Тетрадь с Заплаткой, Сюрикеном и Звездой (2002-2007)

В эти годы мне было несколько не до стихов.

Точнее, думалось такое страшное, а болезнь и её последствия были так тяжелы, что получался только крик. Моя аспирантура завершилась ничем: некстати госпитализация на несколько месяцев перед защитой привела к отчислению и увольнению (да, и такое бывает). Может, все еще и обошлось бы... Но у меня было два руководителя: преклонных лет доцент, которому зашита аспиранта только и открывала дорогу к вожделенному почетному профессорству, и ректор ЗооВета. И так случилось, что именно в это время распоряжением губернатора Д.Ф.Аяцкова неугодный ему ректор был снят, а на его место поставили чиновника из губернаторских.

Когда я вышел из госпиталя со своими справками и попытался восстановиться-защититься, мне прямым текстом сказали: «Лично против вас мы ничего не имеем, но вы ведь понимаете, ЧЕЙ вы аспирант?». Да, я понимал. Точно так же как понимал, что доцент не станет биться за меня с новым ректором — не тот человек. Слив меня, он как раз свою титулатуру заработал — уже на следующий год, снова подключившись к ведению чужого аспиранта.

Так из преуспевающего молодого преподавателя, ассистента престижной кафедры престижного вуза, получающего президентскую стипендию и еще имеющего доход от информационного бизнеса, капитана команды Что-Где-Когда, звезды местного телевидения и надежды ВУЗа, выгодной брачной партии я стал... да никем.

Это были годы потери самоуважения, потери любимой работы, желанной карьеры, статуса, сбережений, дохода, здоровья, мечты. Годы понимания что не удастся больше самореализоваться так, как хотел. Что я снова вернулся на ту люмпенскую окраину, с которой начинал путь, к тем самым выпускникам отмороженного ПТУ. Осознания себя навсегда калекой... Первые, самые тяжелые годы жизни моей дочери, годы, во время которых я, вытаскивая её, сам медленно и мучительно выбирался из инвалидности, но проваливался в лютую дисфорию... заново учился дышать и ходить, зарабатывать на жизнь и лечение, но с каждым днем терял желание жить и говорить.

Потом, когда я снова смог ходить, были годы смиренного преподавания в техникуме.

Просто потому, что были нужны деньги, чтобы выжила дочь, и чтобы поддержать хоть как то собственную работоспособность. Моя собственная жизнь в то время для меня была только обузой и бесконечным бессмысленным самурайским подвигом на преодолении.

Сотрудничество с литагентствами по-своему спасло. За пять лет было написано огромное количество книг: научпоп и художки, с полными передачами прав, по жестким срокам (авторский в неделю), под заказ и по смешным ценам... это было полноценное литрабство, как ни называй, но это так. От перегрузок серьезно пострадали глаза и руки. И все же это была посильная работа и еда, и это была стабильность. Спасал купленый на гонорар от первой изданной книжки комп, спасал навык к тайм-менеджменту и умение жить несколько жизней одновременно. Спасала воля, спасала упёртая холодная ненависть к покалечившему меня миру и договор с самим собой: «Умирать пока еше рано. Вот когда дочери исполнится 18, тогда ты получишь право умереть... А пока надо жить, хотя бы минимально сохраняя способность к самобеспечению и самообслуживанию...»

И я считал дни до её восемнадцатилетия.

Так прошли пять лет.