мог оспорить тот факт, что я пришел с огромным опытом сравнения и наблюдения, позволяющим оценить российский мейнстрим и "актуальную современную литературу" извне, и с наработанной техникой.

Так вот я и оказался уникальным явлением в современной российской поэзии.

...И да, я до сих пор могу по осанке или форме кисти определить профессию визави.